Fake Love

— Он собирается ко мне. Попробуй удержать если сможешь))) — читается смс на экране телефона. Ынхи начала получать эти сообщения примерно пару месяцев назад. Она уже проверила их происхождение и знает, что это правда. Чонгук изменял ей всегда, но никогда раньше его потаскушки не позволяли себе таких вольностей. В этом был весь Чонгук. Наедине он всем своим поведением открыто заявлял Ынхи, что не любит её и вряд ли когда-либо полюбит. После её признания о том, что он до сих пор в беспамятстве зовет ту самую, одну единственную, которую думал сможет забыть в объятиях и смазке других не менее красивых, и даже более соблазнительных однодневок, он перестал бояться ранить чувства Ынхи. Она знала на что шла и тем более, зная, что это не изменится продолжала оставаться рядом с ним, довольствуясь его подачками в виде телесных утех. Чонгук все это время надеялся, что хотя бы один из них счастлив получить взаимность на свои чувства. Думал, что у него хорошо получается скрывать свою внутреннюю боль и истерзанную душу. Верил, что он идеальный муж и верный спутник, на которого она может опереться и от того остается с ним до сих пор. Считал, что розовые очки на глазах Ынхи настолько толстые и закрашенные, что она не в силах проглядеть сквозь них серость его будней и темноту мыслей. Ведь, чем больше она счастлива, тем легче груз на его плечах. Его сердце ноет и кровоточит, но хотя бы закрывает дыру в чужом сердце, спасая от увядания. Но, нет! Ынхи все это время знала, терпела, жила в ожидании счастья, а не счастьем. Это оказалось самым большим разочарованием Чонгука. К чему тогда все его старания? К чему его жертвоприношение? К чему вся эта жизнь без цели и смысла? Узнав правду, он готов окунуться в неё с головой, утонуть в ней и захлебнуться ею, даже если это не убьёт его и заставит страдать, оставляя лежать на последнем издыхании, переживая агонию снова и снова, тысячными кругами, лишая надежды и высасывая весь свет до последней капли. Теперь это правда его жизнь. Арым ему не получить. Похожих не найти. Но он может умереть стараясь. Ведь он, сука, настойчивый! Ынхи ничего с этим не может поделать. Сама виновата. Вытащила бомбу замедленного действия, закрытую за семью замками, пятью печатями и тридцатью двумя сомкнутыми зубами (ладно, уже двадцатью восемью с учетом удаленных зубов мудрости. Даже смешно, откуда они у неё выскочили, ведь до сих пор дура дурой, раз позволила себе лежать тряпкой под величественными ногами любви Чонгука к Арым), и даже подожгла фитиль. Но на публику Чонгук и Ынхи — самая завидная пара. Он бесконечно влюблен, вежлив, уважителен, заботлив к ней, защищая от любой возможной угрозы — от капли дождя до кривых взглядов в её сторону. Он любого порвёт, посадит, поставит на место, пусть только подумают о чем-то негативном в сторону Ынхи. Она — бесконечно избалованная любовью мужа и отца принцесса, искренне светящаяся счастьем и, наверное, срущая радугой, до того невыносимо завидно смотреть на её белоснежную улыбку и кокетство с мужем. Любая, кто побывал в постели Чонгука знала, что она никто для него. Он даже не запоминает их имен, всех просто называет одним обобщающим именем — Арым. Единственно важная персона в его жизни это его жена. До того унизительно, что Чонгук даже не узнавал тех, с кем переспал буквально вчера, встречая в коридорах Холдинга или в общей столовой, которую он посещал дабы показать свою демократичность. Но как так вышло, что коротконогая и толстозадая (ну может это и утрировано, но она точно не модель) новенькая — Сонбёль оказалась единственной, регулярно повторно попадающая в его постель и поле зрения на работе?! Много гадали, даже строили теории, что может та училась постельным утехам у профессионалов?! И не постыдились даже спросить у неё. Но отгадку найти не смогли. Ынхи стала реже появляться в компании. А появляясь, больше не обходила всю компанию, одаривая своим вниманием, и больше закрывалась в своем офисе или офисах приближенных в топ-руководстве. Тема Сонбёль была под запретом в дни появления Ынхи на работе. Несмотря на многочисленные измены мужа, тигрица держала голову прямо, и гиены её все же боялись, лишь в своих мечтах представляя тот день, когда смогут вкусить её крови, повалив на спину и умотав в тщетных попытках защититься. До сегодняшнего дня Ынхи бездействовала, зная что бессильна перед новой пассией Чонгука — Сонбёль. Она и сама не могла понять этого изменения в предпочтении мужа. Он забыл Арым? Почему тогда Сонбёль, не она? Может он винит в своем провале с Арым — Ынхи? Может хочет причинить ей боль? Все ответы сошлись воедино и накрыли Ынхи словно снежный ком на голову, в тот день когда она увидела вдалеке знакомый силуэт, облаченный в офисную форму, в коридоре Холдинга её отца. И сквозь свое зрение в минус два с половиной диоптрия она могла поклясться, что к ней на встречу идёт Арым. Если не учитывать того, что: 1. Она за границей. 