Возвращаясь в Хоупленд

Послеполуденный свет разделил окружавшее их пространство надвое. Ваш и Николас оставались на светлой стороне, к которой приближалась граница темноты. Было очень тихо – никогда так не было с детьми. Николасу стало не по себе. Он выглянул наружу, в ясный день, где время продолжало свой ход. Но приют ощущался застывшим, брошенным, воображаемым альтернативным пространством, где оставались лишь он и Ваш. – Вульфвуд. У меня есть одна просьба. – Какая? – У нас есть несколько часов до их возвращения, так ведь? – Хм-м. – Проведи их со мной. – …Я и так с тобой, тонгари. Николас задержал дыхание, ощущая сигаретный вкус на языке, напоминающий о том, что всё реально. Ваш покачал головой. По его лицу скользнула тень, мелькнуло что-то подобное разочарованию, но быстро сменилось обычной улыбкой, прежней, изломанной. – Я не очень хорош в человеческих взаимоотношениях, – пробормотал он. – Может, я что-то неверно понял, прости если так. Что-то опасное прошло совсем рядом, но миновало. Николас выдохнул. С облегчением, как ему показалось. Не с разочарованием. Не с ним. Точно нет. Ваш вновь коснулся клавиш, наигрывая какую-то простую гамму. – Когда ты был ребёнком, рос здесь, ты чувствовал себя любимым? – спросил Ваш. Хотя ответ был очевидным, Николас колебался. Он не уверен, что в долгой жизни Ваша был период, когда бы он чувствовал себя любимым. Николасу не хотелось спровоцировать нежелательное сравнение, которое напомнило бы Вашу о чём-нибудь неприятном. Но жизнь Ваша состояла из горестей, всё его тело было одной большой раной. И делать вид, будто это не так, казалось глупым и лицемерным. – Да, – ответил Николас. Ваш улыбнулся. – А сейчас чувствуешь? – …Да. Сказав это, Николас на секунду задержал дыхание, боясь потревожить истину нечаянным непрошенным «но». «На самом деле – да», – впервые за долгое время Николас в чём-то был уверен наверняка. – Рад за тебя, – сказал ему Ваш. Он улыбнулся Николасу, так что у того внутри всё сжалось, и где было что-то, осталось ничего, всё рухнуло вниз, в распахнувшуюся бездну. – Разве у тебя нет места, которое ты мог бы назвать домом? – в свою очередь задал вопрос Николас, чувствуя, что очень сильно нуждается в положительном ответе. – Есть, – кивнул Ваш. – Его буквально так и называют – «Дом». Наверное, мы можем заглянуть туда по дороге. – К тебе домой? – Ага. Почему нет? Я узнал твою семью, ты познакомишься с моей. Там есть человек, который может починить мой протез. Ты на него, кстати, чем-то похож. Такой же угрюмый и ворчливый. Ваш, очевидно, дразнил его, но Николас сам себе удивился: это ощущалось так правильно. – Я вовсе не всегда угрюмый и ворчливый, – угрюмо и ворчливо отозвался он. – И угадай, почему я такой в последнее время? – Знаю-знаю, конечно, – рассмеялся Ваш. – Но это твой выбор, быть таким. – Я не выбирал. Ваш просто взглянул на Николаса, ничего не сказав, но многозначительно улыбнувшись одними глазами. Николас действительно не выбирал. Но если бы ему дали шанс выбрать, пожалуй, он бы сделал это без колебаний. Между двумя сторонами. Между двумя встречами. Между солнцем и луной. Он точно знал, что предпочёл бы. …Так почему он колеблется теперь? – Я думал, что люди проще к этому относятся, – тихо сказал Ваш. – Я думал, ты не из тех, кто усложняет. – … – Нам обоим это нужно, разве нет? Николас уже просто не мог прислушиваться к внутреннему голосу. – Боже, тонгари, не заставляй меня разгадывать твои ребусы. Ваш поднялся, сделал шаг к Николасу из тьмы, что уже накрыла пианолу, поймав солнечный луч прямо на своё лицо. Его глаза стали ещё ярче, но Николас не успел рассмотреть мелькнувший в них узор – Ваш сократил расстояние между ними единым неуловимым движением, не обнял, но спрятал лицо на его плече. От него веяло холодом, хотя кончики торчащих ушей пламенели ярко-алым. – Ты холодный, – пробормотал Николас. – А ты тёплый, – ответил Ваш. – И мне поэтому очень хочется, чтобы ты меня не отталкивал. Позади Николаса – подоконник, а за ним стены и скалы, и никого вокруг – некуда бежать. Но уже и не хотелось. – Твои последние слова? – «Пожалуйста, мы ещё можем договориться», – не своим голосом ответил Ваш. Его смешок щекоткой тронул шею Николаса. – Я много раз репетировал, знаешь. Николас вдохнул в себя воздух и выдохнул, тронув дыханием волосы Ваша. Чёрт, ладно, в конце концов, почему нет? Николас обнял Ваша за талию, подался ему навстречу, тесно прижимаясь. Ваш тихо охнул и медленно, очень медленно, поднял лицо. Николас задел его щеку носом, вдыхая запах и последовал за дыханием, что вырывалось через приоткрытые губы Ваша, накрыл их своими. Коснулся, исследовал, поцеловал верхнюю, тронул нижнюю – Ваш повторял за ним, в том же ритме. И из головы ушли все мысли, когда Николас осознал, что происходит. Что уже происходило какое-то время, ещё до того, как они это осознали. Просто ещё один миг, разделивший его жизнь на «до» и «после». Но в этот раз – он не был трагичным. Он бы остановился, чтобы отдышаться, привести мысли