Возвращаясь в Хоупленд

Этого и следовало ожидать. Ваш всех очаровал. Некоторые пытались оказывать сопротивление, успехом их напрасные потуги не увенчались: самые дерзкие из мальчишек увивались хвостом за Вашем наравне с девчонками. Ещё бы нет. Николас попытался представить себя на месте мелких: будь он обычным приютским пацаном и перед ним вдруг возник бы подобный персонаж – одухотворённый блондин с рукой-протезом, Николас бы обалдел. Поэтому ребятню, что сгрудилась вокруг Ваша, не давая тому ни шагу ступить спокойно, он понимал. И потому бесстыже злорадствовал. Издалека, с безопасного расстояния. Чувствовал, что его затягивает что-то неясное, средоточием чего был Ваш, и от чего следовало держаться подальше, если жизнь дорога. Он думал, что они тронутся в путь уже утром, но Мелани, виртуозно пренебрегая их аргументами, сначала уговорила их позавтракать, потом пообедать, а после полудня Николас не без удивления обнаружил себя на крыше снова в компании с флегматичной Чен, в лице которой читались его собственные мысли: «Ты ещё здесь, дядя». Это не могло продолжаться долго, они не имели права задерживаться. Но поддаться уговорам Мелани и просительным выражениям на лицах детей было так легко. Николас ловил взгляд Ваша, они обменивались бессловесными репликами. «Ничего не поделаешь, – говорил ему Ваш, – останемся до завтра». У Николаса не было иного выбора, кроме как согласиться. «Один день ничего не изменит», – говорил он себе. Ерунда! В прошлом один единственный день изменил его жизнь, перевернув всё с ног на голову и разом лишив десятка лет. Он должен был понять, что всегда есть лишь мгновение, после которого всё может стать иным. Он сам может стать иным. Сидя на крыше, обдуваемый приятным ветром, он слышал голоса из распахнутого окна, бессвязный детский лепет и поверх всего – смех Ваша. Николас вздохнул до того горестно, что Чен встрепенулась, неприязненно на него взглянув. Возможно, было уже поздно.