2. Ей нечего делать в Холдинге. 3. Это не её стиль одежды, но высота каблуков, которые она надевала редко по памятным датам, точно её. 4. Этот надменный взгляд и осанка при виде неё — Ынхи. При рассмотрении на близком расстоянии Ынхи поймёт, что эта девочка — двойняшка Арым — искренне считает, что Чонгук без памяти в неё влюблен и свернет горы, только по её желанию. В груди Ынхи алело пламя, грозясь сжечь все вокруг дотла и сровнять здание Холдинга с землей, предварительно убедившись, что могила этой девчонки будет в самом её низу, где её не спасут и не достанут. Чтобы умирала она не легкой быстрой смертью, а долгой и мучительной, чтобы надежда на спасение угасала медленно, вспыхивая каждый раз при близких звуках и разочаровываясь. Чтобы открывала рот широко, пытаясь набрать больше воздуха, но челюсти сводило от того, что не может найти ни одной лишней капли её. Чтобы жалела о каждом своём жизненном решении, начиная с того момента, когда решила устроиться на работу в Холдинг. И наконец, молила о скорой смерти, но не получала её. Но ответ, который лежал на поверхности, рассмешил Ынхи до дыр в костях. Эта бедняжка не достойна даже её ненависти. Единственное, что можно чувствовать к ней — это жалость. Сейчас внимание Чонгука вознесет её до небес, но если… нет: КОГДА Чонгук снова откроет глаза, она упадёт, и ей будет очень больно. После падения с такой высоты мало шансов на жизнь… Чонгук встает с дивана и направляется в спальню, попутно снимая рубашку и оголяя накаченную спину, играющую мускулами. Ынхи знает, куда он собрался, и молча следит за его уходящей спиной. А в руках мобильник жжет до боли от надменности этой слепой тварюги, мнящей себя королевой положения. Ынхи могла бы показать мужу её издевательские сообщения, прочтенные но игнорируемые ею, и тогда может Чонгук включил бы защитника и снова с мечом в руках пошел крушить и спасать свою жену. Или же… не в этом случае? Сомнения касательно предпочтения Чонгуком себя над Сонбёль постоянно одолевали её. И она выбирала путь меньшего вреда, закрывая глаза на его исчезновения и лишь в душе надеясь, что когда-нибудь в скором времени Чонгук сможет отказаться и от этой пассии и поставит её на место. Иной раз, когда смс этой потаскушки оказывались особо ехидными и болезненными, Ынхи даже представляла, как позовёт Арым пожить к себе на недельку. И тогда бы Чонгук не то, что забыл дорогу к этой дешевой копии неповторимого оригинала, он бы не смог вспомнить и первую букву её имени. Но тут же она понимала, что признает свое бессилие еще перед одним человеком — Арым. Но к этому признанию она привыкла, это не ранит её душу. С течением времени вопрос для Ынхи даже встал другим боком: кто чью душу ранил на самом деле. Ынхи прекрасно знала не только Чонгука, но и подругу. Её всегда тянуло к Чонгуку, несмотря на то, что она убеждала себя и всех вокруг в незаинтересованности. Ынхи также замечала, как Арым осекалась перед ней, когда хотела поговорить о Чонгуке. — Представляешь, — с горящими от счастья глазами и нескрываемой радостью подбегала Арым к Ынхи в студенчестве. Встречала её глаза своими и будто только очнулась ото сна, будто вспомнила что-то важное, осекалась, глаза её тухли, улыбка исчезала. — А, неважно, — махала она рукой в сторону. — Всякие глупости в голову лезут. Хочешь мороженого? — всегда переводила тему в другое русло и Ынхи забывала, не обращала внимания. А спустя время узнавала от Чонгука или от окружающих, что причиной тому счастью был Чонгук. То он цветы ей принес, то на руках через лужу тащил через всю территорию универа, то на уроке вставал с места и вскрикивал: «Арым — самая лучшая», за что получал нагоняй от учителей, но оставался довольным. И Ынхи знала, почему Арым с ней не говорит об этом. Арым ведь тоже хорошо знала Ынхи. Она тоже замечала украдчивые взгляды, тяжелые вздохи и тихую зависть к подруге. — Я всегда буду выбирать тебя, — говорила Арым обнимая Ынхи, когда та в слезах прибегала к подруге, жалуясь на родителей, которые любят её сестёр больше неё. А у Арым даже родителей не было никогда. Только постаревшая воспитательница из детского дома, которая прикипела к ребенку и при уходе на пенсию забрала её с собой. Она ничем Арым не обделяла, любила всем сердцем и душой, обеспечивала одеждой, карманными и всем чем хотела не хуже других детей. Родные дети старушки выросли и жили своей жизнью, изредка посещая её и обеспечивая деньгами. Вот и тратила старушка все накопленные деньги за свою жизнь на пригретый лучик солнца. Арым принимала её детей за своих родных, но никогда не собиралась становиться с ними ближе чем была, даже после смерти старушки, Арым продолжила жить отдельно, мечтая увидеть весь мир, как ей завещала названная матушка. Спустя столько времени Ынхи может признаться себе в сердцах, что это она украла Чонгука у Арым, а не наоборот. Ынхи