Краски.

      Сколько себя помнил, рисовал Жан всегда.       Без разницы чем и на чем: карандашом на бумаге, углем на стенке, но так… несерьезно, конечно. Или же мог взять ветку неподалеку, на корточки присесть — и вот он уже рисовал чей-то портрет палкой на земле.       Конечно, это было лицо Микасы.       Микаса,                         Микаса,                                           Микаса… — У тебя красивые волосы.       Замялся тогда. Ляпнул дурость какую-то как мальчишка!       Да он им и был — мальчишкой.       Сопляком! Всё с Эреном спорил о всякой ерунде, дрался по любому поводу — знал бы тогда, чем всё закончится, — поддеть его хотел, явно нарочно. Наверное, так юношеская ревность прорывалась?..       Микаса…       Сколько же они прошли… Все вместе. Жан крепко сжал кисть: надави чуть сильнее — и переломится. Зажмурился, прогоняя вон крики, едкие запахи крови, грохот гула…       Пошли против… друга.       Сколько лет прошло, а никто из них не забыл. Да и вряд ли забудут, что тогда произошло и как всё закончилось. Отрубленной головой Эрена.       Измученно откинулся на спинку стула, голову задрал, прикрыл глаза и шершавой ладонью по лицу провел. Мог ли он себе когда-либо представить, что будет сидеть в столице, рисовать маслом на холсте портрет любимой, а окружат его не титаны, а картины на стенах?       Маленькие, средние, большие — разные. Написанные маслом, акварелью, карандашом, пастелью и тушью. Было время, когда на очередной карандаш с блокнотом приходилось раскошеливаться. Теперь же времена иные, более или менее мирные, тихие, скучные.       У капитана своя чайная лавка: старина ушел на покой, сложил аккуратно форму и убрал в ящик. Конни на службе, да, но вон, невесту себе нашел, мать вновь человеком стала. Не жизнь, а малина, если не смотреть на все потери.       Саша…       Армин принял пост главнокомандующего и, как полагается, закрутился волчком со всякими политико-военными вопросами.       Чтобы этот сраный мир сохранить, ради которого они своих положили.       Армин, к слову, Энни предложение сделал.       Вот и Жан тоже остался в Разведке. Только в выходные, когда выдавалась редкая возможность, он закрывался в своей квартирке в Митре. Целую комнату оборудовал под увлечение, которое, как он надеялся, с годами пройдет, но нет же — отдушину в нём нашел.       Студия его была небольшая, но широкое окно до самого потолка с видом во внутренний двор обманчиво растягивало пространство, воздуха добавляло. Свет дневной прекрасно ложился, очаровывал и успокаивал.       Жан встал, прошуршал устало до красок, открыл плетеную корзинку и застыл.       «Красный закончился». — Вот, блять, — навис над столешницей, крепко зажмурился.       «Именно, блять, красный».       Цвет крови, войны.       Скривился, начал раздражаться, и мысли о былом накрыли внезапно. В этом крохотном месте стойко воняло краской, а он всё равно чувствовал запах металла, пороха, титаньих туш. Тряхнул головой, отгоняя наваждение.       Бесполезно.       Рухнул безвольно на стул, схватился за голову, до сих пор сжимая тонкую запачканную кисть. Упер пустой взгляд в пол: никогда это, блять, не пройдет, как бы он себе ни врал.       Война закончилась, но не в голове.       А за окном гуляло солнце, лучи ласкали замаранный красками пол.       Скрипнула дверь, и послышались тихие, робкие шаги.       Микаса пришла.       Жан вскинул голову, посмотрел в её сторону и, кажется, напугал своим беспокойством: Микаса настороженно застыла. Она тоже изменилась. Волосы отрастила и теперь в хвост собирала, штаны сменила на юбку, стала чаще улыбаться.       