В раскатах грома пряталась любовь

— Отпусти её. — Я слишком рад её видеть, чтобы отпустить через какую-то минуту. — Итто, пожалуйста, полегче, — засмеялась Люмин, — у меня кости сейчас хрустнут. — Ладно-ладно, — заворчал он, аккуратно поставив на землю, — как дела, крошка? Давно не заглядывала. Совсем не скучала по банде Аратаки? — Отстань от неё, — отозвалась Куки, отложив кухонный нож в сторону, — она вообще-то ко мне пришла. — Секретничать, да? — он сделал вид, что обиделся, но быстро отвлёкся на Паймон, — а что дыня ест? — Сколько раз повторять, что я не дыня? Это рисовый пирожок с угрëм. И даже не проси поделиться!       Пока Паймон махала руками, пытаясь избежать хватки или потери пирожка, Люмин уже порылась в сумке, подмигнула Итто и высыпала щедрую горсть монет в крупную когтистую ладонь. — Купите ещё: и мне, и себе. — Зря ты ему деньги дала, — с неодобрением покачала головой Куки, когда он вылетел наружу и Паймон вслед за ним. — Я думаю, тут скорее не стоило их вместе оставлять, — Люмин поморщилась, не переставая хихикать, — наворотят же дел. — Что ж, сегодня я ещё не была в участке.       От Люмин не укрылось, как она вздохнула — с тщательно скрытой капелькой радости. С мечтательным, чуть заманчивым желанием поделиться хоть с кем-то лёгкостью, сомнением и той самой сокровенной тайной. — Кажется, ты туда уже собираешься, — ухмыльнулась от уха до уха Люмин, видя, как Куки отвернулась, зардевшись, и быстро потянулась заворачивать рис в бамбуковые листы. — Да ладно тебе, можешь делиться. Всем, чем хочешь. — Так очевидно, да? — она вздохнула, больше не пряча руки. — Ну конечно, — хихикнула Люмин, уткнувшись подбородком в локти, — впрочем, полностью понимаю тебя. Жаль только, что мне стряпня для таких целей больше не годится. — Он, что, из этих? — Куки мотнула головой в сторону занавески от мух вместо двери, и Люмин кивнула, вздохнув. — Можно и так сказать. Ты же сама его видела. — Не повезло, — поморщила она нос и повертела ложкой, щедро заливая соусом кипящую сковороду. — Будешь жареный картофель? — Не откажусь, — уже схватила палочки и с удовольствием вдохнула запах, от которого в предвкушении заныло нутро. — Аромат божественный. Хэйдзо очень повезло. — Откуда ты… У меня на лице написано? — Почти, — отвернулась Люмин с улыбкой.       Написано было не на лице — на коробке, в которую самая способная девушка банды Аратаки аккуратно укладывала рисовые треугольники, крест-накрест поливала соусом и заботливо посыпала кунжутом. На коробке, которую Люмин каждый раз видела на столе в участке, хоть и не бывала там так часто, чтобы вывести закономерность. На ней не было ни единой надписи, если таковыми считать буквы, но на ней были знаки, которые внимательный женский глаз мог заметить без труда: засечки от ногтей ровно на тех местах, где пальцами касалась Куки, пятнышки жира — как раз такие, как на её столе, когда коробка стояла прямо возле шипящего масла… И пятно чернил вот здесь, снизу, справа, когда коробка стоит на полицейском столе как раз там, куда кидает растрёпанную кисть детектив, с ленью и полнейшим нежеланием заполняющий очередной отчёт, не сходящийся в цифрах. С другой стороны коробки его чернильные отпечатки, когда, наконец, плюнув на отчёт, он хватает коробку, открывает и торопится есть, пока совсем не остыло — Куки, как-никак, заходила довольно давно. Он рад, что ещё тепло — и безукоризненно вкусно. И день от неë становится лучше. Как будто она только что здесь была.       