может и не любила Чонгука так сильно, как считала. Поэтому ей не так больно от правды, в которой она живет уже сколько лет. Но тогда, в студенчестве, ей однозначно хотелось, чтобы Чонгук любил её сильнее, чем любит Арым. Когда растешь с четырьмя сестрами, соперничество становится частью тебя. Всегда стараться удивить родителей больше других, получить на каплю больше внимания, заиметь вещицу чуточку лучше. И Арым всегда любила только её, а если бы она выбрала Чонгука… То значит Ынхи больше никто не любит? Больше никто не завидует наличию такой подруги у неё, как Арым? Всё мне, всё внимание и любовь только мне — избалованная богатая девчонка… Но разве она понимала истоков своих желаний тогда, будучи молодой и глупой?! Перед ней стояла только цель — хочу получить Чонгука. Получила. Но все равно что-то не то. Хочу выйти замуж за Чонгука. Вышла. Опять не то. Хочу любовь Чонгука. Но оказалось это не так просто. Его любовь оказалась неподвластной даже ему самому. И рыдая ночи напролет, когда он будет изменять ей с другими, Ынхи начнет задавать правильные вопросы… сначала в пустоту… а потом себе. Почему не я? Почему он не любит меня? Почему я не люблю его? И еще через несколько ночей она начнет находить ответы. А после, поиск ответов и правильных вопросов станет одним из её хобби. Она начнет понимать все истоки своих желаний в прошлом, почему так, а не иначе, начнет признаваться себе честно, что она не такая белая и пушистая и невинная, как себе представляла. Что в ней поровну и плохого, и хорошего. И что это делает её настоящей. Что вина её тоже в чем-то есть. Но не будет этого говорить вслух и связывать с настоящим, принимая это только как ошибки прошлых лет. Теперь она мудрее. Теперь она не такая. И вину ей ни перед кем чувствовать не надо, в итоге ведь все счастливы. Или нет?! Со временем Чонгук превратился в привычку. А потом в часть её образа. Она уже зашла далеко, пестря своим счастьем и золотым мужем на всевозможных красных дорожках бизнеса и обложках дорогих журналов. Да и Чонгук уже привык к своей роли влиятельного человека. Человека, меняющего мир. Сейчас бередить старые раны может дорогого стоить, не только им двоим, но и тысячам жизней, зависящих от них. Поэтому Ынхи мирится. Молчит. Терпит. Играет свою роль. Из гостиной Ынхи слышит, как Чонгук включил душ. Он сейчас умывается для неё, этой, которая считает себя владычицей мира, которая смеет смеяться в лицо настоящей тигрице, что покоится в груди Ынхи. Как же Ынхи сейчас хочется открыть клетку львицы, показать её во всей красе этой чертовой шавке с высоким самомнением, чтобы она поджав хвост обратно уползла в свою нору. А самой стоять и смотреть со стороны. Смеяться, долго, как говорят в известной поговорке, вроде так смеются последние — оставшиеся?! Ынхи идёт следом за мужем в спальню. Заходит в душ и видит мускулистое тело, которое вовсе не похоже на то, что было в студенчестве. Очерченное лицо с зажмуренными глазами, подставленными под струи душа. Крепкие руки, играющие мышцами. Божество! И это всё принадлежало бы Арым, ни ей — Ынхи, и ни Сонбёль. А той, кто всегда жила под этой грудой мышц — в самом сердце Чонгука. Нельзя сказать что движет Ынхи в этот момент. Ревность? Злость? Азарт? Сожаление? Но идея, вертевшаяся на подкорке мозга столько времени, начинает обретать реальные очертания, особенно учитывая новости, что Арым сегодня как раз может быть в городе… Возможно Ынхи об этом пожалеет позже. Пусть! Ей не впервой проигрывать Арым. Но Сонбёль она не проиграет. В этом треугольнике любви есть место только для троих, и свое место Ынхи не отдаст, как не даст в обиду и место подруги. Сегодня эта сучка, Сонбёль, узнает свое место! — Чонгук, — тянет с капризом Ынхи, — ты точно не можешь перенести свое дело? — закрывает дверь ванной и проходит вглубь. Чон выключает душ, чтобы лучше слышать её и чтобы слышали его. — Нет, меня уже ждут, — коротко отрезает Чонгук. Насколько бы ему не было плевать на чувства Ынхи, он никогда не плюется ей в лицо своими изменами. Это всегда «деловая встреча» или «встреча с партнёрами в неформальной обстановке». — Ну, ладно, бяка! — Наигранно продолжает капризничать жена. — Тогда позови Джина с нами. — Я же сказал, я иду на деловую встречу, — начинает возмущаться муж. Глубокий голос режет своим весом. — Ну и иди, Джина говорю позови нам с Арым… Чонгук дальше ничего не слышит. Это имя стало словно табу в этом доме и сейчас будто взорвалась в его ушах, разрывая барабаны. Сердце по непонятной причине мчится ввысь, набирая обороты, готовый порваться и осыпаться, будто бумажное, от одного её образа, возникшего в голове. — Что? — Что-то перемешанное с шепотом, словно на последнем вздохе слышится за стеклянной завесой душа. — Арым в городе, я думала мы посидим вместе. Заодно хотела с Джином её познакомить. Он же тоже путешественник, думаю, они найдут общий язык, — импровизирует