Качнулась на месте, сняла с плеча длинный ремешок почтальонки, двинулась к нему приглушенными шагами. Дневной свет, словно искусный художник, аккуратно мазнул по щеке, румянец подсветил.       На ходу отложила сумку на заставленный стол у окна. — Жан? — и он встал, как по приказу, отодвинул в сторону стул. — Всё хорошо?       Подошла ближе. Теплая ладонь ласково легла на его скулу и прошлаcь вниз до самой щетины. Он терялся каждый раз от ее нежных касаний, не верил, что Микаса и вправду может просто так подойти и погладить, обнять, поцеловать. Святая Мария, неужели это и вправду она, его Микаса?.. — Ты… рано, — замялся под её встревоженным взглядом. — Обещала после обеда. — Да… Вышло вернуться пораньше.       Скользнула глазами по щеке, поправила воротник рубашки и вновь посмотрела ему в лицо. Мило улыбнулась уголком губ и пальцем провела у него над бровью. Жан нахмурился. — Измазался, — показала след голубой краски на кончике пальца. — Как обычно. — Капитан бы шкуру спустил, если бы я форму замарал и к нему явился.       Усмешка вышла сдавленной, заметно неловкой и с тревожным послевкусием. Микаса согласно хмыкнула и прижалась к его груди. — Эй, ты чего? — Жан развел руки от неожиданности. — Испачкаешься же. Я весь в краске.       Хотелось положить ладони ей на плечи, заботливо отодвинуть, но пальцы, кисти — всё было пятнистое, разномастное. Не хотелось её пачкать, а он весь извозился, как та птица красочная, как её там?.. Точно! Попугай! — Всё равно. Я хочу чувствовать…       Прижалась теснее, тяжело вздохнула и закончила: — …Твоё сердце.       Стук под ребрами — доказательство жизни.       Жан покорно свесил руки по швам. Склонил голову на чернявую макушку, уголки губ опустились, и он выдохнул. Тяжело, болезненно, опустошенно.       Микаса опять плакала. Скоро тот самый день, когда… Не стало Эрена.       Когда человечество одержало победу. — Обними меня.       Прохрипела ему в плечо, но Микасе не стоило даже заканчивать свою короткую просьбу. Обнял крепко, горячо, так, чтобы навсегда. Поцеловал в макушку и задержался, зажмурился. Сжал любимую ещё крепче, до скрипа одежды. Микаса сильная: она не сломается в железных объятиях. Вцепилась в районе лопаток в трещавшую рубашку. — Ты не одна, Микаса. Эрен не хотел бы, чтобы ты плакала.       Содрогнулась, подняла голову. Они встретились взглядами: в глазах Жана отразились сожаление, глубокое понимание и безразмерная любовь. Микаса смотрела ласково, не пропуская ни одну морщинку или пятнышко — находила очередной мазок краски на лице. Убрала ладони с его спины, опустила тонкие пальцы на пуговицы, но раздевать его не спешила: так, крутила себе в успокоение.       Но Жан-то знал все её скромные намёки, извилистые дорожки и молчаливые желания.       Нагнулся и поцеловал.       Микаса крепко сжала пуговицу. Послышался треск: оторвалась. Эмоции нахлынули и затянули с головой. Одной рукой Жан притянул Микасу как можно ближе к себе, словно пытался утянуть в самое сердце, а другую нежно положил на щеку.       Она же отчаянно тянула Жана на себя. Поцелуй — признание Жана: он никогда ее не оставит, всегда будет рядом. Губы о губы — благодарность: тихая, настоящая, честная. Всю любовь вложил, распирающую изнутри. Глотали спасительно воздух и снова уходили в чувства, углубляли поцелуй, ближе друг к другу прижимались, будто боялись потерять.       