в порядок, прежде чем сделать следующий шаг. Но Ваш ему не позволил. Тянул за собой и в неукротимом движении стёрлись границы. Ни слова о любви, но на языке любви, который, оказывается, был ему хорошо знаком. Потому что Николас знал, что значило быть любимым, и он мог поделиться этим чувством с тем, кто в этом нуждался. Он никогда не встречал того, кто нуждался бы сильнее Ваша. И впервые за долгое время Николас просто позволил себе взять то, что само шло в его руки. Ему было интересно, чего хотел от него Ваш, но в тот миг, когда их губы оказались соединены с его, простого осознания «он хочет» ему стало достаточно. Как они добрались до постели, Николас не помнил. Позади качнулись занавески и в следующий миг он уже откидывал в сторону одежду Ваша. Притянул его к себе с чётким и в полной мере осознанным желанием вгрызться буквально зубами в истерзанную плоть, так, чтобы содрать кожу в метках насилия. Он не знал, не знал, не знал, как стереть их, как всё исправить, и хотел этого так до одури сильно. Решил, что с этого и начнёт свой путь искупления – сотрёт шрамы с тела Ваша и не позволит появиться новым. В какой-то момент край кровати просто оказался под коленями Николаса, вынудив его сесть. Ваш нависал сверху, освещённый тусклым светом, проникающим в спальню. Юное лицо в тенях выглядело иначе, на мгновение показавшись более похожим на то другое лицо, под капюшоном. Но возникшее чувство узнавания ничего не изменило. Смотреть на Ваша снизу вверх и видеть его другим, было чем-то глубоко правильным. Николас потянул его за пояс, дразнящим жестом толкнул вперёд-назад, наблюдая за реакцией Ваша. В его глазах читалось ранее озвученное «не усложняй» и Николас одним движением ослабил пояс и сдёрнул брюки вниз вместе с бельём. Ваш предстал перед ним полностью обнажённым, весь в рытвинах, кратерах, впадинах и цепочках шрамов, точно поверхность неизвестной планеты или карта звёздного неба. Невозможно было отвести от него взгляд и всё закончилось тем, что щёки Ваша потемнели, на них выступил румянец и Николас понял, что затормозил до оскорбительного. Он положил ладони на его талию, потянул на себя, уткнулся губами и, наконец, лизнул языком от живота и вверх, заставив Ваша вздрогнуть. Множество вопросов так и остались незаданными. Ощущает ли Ваш возбуждение так же, как человек? Как мужчина или как женщина? Николасу стало совершенно плевать на детали. На его теле найдётся пара старых шрамов, что идеально совпадут по форме со шрамами Ваша, точно ключ и замочная скважина, они смогут найти правильный путь, если будут вместе – этого было достаточно. Он позволил Вашу снять с себя рубашку и упал вниз, утягивая того за собой. В три руки они избавились от его брюк и ощущение, что они испытали, оказавшись прижатыми к обнажённым телам друг друга, оказалось сильнее любых сомнений. И не осталось ничего, кроме желания двигаться навстречу. Кровь стучала в ушах, перед глазами мелькали пятна. Воздух в лёгких сгорел, внутри осталась выжженная пустыня – так они достигли гармонии: пустыня внутри и пустыня снаружи. Каждая клетка их тел приобрела ранее невозможную чувствительность. Единственным живительным источником оставались чужие губы и слёзы из глаз напротив, слёзы, что стекали по щекам. – Эй, всё нормально, всё хорошо, – шептал Ваш. Слёзы на его лице принадлежали и Николасу. Он не мог представить, что всё будет так, что оказавшись в обстоятельствах, когда от них не потребуется ничего больше готовности брать и давать, он в полной мере проникнется любовью настолько сильной, что это будет больно. Он рассчитывал, что похоть заменит собой всё, а вместо неё ощущал срывающую оковы нежность и благодарность за всё то, что Ваш ему давал. Он чувствовал себя прощённым, не имея на то права. Цепляясь за Ваша, оглаживая его спину, острые лопатки – он мог увидеть его крылья, когда закрывал глаза. Такая глупая, нелепая, неподходящая ему поэзия, но так Николас ощущал. Он упивался Вашем, словно утопающий в песке, и видел в его чертах – лице и теле – знамения. За несколько мгновений до вершины все чувства обратились в сплошное безумие и свет погас, мир сгинул во вспышке. Ваш вскрикнул, с дрожащими ногами и руками он обессиленный рухнул. Он задыхался, ровно как и Николас, не мог ничего сказать, только нервно улыбался иссушенными губами. Он тронул ими грудь Николаса и устроил на ней свою буйную голову. – Засыпать нельзя, – пробормотал Николас. – Я выспался, спасибо. Но если тебя разморило, спи, я разбужу. – Хм... Николас бы пожалел, если бы сейчас заснул. Хотелось чувствовать Ваша, хотелось его слышать, прижимать к себе. Но дыхание успокоилось, сердце забилось в обычном ритме и неразборчивое мурчание Ваша успокаивало. Мокрые от слёз ресницы слипались и испытываемое безмятежное блаженство уговаривало закрыть глаза и окунуться в это чувство. – Ладно, – пробормотал Николас. – Но только потому, что спящий ты заставил меня ждать. Смех Ваша отозвался в груди, улыбка отпечаталась на губах с поцелуем. Николас засыпал.