и ей отлично удается. В ванной становится холодно, но Чонгук душ не включает. — Где встречаетесь? — Ынхи не видно дышит ли он. Глубина в голосе прошла, ему будто не хватает воздуха, звуки стали на несколько тонов ниже, будто старается фальшивить спокойствие. — Я забронировала в My Time, — врёт, нагло врёт, но делает умело, называя место, куда Чонгук точно не пойдет. — Скажи Чимину — его помощнику — пусть забронирует в Euphoria столик на четверых, — в конце голос снова обретает уверенность и становится громче. Он не дожидается ответа. Не будет оправдываться и объясняться. Вода снова сыпется на него из душа, а Ынхи разрывает гордость за своего мужа, который даже спустя столько времени остаётся верным своим чувствам. Упёртый, сука, до невыносимости! Ынхи по дороге в душ соседней спальни набирает Чимина, а добравшись в пункт назначения, набирает Арым. Подруга всегда держит в курсе своего актуального номера, отправляя смс или приписывая в конце своих писем на почту. Ынхи не сомневается, что она ответит, но сомневается, что придет. Но даже если не придет, она всегда может сказать, что вышли срочные планы. Чонгук не станет её перепроверять. Но Сонбёль однозначно сожрёт сегодня свой кулак, прежде предусмотрительно отрезав себе пальцы, которые набирали то злосчастное смс. Чувство ликования. Победы. Давненько она такого адреналина не чувствовала. Она снова на коне. Она снова заправляет игрой. На удивление Ынхи Арым легко соглашается, говоря что отменит свои планы и придет к ней. Интересно, это потому что она обещала всегда выбирать её? Или есть другая причина?!

***

— Время тебя не пожалело, — говорит Чонгук, не здороваясь. Конечно, он не имеет это ввиду. Просто хочет показать, что он давно её не видел, выставить свою обиду, сказать, что скучал. Сердце колышется тысячами ударов в секунду, будто крылья колибри, вот-вот выпрыгнет из груди и упорхает. Но её разве будут трогать его чувства?! Вот и находит утешение в столь ничтожном подколе. Чонгук сначала усаживает свою даму, а потом вытягивает стул для Арым. Не торопит её, даже наоборот, хочет чтобы она садилась как можно медленней, чтобы он мог рассмотреть каждую клеточку на её лице. Несмотря на внешнее спокойствие, с сердцем Чонгука непонятно, что творится. Кажется бабочки попали не по адресу. — А ты похорошел. Возмужал. Тебе идёт, — отвечает невесомо Арым и переходит на другую сторону стола. — Я хочу сесть напротив Ынхи, если не возражаешь. — Как всегда, — держит короткую паузу, передвигаясь за ней, чтобы помочь с креслом. Чонгук специально попросил официантов не беспокоить, пока не подойдет Сокджин. Он хочет насладиться ею целиком, не деля её внимание ни с кем. Проверить, действительно ли все ещё живы те чувства, что окрыляли его и носили над землей?! -… последнее слово должно быть за тобой, — подкол, упрек, уступка, принятие — все сразу звучит в этой короткой, казалось бы, незначительной фразе, что даже голос слегка срывается на последнем слоге. — Я тут только ради неё, — ложь, наглая лживая ложь всей лжи. Улыбается и присаживается, освобождая мужа подруги от обслуживания себя. — Разумеется, я должна сесть напротив неё, — хватает руку подруги и нежно прижимает, ища поддержку. А Ынхи не обращает внимания на происходящее воссоединение: искры, летящие от прикосновения каждого слова к уху другого; бездну боли, открывающуюся в зрачках; муку желания, просящую схватить и обнять, притянуть к себе, слиться воедино. Ынхи мыслями далеко отсюда, в коридорах дорогих апартаментов на крыше двадцатипятиэтажного здания в центре Сеула, купленных для утех Чонгука, где сейчас одна конкретная девушка разрывается в сомнении, не может понять причин отсутствия своего любовника, боится набрать телефон и не получить ответа или вовсе быть отвергнутой, убеждает себя, что пробки, авария, дела… что придет… что всегда приходил… И с каждой новой минутой все больше теряет надежду, приходит в бешенство, может даже крушит апартаменты, купленные на деньги Холдинга отца Ынхи. И она нисколько не возражает, сама хотела сжечь то место дотла, разбить в мелкие щепки. «Будь добра, сделай мне одолжение, а то мне ногти даже марать не охота об эти апартаменты» думает про себя и улыбается. Широко, искренне. Наконец-то, за столь долгое время её глаза светятся счастьем. Чонгук там, где должен быть. И неважно какой правильный ответ к «должен быть»: «там, где Ынхи» или «там, где Арым»?! Он там, где они втроем, как было всегда. И тут лишних углов для других нет. Тишина. Ни неловкая, ни неудобная. А полная шума тишина. В этой тишине и взвизги двух студенток-подруг, встретившихся спустя годы и сохранивших юношество в душе; и громкий счастливый смех влюбленного парня, с крепкими объятиями и кружением возлюбленной до потери связи с реальностью; и тяжесть обиды, скопившейся друг на друга за годы дружбы и разлуки; и укол горечи за потерянное время в