Отстранился. Микаса судорожно вздохнула, подняла на него глаза. Красные…       Жан мучился и умирал каждый раз, когда видел её боль. Он бы забрал все терзания Микасы, всю сжирающую заживо скорбь. Сдвинул брови, лизнул страдальческим взглядом по скуле. Её мягкие локоны приятно касались его грубых рук, красиво ложились, как мазки краски на полотне. Большим пальцем Жан обвел розовый шрам, и Микаса крепко зажмурилась, отвернулась, и он понял: убрал ладонь. Но вдруг его кисть перехватили и вернули обратно. — Не уходи, — жалобно прошептала, — пожалуйста.       Разве он себе позволит? — Не уйду.       Это едва промелькнувшее беспокойство вселило в него еще больше уверенности о правильности его мыслей и желании оберегать Микасу. Ведь Микаса всегда кого-то оберегала и защищала… Кого-то вроде Эрена. Теперь же она перестала бежать и разрешила самой себе взглянуть на мир иначе, заметила Жана и его неистовое желание сберечь уже её.       Спасибо, Эрен…       Жан неожиданно подхватил Микасу под юбку, усадил на себя, и она надежно обвила его ногами, руки за шею завела. В её глазах не было слез, но зато плескались удивление, какая-то тихая радость, отчего уголки ее губ приподнялись. Их тела прижались друг к другу, голые ноги заключили Жана в кольцо, и теперь он смотрел на неё снизу вверх и видел…       Насколько же она была прекрасна. — Никуда я не уйду, если ты не захочешь.       Микаса ловила каждое его слово, и щеки успели заметно порозоветь. — Не захочу.       Сказала это и страстно впилась в его губы. Жан лишь на секунду опешил, а потом, распаляясь еще больше от ее глухих стонов, мокрых поцелуев и ласковых пальцев в волосах, осторожно понес Микасу в сторону стола. Язык к языку — бессловесная любовь. Есть только касания пальцев, страстные поцелуи, прикрытые глаза, жар возбуждения и тягучее желание перейти к большему, интимному.       Жан грубо смахнул завал: кисти, скрученные тюбики, салфетки, карандаши и всё остальное полетело на пол. Усадил разгоряченную Микасу на стол, раздвинул ласково её стройные ноги, взял под бедра и одним движением резко придвинул к краю. Микаса громко вздохнула. Навис над ней, заставляя откинуться назад. — Микаса…       Прохрипел, глазами прошелся по её милым порозовевшим щекам, зацелованным пухлым губам, по угольным локонам, упавшим на глаза. Она смотрела пьяно, с желанием, и поверхностно дышала. Он не верил и, наверное, никогда бы не смог до конца поверить в то, что Микаса Аккерман всё же стала его. Возможно, не вся и вряд ли она полюбит его так же, как её любил Жан, но она ему доверилась и осталась. С ним.       Микаса подвинулась вперед и протянула одну руку навстречу, с нежностью положила ладонь на его щеку. Огладила, смотря прямо в глаза, мягко улыбнулась и чуть голову набок склонила. Жан в наслаждении прикрыл глаза, щетиной потерся о её теплую руку, выдохнул.       Микаса… — Ой!       Жан распахнул глаза и увидел испуг на её лице, но не прошло и секунды, как страх слетел вуалью вниз, и внезапная неловкость от смеха накатила на Микасу. Она отдернула руку и тыльной стороной ладони прикрыла веселую улыбку, словно старалась смех удавить, только получалось у неё из рук вон плохо. — Жан, прости, — всё смеялась она. — Я не заметила.       И вот тогда он разглядел: все пальцы Микасы были запачканы краской. Жан нахмурился, потер костяшками щеку, которой касалась Микаса, и поднес к глазам: та же краска… — Извини… — Сильно, что ли? — уточнил со сквозившей досадой, а она хихикнула и крепко зажмурилась. «Да».       Жан поверженно повесил голову. Только Микаса притихла, обеспокоенно окликнула его: — Жан? Ты чего?       