Люмин лежит на столешнице и представляет, как по утрам Куки стучит в дверь, напролом минуя всю полицейскую охрану — а её, нехотя, но всё же пропускают по просьбе детектива. Сперва она высыпает на стол вещи — очевидно, краденые — потом требует отпустить своих. «Требует» — сказано неверно, ведь до того, как она достанет бенто, сначала она попросит у него совсем по-другому. По-деловому, по-взрослому — краденое же вернула, на том можно бы и подозреваемых выпустить, разве нет? Хейдзо посмеётся и скажет, что подозревает слишком многих и усомнится, что она вернула всё. Тогда Куки развернёт пакет, из которого уже минут десять как потрясающе пахнет на весь участок не только едой, но и её особенным отношением, и Хейдзо поднимет руки, улыбнувшись. Он обязательно скажет ей, как скучал по её стряпне — даже если она приходила вчера и непременно придёт завтра. Затем скажет что-то вроде «поболтать с красивой девушкой на работе — редкость», она ответит, что пора бы начать соблюдать субординацию, а он… О какой субординации может идти речь, если она уже позволила ему коснуться спины? Очевидно, позволит и большее.       Представлять, как они целуются, у Люмин не выходит — ей сложно удержать лицо серьёзным, а Куки и без того понимает, как глупо сейчас выглядит, с излишней аккуратностью и огоньком в глазах пакуя коробку в пакет. Ей тоже хочется посмеяться — они с Люмин не то чтобы сильно близки или дружны, но могут понять друг о друге многое. В том числе и тайны сердца. — Ты здесь из-за жучиных боёв? — Да, — захрустела картошкой Люмин. — Поверить не могу. Неужели у тебя других дел нет? — Да дел всегда полно… Хочется развеяться, вот. — Выглядишь подозрительно счастливой. — Угадаешь, почему? — хихикнула Люмин, внезапно порадовавшись тому, как Куки снимает маску — расслабленно и неторопливо. — Ты, что, притащилась с ним? — Ага, — ехидно ухмыльнулась Люмин, — сама не знаю, как так вышло, но я рада. Хочешь, познакомлю поближе?       Шинобу глянула на неё с сомнением, но тепло, вспомнив встречу в Разломе. Ей вдруг стало удивительно комфортно рядом с этой хрупкой белой пылинкой, в потоке хаоса обязательно приносящей с собой беспокойство, радость и обещание невероятного приключения — даже если смертельно опасного. Даже если по-детски непосредственного и простого. Люмин понимала всё и всех — и за это была любима каждым. Не нужно было разбираться в людях, чтобы видеть, чем одни отличаются от других — и некоторые в дружелюбии успевали зайти куда дальше прочих. Не важно, что умели при этом виртуозно прятать на сердце камни. Куки любила её не меньше, чем каждого, кто приносил ей хлопоты в банде. Можно подумать, ей не нужны были проблемы, но без них жизнь стремительно теряла вкус.       Вместо чая Люмин попросила фирменный ликёр из наку, и следующий час они сидели близко-близко, делясь своими маленькими тайнами. В конце концов, когда ещё выдастся возможность поболтать, как подруги? — Диплома Адепта у меня ещё нет… — Ты серьёзно? — фыркнула Люмин, смеясь, уже изрядно выпив. — Только потому что это слишком долго. — Ты очень упорная, — завистливо прищурилась, — а мне мотивации хватает далеко не всегда. — Да брось. На нужные вещи мотивацию находишь на раз-два. Вспомни Разлом. Уж я-то видела тебя в деле. Не давай себе раскисать по пустякам, и всё. — У тебя есть диплом психолога? — Я была жрицей Наруками… А это куда хуже, чем диплом психолога. — Я знаю, что тебя вообще-то разок чуть не выгнали из храма, — ехидный толчок локтем пришёлся в грудь. — Даже два, — смутилась Куки. — Это… неприличная история. Расскажу как-нибудь. — Я живу ради неприличных историй, — хихикнула Люмин, потянувшись её приобнять, — не стесняйся. — Ну-у, раз просишь… Начнём с того, что у травы наку есть с десяток необычных применений… — Я даже знаю парочку. — Не только таких, дурочка, — впервые за день улыбнулась Куки, тоже слегка опьянев, — так вот, слушай…