дали друг от друга; и уязвленность чувств, непринятых и отвергнутых; но там же и счастье возможности быть рядом; радость удачному случаю; ликование за то, что помнят, за то, что не забыты. Тишина. Но взгляды, вздохи и тяжелое дыхание, сменяющееся быстрыми прерывистыми, говорят намного больше слов. Руки немеют от того, что висят по бокам, а не обнимают желанного человека. Мозг опухает и теряет свою полезность, не в состоянии сформировать и одного полного предложения. Только чувства обостряются, окрашиваются новыми красками и оттенками, которые ранее были неизвестны. Тишина. Приятная. Успокаивающая. Комфортная. Обволакивающая своей мягкостью и теплом. Спасение от всех невзгод. Лечение для всех шрамов души. Пусть не исцелит целиком, но хотя бы снимет боль. Молчаливую беседу прерывает шумный Джин. Как окажется, он не нуждается в представлении. Арым и Джин уже встречались за границей и даже успели подружиться. У них действительно много общих тем, которые они обсуждают, не давая хозяевам вставить и слова. Шумный Джин, нарушивший тишину, раздражает, отвлекает, перетягивает внимание на себя. Чонгуку становится беспокойно от такого близкого общения гостей. А Арым такая же как была. Нисколько не постарела, это Чонгук видимо придирается к ней. Легкая, невесомая, счастливая, искренняя. Глаза её светятся будто в те дни студенчества. Они вспыхивают особенно ярко, когда она посматривает на Чонгука, который все же пытается вставить свои пять копеек меж их слов. Следит внимательно за каждым его движением, движением его губ, глаз, рук, будто пытается впитать в себя каждый момент. Или может Ынхи просто романтизирует?! Ведь раньше она старалась закрывать глаза на всё, теперь её новая привычка ходить с «открытыми глазами»… может она видит то, чего на самом деле нет?! Чонгук видит совсем другую картину. Двух друзей, которые каким-то образом познакомились и стали близки далеко за границей, пока он тут был отлучен от её внимания, лишён её интереса и просто плесневел в ожидании хотя бы толики новостей. Джин и Арым обмениваются загадочными взглядами, недосказанные предложения и неозвученные слова становятся им понятными, Джин имеет достаточно вольности трогать её руку, а она вовсе не сдерживает себя, касаясь то его плеча, то забывая свою руку на его ноге, то поглаживая его по голове или ударяя пальцем кончик его носа. И Чонгуку начинает казаться подозрительным, что эти двое хорошо знакомых людей, любящие путешествовать, оказались на родине в одно и то же время. Чонгука сердце пропускает удар каждый раз, когда Джина рука тянется в сторону Арым. Легкие слепляются и отказываются наполняться воздухом, когда Арым совсем забывается, как обычно было в студенчестве с ним — Чонгуком, и тормошит волосы на затылке Джина, улыбаясь его совсем, ну совсем-совсем не смешной шутке. И Ынхи с ним согласна. До сегодняшнего дня она считала Джина очень смешным и веселым. Но почему-то он ей не так сильно теперь нравится. Точнее ей не нравится, что он перетягивает внимание Арым. Ну, нет, то есть ну, да, Ынхи сама ввязала его в свою импровизацию, но есть же рамки приличия. Чего это он так своими лапищами шастает по Арым?! А та что? Будто не знает, что Чонгук в неё влюблен без памяти, разрешает Джину всякое. Вот же, на лице у Чонгука написано, лягу под твои ноги и умру там же, только будь моей. И Ынхи обидно. До глубины души, от макушки до пят, от кончика пальца левой руки до кончика пальца правой руки, вдоль, поперёк и по диагонали обидно за чувства Чонгука, что он пронёс сквозь года. Ну видно же, что Арым, может и не вздыхает так сильно, как Чонгук по ней, но держится за тоненькую красненькую нить, связывающую их безымянные пальцы правых рук. Не знающему их историю человеку, со стороны может казаться, что им всем весело. Но на самом деле весело только троим. А Чонгук… он в предсмертном состоянии… в агонии коснуться её хотя бы кончиком пальца. Он взмыл слишком далеко в небо, увидев её и радуясь её компании, и совсем забыл, что тут нет воздуха, жизненно важного для него. Она сидит через стол по диагонали, просто протяни руку и положи свою на её… и одновременно она в недосягаемости. Зачем нужно было слушаться Ынхи и звать Джина. Это была очень плохая идея. Очень-очень плохая. На самом деле, Чонгук думал, что Джин по парням, поэтому ему даже стало смешно, когда Ынхи предложила их познакомить. Почему нельзя было просто позвать её к ним домой, как всегда?! Закрыть её ото всего мира и не делить ни с кем. Наслаждаться её звонким смехом, вместо того чтобы ради приличия сдерживать его в этом ресторане. Кидаться едой и ругаться громко, бегать по всей комнате, гоняясь за ней, а нагнав загрести в охапку и не отпускать, прикрываясь играми… К чему вот это вот? К чему эти общие темы с Джином? Ведь Арым всегда принадлежала им. Ынхи всегда говорила «моя Арым» в смысле подруга, а «Чонгука Арым » в смысле возлюбленная. Но