Поднял взгляд: в глазах заплясали задорные огоньки. Он нагнулся к ней поближе. Микаса словно и не смеялась — веселье всё куда-то смылось, — ближе к столу опустилась, пока Жан настойчиво сокращал расстояние между ними. Остановился — Микаса хлопнула глазами. Ухмыльнулся коварно, и не успела она опомниться, как он прильнул своей щекой к её щеке и потерся. Микаса вновь разразилась смехом, легла на стол и запустила юркие пальцы в его волосы. Он всё елозил щекой по её, мягкой; она же, надежно сцепив ноги за его спиной, волосы трепала и смеялась, смеялась, смеялась!..       Пусть она всегда смеется.       Пожалуйста. — Жан! Ну, Жан! Прекрати! Мне щекотно… Агх!       Вдохнула воздух всеми легкими, когда Жан неожиданно поцеловал чувствительную ложбинку за ухом. Лизнул шею, подарил короткий и страстный поцелуй там, где бьется жилка. Руки Жана зажили своей жизнью с единственной целью: принести как можно больше удовольствия Микасе. Ладонь заскользила от колена по бедру, задрав юбку неприлично высоко, другая со страстью сжала упругую грудь.       Пальцы принялись расстегивать мелкие бусины на кремовой блузке с россыпью разноцветных клякс. Им обоим было всё равно на то, насколько они замарались: это — всего лишь краски, яркие цвета в их новой чистой жизни.       Они добавят зеленого, голубого, желтого и оранжевого.       Жизнь будет яркой, красочной, насыщенной, как самый лучший день.       Жан позаботится об этом ради неё и её улыбки.       Потому что… — Я люблю тебя…       Прошептал, поцеловал в мочку уха, прикусил дразняще и отпрянул. Посмотрел на неё сквозь пелену чувств и увидел нежный взгляд, правда, с толикой грусти по краям в виде навернувшихся слезинок. Засмотрелся на любимые приоткрытые губы, тонкую шею и острые ключицы. — …Микаса. Знай, что я люблю тебя и всегда буду любить.       Она смущенно отвела взгляд, смахнув ресницами влагу. Привстала, вынудив Жана отступить. Он до сих пор одной рукой поглаживал ее голое бедро, рисовал пальцами круги на белой коже. На лице Микасы расползлось голубое пятно краски, задевшее черные волосы. На одежде рассеялись цветастые пятна, на голой ноге разлился желтый. Жан был уверен, что и он выглядел не менее радужно. — Спасибо, Жан.       Потянулась к нему, ладони на щеки положила и поцеловала. Не полюбила бы она его так, как любила Эрена — до сих пор, — но Жан и не просил. Он и не думал на неё давить. Жан хотел Микасе только дарить: заботу, понимание, поддержку, любовь. — Ты собираешься меня сегодня раздевать? Или придется самой?       Отпрянула и бровь приподняла. — Ты знаешь, — Жан резво стянул с неё испорченную кофту, усмехнулся, — это будет наш первый секс в мастерской.       Откинул назад, продолжил медленно расстегивать бусины на блузке, а Микаса вожделенно смотрела на него, губы облизывала. — Ты рад?       Жан остановился, серьезно взглянул на неё. — Я всегда тебе рад, Микаса.       Вся в краске, возбужденная и улыбающаяся — ему ужасно нравилась такая Микаса! — Извозимся, как малые дети? — Хочешь поиграть в грязную девочку?       Последняя бусинка выскользнула из петель, и блузка скатилась по плечам Микасы на стол. — Хочу устроить бардак.       Жан тяжело сглотнул: Микаса сидела перед ним, полуобнаженная и предлагавшая безрассудную затею. Впился жадно в её губы, сжал в порыве белоснежное бедро, а она ответила так же пылко, напористо. Пальцами одной руки полезла к его пуговицам, но Жан вдруг прохрипел ей в губы: — Рви нахуй.       