* * *

В конце концов, Мелани дала решительную команду – оставить больного и ещё не восстановившегося в покое. С этим она выпроводила детей из приюта под благовидным предлогом: посмотреть на песчаный пароход вблизи. Ей эту светлую идею подкинула Мерил, а Роберто, явно преследовавший какие-то свои корыстные цели, поддержал. Вконец потерявшие страх журналисты пообещали малолетним бандар-логам лекцию и экскурсию. И всё равно некоторые ещё сомневались, готовые отдать предпочтение улыбчивому пришельцу, а не целому песчаному пароходу. Перед уходом Мелани строгим тоном наказала Николасу присмотреть за приютом до их возвращения, а Вашу, одарив того материнской улыбкой, сказала не напрягаться и отдыхать – справедливости в подобном разделении не было ни на грош, но и возмущаться не было смысла. Провожая всю шумную процессию, Николас закурил. Стоял в дверях церкви и смотрел вослед уходящим, тонущим в поднимающемся от сигареты дыме, ощущая странное, практически безмятежное спокойствие. Ваш был рядом, махал рукой и улыбался. И оставался рядом, когда последние скрылись за скалами, махать перестал, конечно, но продолжал улыбаться. То была приятная улыбка, красивая, не такая вымученная и натужная, какую Николас привык на нём наблюдать. Можно было подумать, что впервые за долгое время Ваш действительно был расслаблен и испытывал какое-то приятное чувство. В солнечном свете его волосы переливались всеми оттенками золота, он щурился без очков и был до того ослепительным, что Николасу захотелось отвесить ему профилактический пинок. Но он сдержался. Докурив, он потушил окурок о подошву, ушёл в тень под своды стен. Не говоря ни слова, Ваш двинулся следом. В тишине их шаги отдавались эхом. Раздробленный витражами свет узорами ложился под ноги. Николас мечтал только об одном – просто лечь прямо здесь, закрыть глаза и узнать, что всё закончилось, его битва закончилась. Он освобождён. Раздался звук – сипящая нота неясной тональности, потом другая – получше, что прозвучала чище и звонче. Вслед за ней – низкий скорбный звук, явно сообщающий, что левая сторона пианолы пострадала от жизни много сильнее, чем правая. Ваш усмехнулся. Было неясно, просто ли он забавляется с клавишами, извлекая из старого инструмента бесформенный звук, или же знает, что делает. – Ты играть-то умеешь, тонгари? – спросил Николас. Ваш пожал плечом, не давая чёткого ответа. Он уселся поудобнее, коснулся пальцами потёртых клавиш. И Николас услышал звук, что был ему хорошо знаком. Он слышал его на верхних этажах башни Ордена. То было яростная, неукротимая мелодия, тревожащая, словно наступающий шторм. Николас всматривался в лицо Ваша, ожидая увидеть в его чертах другие, чужие. Но не видел. В стенах родного приюта расстроенная скрипучая пианола звучала иначе и делала беспокоящие воображение переходы почти комичными. Слушать это спокойно было решительно невозможно. Ваш ещё усугублял тем, что на особенно неудачных моментах нервно хихикал. Пожалуй, только песню о камешках и можно было сносно сыграть на этом реликте. – Всё, угомонись, хватит мучить инструмент, – взмолился Николас. – Ты должен был понять, что я умею играть, – надул губы Ваш. – На моих нервах, да, это я сразу понял. Ваш рассмеялся. – Я не специально, правда. Николас отмахнулся. Не специально он, как же. Послеполуденный свет разделил пространство столовой надвое. Ваш и Николас оставались на светлой стороне, к которой приближалась граница темноты. Было очень тихо – никогда так не было с детьми. Николасу стало не по себе. Он выглянул наружу, в ясный день, где время продолжало свой ход. Но приют ощущался застывшим, брошенным, воображаемым альтернативным пространством, где оставались лишь он и Ваш. Мгновение передышки, ещё одно короткое мгновение, чтобы просто быть.

* * *

На следующий день после завтрака Ваш ушёл паковать вещи и во двор, где собрались все обитатели приюта и Мерил с Роберто, вышел уже другим. Тяжёлые ботинки, тёмная одежда, красный плащ, очки на лице, волосы торчком. Разве что улыбка была той же, смущённой, очаровательной. Может кто-то и узнал в неуклюже споткнувшемся на порожке недотёпе человека-урагана. Может быть, узнала и Мелани. Но это не помешало ей притянуть ошеломлённого Ваша к себе, крепко обнять и даже прошептать какие-то напутственные слова на ухо – Николас не разобрал. Ваш в ответ улыбнулся ей, кивнул, а ещё и в щёку чмокнул, так что Мелани раскраснелась вся и распищалась, как девица. Николас досадливо фыркнул. Он терпеть не мог прощания и, нервно притоптывая у машины, мечтал, чтобы всё поскорее закончилось. Словно бы прочитав его мысли, Мелани посмотрела на него очень строго. Пусть она и была ниже его на полголовы, не имея возможности отвернуться или уйти, Николас вновь почувствовал себя очень маленьким. Вновь, как и в тот раз. И она обняла его, крепко-крепко, в железной хватке сдавив рёбра. Её непослушные чёрные волосы касались его подбородка. Он мог почувствовать её запах – утренняя каша и свежий тёплый хлеб, крепкий чайный напиток с сахаром. Ещё один ясный день, полный забот и детского смеха. Обещание, что так будет всегда. Горло сдавило от нахлынувших эмоций, в глазах защипало. Просто солнце было слишком ярким. И оно говорило: – Как закончите свои дела, возвращайтесь. Здесь вам всегда будут рады. Не забывай, что здесь твой дом. Слышишь, Николас? Как бы ни повернулась твоя жизнь, это место останется твоим домом, где тебя будут ждать. Всегда-всегда-всегда. Береги себя! И друзей своих береги. Будь сильным, мальчик мой, будь сильным.