почему сейчас всем своим видом Сокджин показывает, что Арым его?! Баба-Яга против! То есть Я против! В смысле Я — Ынхи против! — Чонгук, пересядь на место Арым, пожалуйста, — Ынхи не ведомо что чувствует муж, но сама она готова разорваться от ревности своей и за Чонгука. Брак понимаете ли дело такое, теперь всё общее и ревновать Арым к другим тоже. А Чонгука лишний раз просить не надо. Он вскакивает с места, уже давно готовый к такой команде и жестами рук показывает Арым поспешить. Двое гостей не совсем понимают что происходит, но повинуются. Ынхи тут же ластится к подруге, и обнимает, и обжимает, чтобы Сокджин себе там не надумал, что они тут для фона. — Арым, ты долго будешь в городе? Может переедешь к нам с Чонгуком, погостишь у нас до отъезда? — Ынхи глаза светятся новыми искорками. Ревность к Сокджину побудила в груди давно потухшие в жерле вулкана чувства, которые снова бушуют кипя, и магмой растекаются от груди по телу, сжигая и сжирая все окаменелости и цементно-бетонные строения обид, ревности и границ, которые Ынхи воздвигла, когда бежала от неё с украденным Чонгуком в руках. А у Чона мёд снова смешивается с кровью от слов жены. Она снова снисходительна к нему. Она снова заботится о нем. — Вообще-то… я улетаю завтра, — с паузами произносит Арым, вспоминая свои планы, о которых уже почти позабыла в теплоте этой обстановки. Она вкрадчивыми взглядами смотрит на Сокджина, который уже все понял. — Тогда поехали сейчас, — Ынхи не терпит отказов. Обычно это она, кого уговаривают, просят и молят. Как кто-то и тем более её лучшая подруга может ей отказать?! — О Боже, — Джин не даёт Ынхи продолжить, а Арым ответить, — тогда ты ДОЛЖНА сегодня поехать со мной. Помнишь, я рассказывал о сестре. Мне надо вас познакомить. А завтра я полечу с тобой, все равно мне тут уже нечего делать, — казалось бы простая безобидная фраза, брошенная невзначай. Но Арым знает всю историю за этой фразой и глаза её слегка тускнеют. — В другой раз познакомишь, — вклинивается Чонгук. Тут уже бойня, жене надо помогать. Сдалась Арым его сестра. Она друзей не видела столько лет. Вот еще в начале Чонгук думал же, что надо было её домой позвать, без всякого Джина. — Это еще неизвестно когда наступит, — голос Сокджина переключается в боевой режим. Посмотрим, кто кого. — Сами ждите следующего раза, — вот только высунул бы язык в конце, и набралась бы полная картина пятилетнего Сокджина. — Спасибо за приглашение, — Арым прерывает перепалку. — Думаю, будет удобней переночевать у Джина, раз нам завтра вместе лететь. Битва проиграна. Капитуляция без шанса на новый поворот. А ведь у женатиков были все шансы уложить Джина на лопатку. Но Арым… У неё в груди ничего не проснулось? Всё что видела Ынхи, действительно ей привиделось? Подруга устала ждать и решила жить своей жизнью? Как всегда, у неё все лишние? Встреча заканчивается теплыми нотами, объятиями и обещаниями обязательной встречи в следующий раз с гостеванием у хозяев. Арым и Сокджин уходят вместе. А Чонгук и Ынхи сидят в своей большой гостиной, на диване с полкомнаты, в тишине. И опять же тишина не доставляет неудобств. Они будто не вдвоем тут, а по одиночке. Каждый в своих мыслях, в своем желудке, где переваривают произошедшее. Чонгук уверен, чувства к Арым все еще там, внутри него, и ни где-то глубоко, а на самой поверхности и до самых дальних глубин. Он целиком, ходящий и пульсирующий один большой комок чувств к Арым. Наверное, Чонгук тот самый однолюб, который встречается редко в природе и практически не выслеживаем, и нет таких тестов, которые могли бы определить этот диагноз точно. Только так, истратив четверть жизни, отрицая, убегая и все равно оставаясь на привязи с тяжелым грузом — мешком черного угля где-то на задворках памяти, можно прийти к единственному выводу — собственному приговору. Я её потерял! Перед глазами руки, руки и опять руки, перемешивающиеся, переходящие чужие границы, стирающие вычерченные мелом линии, руки Арым на Сокджине, его на ней, руки Чонгука, слепленные в замок под столом, руки официанта, приходящие и уходящие, но все равно близкие к Арым больше, чем Чонгук… руки Ынхи, прямо сейчас находящие слабости Чонгука… Ынхи всегда умела прочесть Чонгука и умела имитировать Арым, когда ему надо так же сильно как сейчас. Она знала все привычки подруги, и те, которые стали сладки сердцу Чонгука. Ынхи видит, как бледный Чонгук уже становится синим от мыслей и безысходности. Как пытается сжечь все чувства в себе, не зная, что это невозможно. Ведь чувства к Арым, любовь к ней — это весь Чонгук. Ынхи знает. Поэтому, по подобию Арым в студенчестве, запускает пальцы в волосы на затылке Чонгука, картина, которую он вынужден был лицезреть в главной роли с Сокджином, но теперь вся его. Тормошит волосы, направляет все силы в кончики пальцев, массирует, переходит повыше, и доходит массажными движениями до макушки. Потом