И она порвала: схватилась за грудки и со всей силы дернула. Пуговицы звонко полетели, ткань характерно треснула. Жан торопливо стянул рубашку и отбросил не глядя. Обнял Микасу, и ловкие пальцы без проблем нашли заветные крючки, расстегнули. Бретельки скатились по коже, и Микаса резким движением сняла и откинула в сторону белье. Сейчас для неё на первом месте были губы Жана, к которым она так отчаянно тянулась, злилась и рычала, когда тот уходил вновь к её шее и дальше вниз — к ключицам. Микаса хваталась за стол, за Жана, натягивала его волосы и задыхалась от жарких стонов. Жан целовал, лизал, прикусывал и гладил — любил. Спустился к округлым грудям: хищно сжал, гортанно зарычал и смял еще сильнее. Целуя и посасывая сосок на одной, приятно — как она любит — оттягивал на второй.       Ему её мало. Ему надо ещё.       Тело Микасы — произведение искусства. Картина. Такое же крепкое, как во время службы в Разведке, подтянутое, сильное, но с дико соблазнительными округлостями. Исполосованная картина. Проклятье Имир стерло с Жана все шрамы и страшные рубцы, но её сила Богини обошла стороной…       Сувенир. Доказательство прошедшей бойни.       Под грудью один, заметный сбоку, на ребрах. Пресс — в россыпи старых царапин. Руки очертили тонкие полоски, а спина — усыпана тусклыми порезами.       Они не портили Микасу: они делали Микасу собой. Это часть её — это она. — Жан…       Прижала его голову к своей мягкой груди, глаза в истоме прикрыла, но всё равно любопытно поглядывала, смущенно косилась. Закусила губу. Стянула ленту с волос — распустила, зачесала измазанными в краске пальцами волосы назад. Чуть вспотела и очень сильно потекла. — П-подожди, — засуетился, оторвался от нее, а она лишь осоловело проследила за его руками.       На широком подоконнике по обычаю стоял глиняный кувшин, а рядом с ним — стакан и сложенное махровое полотенце для рук. Чистое. Жан крепко взялся за кувшин, полотенце схватил и от души смочил, чуть ли не всю воду вылив. Руки обтер — всю краску смыл, — отложил на край и вновь с жадностью прильнул к любимым губам. Микаса тут же обхватила его щеки, вплотную прижалась к нему, будто надеясь забраться в самое сердце.       Забавно: Микаса давно поселилась в нём и навела там свои порядки.       Незаметно Жан скользнул ладонями к её ногам, дальше повел и коснулся большим пальцем кромки белья, еще чуть двинулся — и вот он на положенном месте: Микаса судорожно вздохнула, стоило ему немного надавить. Спустись Жан на колени, то она содрогнулась бы в ожидании горячего и тягучего удовольствия от одного только его дыхания. Подцепил двумя пальцами белье, не отрываясь от ласк по внутренней части бедра, потянул вниз. Микаса согнула ноги в коленях, а Жан почти всю её раздел: только шоколадная юбка осталась. Положил ноги Микасы себе на плечи и почувствовал: она всем телом напряглась — предвкушала, затаив дыхание.       Прижался к её губам… Но к другим.       Он художник, она — его холст. Мазок сверху вниз, и Микаса напрягла плечи, откинула со стоном голову, а теперь снизу вверх — и вот она вцепилась в край стола. Пальцы ее другой руки давно перебирали волосы Жана, стягивали и приглаживали на затылке, пачкали в пестрых красках. Жан лизал, целовал, посасывал и чувствовал, как по его подбородку стекала смазка. Его язык наводил круги, ласкал, дразнил, замедлялся и ускорялся в момент, когда Микаса скручивалась и затихала.       А потом она вновь откидывала голову назад в протяжном стоне.       Жан сам давно сходил с ума: штаны распирало только так. Но он игнорировал свои желания, оттягивал момент. Вот он ввел в Микасу сначала один, затем — второй палец. Жарко, тесно, мокро. Согнул, нашел ту самую точку. Микаса содрогалась, часто дышала, звала его и просила: — Ещё… Жан, ещё… Быстрее…       В один момент Микаса громко вскрикнула, и он отпрянул, как только утихла дрожь в ее ногах. Вытер подбородок ладонью, поднял на нее глаза, а она вся была запыхавшаяся и смотрела на него пьяно. Жан поднялся на ноги, а Микаса его к себе ближе поманила и провела дрожащими пальцами по часто вздымавшейся от возбуждения груди. — Ты, — зашептал он, — прекрасно выглядишь.       