***

— Непривычно видеть тебя такой. — Не нравится? — в порыве отчаяния состроила грустную рожу Люмин.       Сяо ничего не сказал. Он всего лишь надеялся, что она поскорее протрезвеет, потому что темнело стремительно быстро, а она до сих пор даже не забрала из доков свои вещи — не то что нашла, где ляжет спать. В Инадзуме он ничего не знал, а к людям и вовсе не подходил — на самом деле, он был сильно обижен, и Паймон дулась вместе с ним, за компанию — Люмин, наплевав на время, к нужному часу не явилась, разминувшись с ним довольно давно и пообещав самостоятельно устроить дела с жильём. Хуже всего, что принёс её на плече тот самый здоровяк, который когда-то таранил лбом камни Разлома. Глянув на Сяо сверху вниз, вместо приветствия не преминул назвать его коротышкой, но Люмин всё-таки отдал. Она была достаточно пьяна, чтобы не обратить внимание на то, как бережно передавалась из рук в руки, но так же достаточно пьяна, чтоб нервно над этим хихикнуть — Сяо тут же на неё рассерженно шикнул, а Итто, хорохорясь, с другого плеча снял Шинобу и понёс в сторону логова банды уже на руках — она выглядела получше, но алкоголем разила ни капли не слабее.       Паймон похлопала Люмин по щекам, и она нелепо что-то промычала, махнув куда-то в сторону отмели. Полчаса спустя Сяо усадил её под клён и обдал солёной морской водой, отжав с рукава. — И как ты это объяснишь? — Между прочим, мы волнуемся, — насела вместе с ним Паймон. — Зачем ты выпила? — Я не знаю, — отмахнулась Люмин. — Само как-то. — Само? А в… Как это называется?.. — Сяо повернулся к Паймон в поисках подсказки. — Комиссия Тэнрë. — …в Комиссию тоже «само как-то» ломилась? — Ну хватит вам. Просто спонтанная идея пришла. И вообще, я же не одна была!       Сяо закрыл глаза и медленно задышал, успокаиваясь. Он мог, конечно, надавить, но в этом не было смысла. Итто особо ничего не сказал, но Паймон по секрету доложила ему, что Люмин успела-таки наворотить дел. Вечно-холодная-голова Куки Шинобу отчего-то сегодня тоже повела себя не как всегда, но как было «всегда», из них двоих знала только Паймон, так что он поверил ей на слово. Люмин же напрочь отказалась признаваться, почему, совсем немного выпив, они вдвоём решили штурмом осадить кабинет Хэйдзо без, собственно, самого Хэйдзо внутри. Вышедшая оттуда разгневанная Сара влепила Куки такую затрещину, что та отлетела к стене и потеряла сознание, а Люмин пришлось спешно уносить ноги, но её догнали и принудительно заперли в участке. История ещё не видела случая, когда Итто по нужде заявился в полицию сам, а только благодаря вкуснейшему бенто, который Сиканоин — вернувшийся, кстати, со следствия, как раз вовремя, — предложил Саре в счёт закрытия этого весьма и весьма щекотливого вопроса, Куки, так в себя и не пришедшая, была почётно вручена обратно главарю банды, а Люмин, основательно пристыженная, освобождена из-под стражи. Разумеется, кто готовил вкуснейший бенто, разглашению не подлежало. По сути, предусмотрительная Куки в который раз спасла себя сама, а её подруге, как всегда, чудом повезло.       Впрочем, Люмин была слишком пьяна, чтоб идти нормально — выйдя наружу, она уселась на большой горшок, привалилась к тростниковой стене сарайчика рядом и уже приготовилась просадить мелочь на уличную еду и выпивку, как подоспевшая Паймон задëргала волосы и напомнила ей про Сяо. Люмин тут же протрезвела до состояния почти что паники и следующие двадцать минут отчаянно колотила Итто в спину, умоляя остановиться, пока он нёс её в сторону порта.       Он её не слушал.       Конечно, он её не слушал! Он был собой так горд, что сам впервые вызволил из лап ищеек Сёгуна Шинобу — ту самую Шинобу, которая спуску не давала всей банде! — что даже не слышал её бормотания. Да что там, он даже кулаки по спине не чувствовал.       