гладит по волосам вниз от макушки, поглаживаниями проходится по контуру лица и заканчивает тихими хлопками по спине, протискивая руки дальше к другому боку и полуложась на его спину. Пусть не видит, что это Ынхи. Пусть воображает Арым. Зрачки Чонгука наливаются смолой. Он берет вторую руку Ынхи и зацеловывает от ладони вверх, движется к шее. Дальше к лицу. Находит губы. Смотрит пристально. Глядит в глаза, пока зрачки Ынхи тоже не заполнятся чем-то вязким, будто слипшийся березовый сок, засыхающий на коре дерева. Эту вязь не оторвать из глубин карих глаз, как не вылить смолу из бездны черных очей Чонгука. Вязь сливается и тянется друг к другу, отказываясь отлипать. Имитация продолжается в пылу страсти. Губы поглощают губы. Руки путаются в волосах, на теле, под одеждой, от которой быстро избавляются. Губы покрывают тело. Руки рвутся в теплые недра. Руками и ногами Ынхи цеплятся за нависающего над ней мужа, стараясь утолить неудержимое желание тела чувствовать на себе другое. Чонгук перекидывает вес на ноги, и на своих бедрах и руках несет Ынхи в спальню, ни на долю секунды не переставая поглащать оставшиеся недостижимыми клетки кожи. Бросает Ынхи на кровать, но видит перед собой только улыбки Джина и Арым. Руки сжимаются в кулак, горят, также как промежность Ынхи, которая готова принять на себя всю их злость. Двумя пальцами Чонгук проникает в неё резко, стараясь вырвать эту картину из глаз. — Ах, — срывается томный стон с глубоким выдохом, вычищая весь кислород из легких женщины, отвыкшей от страстных утех. Влага течет по пальцам, стараясь выпросить жалость для хозяйки, и не найдя снисхождения, впитываются в белоснежную простынь, в отместку напоследок заполняя своим ароматом комнату и сводя с ума зверя внутри Чонгука, обгладывающего прутья клетки, что держат его. Зверь воет, словно впервые сегодня видит полную луну, набирается её сил и рвется наружу. Руки мнут груди, оттягивают сосок, уступая место зубам, которые еще более беспощадны к ним. Чонгук вставляет в Ынхи три пальца, набирает влагу в углубление между ними и мажет на её губы, потом слизывает до последней капли. Входит в неё сам, целиком, до основания. Ынхи даже кричать не может, воздуха в теле и так уже нет, выгибается в спине и в беззвучном наслаждении болью тянется к верху грудью. А Чонгука глаза затуманены Джином, помогающим надеть пальто Арым, и их уходящими вместе спинами. Он толкается жестко в тело под ним, пытаясь наказать так Арым за предательство, даже не подозревая кого и как наказывает. Бьется сильно, сильнее, совсем сильно. В своем теле уже не остается кислорода. Какие-то тяжелые выдохи сквозь ноздри, поскольку рот закрыт в стиснутых злостью зубах. Переворачивает Ынхи и продолжает толкаться еще глубже. Влаги слишком много. Орган Чонгука движется плавно и мягко в теплоте тела в постели. А ему хочется, чтобы до боли, чтобы ЕМУ было больно от того, как трется все в сопротивлении, как Арым сопротивляется его чувствам; как пытается он достичь глубин, ощутить стенки этого тепла, но не может, как не может коснуться Арым; Чтобы боль пронзала его тело и выместило эту обиду и злость на неё из него. Чтобы осталась лишь боль в чистом виде, которую он может вынести, но не эта ноющая, кровоточащая, ни заживающая и ни убивающая, нескончаемая агония… Организму не понять терзаний души, он получает желаемую разрядку и расслабляется в достигнутом оргазме. А двери бездны закрываются, возвращая прозрачные стеклышка глаз. Перед ним Ынхи, с такими же пробужденными из тумана глазами, стекла которых играют на свете и открыто говорят «Я понимаю. Я все понимаю»… И одинокая горячая слеза скатывается из холодных глубин глаз. Падает на щеку Ынхи и скатывается по её скулам. Он не в состоянии контролировать эти слезы. Осознание накрывает Чонгука с головой. Он падает на неё ниц, сжимает в объятиях и теряет связь с реальностью. А Ынхи слышит как рыдает самый сильный в её жизни мужчина. Силён он не тем, что противостоял всему миру, а тем, что смог противостоять себе на протяжении стольких лет… И прогоняя завесу картины со спинами Арым и Джина перед глазами, Ынхи понимает, действительно понимает его…