Усмехнулась, отвернулась — Жан проследил за ней. Микаса положила ладонь на палитру со свежей краской, провела несколько раз. Кинула на Жана игривый взгляд: он догадался, всё понял, что его ждет. — Засранка.       Прильнула к нему, испачкала с особым наслаждением его грудь, легким взмахом мазнула крепкий пресс. Микаса развеселилась — он тоже, но у обоих в глазах горели похотливые огоньки. Жан схватил, не глядя, первый тюбик из корзинки, выдавил на ладонь, не замечая протестующие возгласы любимой: — Это нечестно! Жан, ты переводишь краску! Стой!.. Эй, подожди!       Смехом заливалась, отворачивалась, а он целовал ее, куда попадал, и измазывал в виноградной краске. Провел по шее, по плечам, вниз по рукам, обвел пышную грудь и по ребрам к юбке: — Мы кое-что забыли снять, — усмехнулся, кладя ладони на затянутый пояс. — На тебе еще штаны.       Заметила. Жан легко ухмыльнулся и поцеловал Микасу в губы: без языка, но с тягучей сладостью. — Ты, — принялся снимать штаны, — права. Сейчас исправлю!       Армейская выправка дала о себе знать: Жан разделся практически мгновенно. Микаса захихикала и потянулась развязывать пояс на юбке, но ладонь Жана накрыла вдруг ее руки, нежно сжала. — Можно мне? — Конечно, — потянулась и поцеловала в шею.       Её понесло: Микаса и не думала останавливаться, отрываться. Губы страстно целовали Жана в шею, пальцы оглаживали его плечи, натренированную грудь. Жан стиснул зубы, всё равно пропуская хриплые вздохи, и сам не понял, как развязал тугой узел на пояснице. Микаса его дурманила. Юбка поверженно рухнула на пол и вот… Они оба голые. Друг перед другом.       Им нечего скрывать.       Они будут друг друга любить. — Микаса…       Выдохнул ей на ухо, прижал крепко-крепко, боясь потерять. Кожа её была бархатной, горячей, а волосы пахли букетом полевых цветов. Жан по-настоящему наслаждался и терялся, ничего не замечал, когда рядом с ним была нагая Микаса.       Жан сжал чистой рукой твердый член, направил головку внутрь и осторожно вошел. Опять ноги Микасы захватили его в кольцо, а сама она с жаром выдохнула ему в губы, обняла за шею, с нежностью пробежалась пальцами по его затылку. Жан любовно огладил бедра, посмотрел на неё из-под полуопущенных ресниц: Микаса жмурилась, сладко закусывала губу и стонала, возбуждающе стонала. Испарина появилась на её лице, и Жан убрал мешающие прядки с ее глаз за ухо и потянулся украсть еще один поцелуй. Но она не могла: утопала в наслаждении, глотала воздух и только легонько, но обжигающе касалась своими губами его. — Сильнее…       Прошептала, и Жан, услышав желание, подтянул ее бедра ближе к себе, еще глубже вошел — Микаса довольно промычала и уткнулась ему в плечо. Жан придерживал ее спину и надежно держал под ногу, набирал обороты, целовал, утопал. Становилось всё жарче, Микаса стонала всё громче и громче — переходила на крик. Хваталась за его плечи, царапала спину, спасительно цеплялась за руки. Её грудь терлась об его тело: сейчас она была ближе, чем когда-либо в его мечтах.       Их тела сливались в одно, скользили и смешивались красками на палитре: казалось, что все цвета мира отпечатались на них.       