***

Чонгук проспит половину следующего дня, и может спал бы дальше, если бы не топот табуна лошадей в комнате, похожий на шаги Ынхи. — Что ты делаешь? — У подножья кровати лежит большой черный кожаный чемодан. — Как смотришь на то, чтобы съездить в отпуск? — Она не смотрит на него. Нет времени. Слишком увлечена складыванием вещей. — Знаешь, глава Хван Хёнджин уступил своё кресло зятю — Со Чанбину, который умело управлял компанией. Но не уследил за своей дочерью, которая завела себе любовника, его заместителя — Хан Джисона. — Чонгук только проснулся, и не понимает о чём говорит Ынхи. Но, как и во всех её рассказах, это начнёт принимать свои очертания и вся мораль рассказа всплывет на поверхность только к концу истории. Потому молча ждёт. — Та, естественно не смогла выдержать увольнения мужем любовника и приказов перестать вести себя как шлюха. Подала на развод с большим скандалом, чтобы сместить его с кресла председателя компании и показать кто главный в семье. Планировала посадить туда Джисона. Но в итоге скандала акции компании упали, и стали никому не нужны. Отец не смог выдержать скандала и слег с сердцем в больницу. Чанбину тем более не нужна была компания, с которой его гонят поганой метлой. В итоге все остались у дырявого корыта. А вот если бы глава Хван вовремя заметил пристрастия своей дочери, по тихому уладил все вопросы, отломил бы долю зятю за заслуги, ведь даже развести их можно было по-дружески. И компания была бы здорова. И сидели бы все на золотых горах. Так я к чему. На тебе Холдинг не держится Чонгук. Но твое имя слишком с ним завязано. Я по-тихому улажу все дела и принесу тебе документы на развод, когда будет подходящий момент. Билеты я тебе купила, — скидывает еще какие-то вещи в чемодан, и сидя рядом с ним смотрит сверху вниз в ошалевающие глаза мужа, то есть почти бывшего мужа. — Ты не можешь её упустить. Я себе не прощу… Нет, я ТЕБЕ не прощу, если упустишь. Рейс через час, а тебе еще надо в аэропорт успеть. Чимин почти подъезжает, все необходимое я тебе собрала. Убирайся из моей постели и умри под её ногами, но верни её себе. Она всегда была твоей. Может она не сохла по тебе как я, ведь она умеет расставлять приоритеты. Но ТЫ остался для неё несбыточной мечтой, в которую она готова нырнуть в любую секунду. В ней все мысли и чувства имеют свою траекторию и следуют четкому регламенту. Найди ту ветку, которая ведёт к версии её вселенной, где она с тобой, и потяни со всей силой, чтобы сократить путь. Это все чем я могу тебе помочь. Дальше сам. Поверь, твое чувство знает правильный путь. Доверься ему. В Чонгуке нет ничего. Просто пустота и время на часах перед глазами. Он выхватывает одежду из рук Ынхи, теряется, не зная что говорить, но она вертит головой. «Не надо. Я понимаю. Все понимаю». Он бежит в лифт, в паркинг, благо Ынхи успевает затолкать чемодан за ним. Запрыгивает в машину и готов уже сам нести машину, лишь бы не опоздать… — Арым! Гром среди ясного неба пронзает шум аэропорта, заставляя всех замолчать. Это явь или сон?! Арым ждала этого каждый божий раз, когда улетала, ждала по традиции до последней секунды, не заходя в зал ожидания. И сегодня это случилось? Когда она сказала, что покончит со всем этим и больше не вернется? Рядом Сокджин, свидетель её обещания. Ведь он дал такое же. Они встретились на Бали и напились в усрачку. А потом высказали все свои страдания души от первой несбывшейся любви. У Сокджина это был Намджун — друг детства, сын друга отца, такой же наследник многомиллионнлй компании, как сам Сокджин. Они признались в любви друг другу еще в подростковом возрасте. Со временем чувства лишь крепчали. Сокджин сразу признался своей семье, что он гей и наследовать консервативную компанию отца не станет, приглашал с собой Намджуна, но после его отказа ушел проживать свою жизнь за границей, где его не клеймят и не ненавидят за существование. Но всякий раз возвращался к Намджуну, надеясь, что тот наконец поспел, передумал. Он, конечно, всегда был рад возвращению любимого, проводил все дни и ночи с ним, пока Сокджин снова в слезах не убегал заграницу. И вот пьяные, обиженные и угасающие, Сокджин и Арым пообещали друг другу, дать им последний шанс. Если снова нет, то забудут дорогу домой навсегда и сожгут остатки чувств с нереализованными надеждами. На утро никто из них, конечно, не поднимал эту тему, не зная осилят ли, хотя прекрасно помнили оба данные обещания. В сердцах, для себя, для своей полной свободы решили попытаться исполнить угрозу себе в первую очередь. Вернувшись в страну снова попали под глюки прошлых надежд и мечтаний, мягко прикрыв обещания и отвернув от себя за спину. Но вот же злыдень судьбы! Их столкнули лбами в предпоследний день визита. Судьба говорила открыто. Обещание дано — надо исполнять… В ту же ночь Сокджин купит билет, а его сестренка расскажет все Намджуну, который наспех соберет вещи, напишет прощальное письмо отцу и приедет к любимому с таким же билетом, как у него. Ибо ему тоже надоело терзаться в муках выбора. Жизнь дана один раз. И, когда Намджун умрет, ему будет все равно что напишут, скажут или вспомнят о нём. Его уже не будет нигде в этом мире. Но его душа в том мире будет благодарна ему за освобождение. Он и в этот раз ждал, что Джин будет звать его с собой, но тот не позвал. От того решение пришло само. Пора и Намджуну приложить усилия для их совместного счастья. Двое парней за Арым стоят с чемоданами и смотрят на третьего бегущего к ней, будто не по земле бежит а парит по воздуху. За ним четвертый, кричит в след «Господин Чонгук, чемодан!». Сбылось! Мечты имеют свойство сбываться!