Не в силах больше держаться, Микаса откинулась назад, позволила себе улечься на стол. Жан навис над ней: какая же она красивая…       Её груди будоражаще ходили от каждого его толчка, Микаса под ним извивалась, ртом воздух глотала, глаза закатывала и смущенно прикрывал тыльной стороной ладони лицо. Иногда кулак кусала и хваталась за всё, что попадалось под руки. Она — голая, измазанная во всех цветах радуги под ним — растворялась в чувствах. Жану не верилось до сих пор, и ему было хорошо уже от одного простого осознания, что Микасе до одури приятно от его рук, языка, поцелуев, от их секса.       В ней жарко, узко, мокро — маняще. Не хотелось выходить. Никогда. Стиснул зубы, весь напрягся, мысли пустил в разгул. Он готов был кончить хоть сейчас, и, словно чувствуя границы его выдержки, Микаса лишь сильнее сжималась и громче стонала. Выгибалась под ним, сильнее утягивая Жана в головокружительный круговорот истинной эйфории.       Прильнул губами к ее шее, пальцами скользнул к клитору, руку на бедре сжал. Лессировка любовью. Микаса давно разодрала его спину, откровенно потерялась, а внутри совсем сжалась.       Скоро.       Жан толкнулся сильнее, напористее. Знал, как она любила: ритмично, резко, глубоко. Микасе нравилось, когда он то набирал скорость, то замедлялся, то почти выходил и входил обратно, во всю длину. — Я… Я… Я сей-час… Жан!       Поймал судорожный вздох, скользнувший по нижней губе, и Микаса вся напряглась. Ногти впились в кожу под лопатками, но Жан даже не поморщился: разве это боль? Микаса крепко зажмурилась, а потом черты ее лица смягчились. Он еще пару раз толкнулся, и она вдруг вспыхнула с протяжным стоном на острие наслаждения. — Микаса…       Забрызгал ей живот и чуть не рухнул сверху — в последний момент удержался, схватившись за деревянный стол. Потянулся к тряпке на столе, но матернулся и одернул руку: та для кистей и вся замаранная. Нагнулся, поднял свою рубашку и бережно вытер сперму. Микаса приходила в себя, вспотевшие волосы устало зачесывала назад, головой немного крутила. — Иди ко мне.       Протянула руку, и их пальцы переплелись. Жан нагнулся, поцеловал её в лоб, заглянул в глаза. Они, застыв, томно смотрели друг на друга и тяжело дышали. Мир замер на мгновенье. Микаса приблизилась и с любовью поцеловала в губы. — Как ты? — Я в порядке, — выдохнула, кончиками пальцев прошлась по его руке, обвела у локтя. — А ты? — Лучше некуда.       Усмехнулся, положил голову ей на грудь, и ее тонкие пальцы тут же вплелись в его волосы. Микаса ласково, заботливо перебирала пряди, а он слушал, как бьется её сердце. Живая. Родная. Любимая.       Их пальцы были сцеплены в крепкий замок — он будет рядом с ней и всегда за неё. — Я кое-что купила тебе. — В смысле?       Жан в изумлении отпрянул: вот это новости. Не просил и не нужно ему ничего. Он, Жан, обо всём бы и сам позаботился.       Рука Микасы потянулась к чудом не упавшей сумке на краю. Раскрыла и вытащила оттуда жирный тюбик краски. Передала ему. — У тебя красный закончился.       «Красный».       Кивнула на мольберт — Жан проследил: там её энный по счету портрет. Микаса стала его музой невольно, но навечно. Раньше Жан смущался, а теперь даже скрывать не пытался: ну и пусть знает она или все сразу. Главное, что он честен с собой и с ней. — А ты внимательная, — перевел на неё взгляд, улыбнулся. — Спасибо.       Красный — цвет любви, судьбы, Микасы.       Она приподнялась, села и подарила ему долгий поцелуй в щёку. — И тебе спасибо.       С любовью обняла его, перемазанного, точно небрежно изрисованный холст. Какая самоирония… Но вот она всегда была шедевром — картина! Жан прижал Микасу в ответ, поцеловал в макушку и случайно скользнул взглядом в сторону раскрытой сумки.       Аккуратно сложенным, в ней лежал красный шарф.