И чем ближе Итто подходил к порту, тем сильнее стучало у Люмин сердце. Она как-то разом забыла и про свою немыслимую над другими власть, и про решения, которые обычно принимала единолично и твёрдо, и про трезвую голову — что ж, ей действительно было стыдно показываться перед Сяо пьяной. И только Сяо, один единственный в этом, мог сделать её положение ещё хуже — в первый миг она не знала, куда деться от его яростных глаз. Она попробовала притвориться, что вообще не понимает, что происходит, но он уже скрестил руки, а Паймон скрестила руки рядом с ним, и выражение полной беспомощности выдало её с потрохами.       Итто уже унëсся в город, рыча и распевая что-то прямо на ходу, а Люмин всё сидела и смотрела куда-то под ноги в прибрежный песок, засыпанный красными кленовыми листьями. — Я жду объяснений. — Сяо, я… — она посмотрела так жалобно, что сама, пожалуй, не поверила бы, что способна на такой взгляд, — не ругайся. Давай забудем?       Он не ругался. Он только вздыхал, и это делало всё только хуже. Но он действительно больше не злился — получив её на руки, он понял, что любит её и такой. Теперь она хотя бы была с ним, а не беспризорно болталась где-то ещё. — Совсем дурная? — Знаю. Прости. — Прощаю. Иди, тебе ещё кровать искать.       Она понуро вздохнула и неуклюже поплелась к деревенским домам. Чтоб не качаться, скинула обувь и понесла свои золотые каблучки в руках, прижимая к себе, как последнюю пару на свете. — Ты ещё не видел, как она с Венти пила, — возмутилась Паймон. — И хорошо, что не видел, — вздохнул Сяо, издалека наблюдая за тем, как она стучится в двери и упрашивает дать ночлег, старательно пытаясь не крениться и не хвататься за голову.

***

      Паймон перевернулась в воздухе и медленно поплыла под потолком, покачиваясь в такт тонким занавескам, что колыхались у окна. Ночью сильно похолодало: она проснулась, стуча зубами, вернула на место съехавшее одеяло и уже приготовилась поспать ещё, как оно шевельнулось на другом конце кровати, и из него высунулась в призывном жесте ладонь и указала на окно. — Закрыть?       Сяо кивнул. Он не мог встать, не потревожив Люмин — она вцепилась в него довольно крепко, с присущим только ей истинным нахальством. Было бы бесчестным не признать, что её близость сделала его счастливее. Его клятва беречь и охранять впервые в жизни обрела форму настолько буквальную и осязаемую, что открыла ему и глаза, и второе как будто дыхание — он начал понимать куда больше, чем прежде мог даже попытаться. Он слышал, как дышат вместе с ним, дрожа на плече воздухом, её нежные, стыдливо искусанные губы, и от их тёплого эфемерного касания в нём что-то укреплялось и росло. Он уже знал, что это понимание жизни.       Закрыв глаза, Сяо ясно мог себе представить, как тысяча поколений совершенно случайно запомнившихся ему человеческих родов то тлеет, угасая, то снова горит, как вспыхнувшая щепка. Как связи между людьми строятся на чём-то, что принесла с собой Люмин. Как что-то в её облике давным-давно намекнуло, что он узнает об этом от неё… И пусть он противился, но отчаянно хотел — заглянуть туда, в тайну понимания социальных конструктов, узнать, отчего же всё так, а не иначе; ему казалось, он неспособен понять, приобщиться — потому что другой, потому что не создан для… Для чего? Люмин давно опровергла это. Да буквально вчера, на остатках засыпающего разума, она пьяно, но совершенно искренне шепнула в висок, что он — воплощение любви, и ночь он пролежал, не желая разжать вокруг неё рук. Выбросив из головы любую мысль покинуть её. Он чувствовал себя куда пьянее, чем она.       Тысячи поколений горели под веками — а его кожа была так тонка, что неспособна была вместить, поглотить в себя и под собой свет. Сяо понимал куда больше, чем мог объяснить или выразить. Он понимал даже то, что прежде старался обходить мыслями — он увидел конец времён, но он видел и начало. Он видел зарождение эпохи смертных. Он снова видел первую любовь, понятую им в жизни: его лорд смотрел на Гуй Чжун так же, как он впервые посмотрел на Люмин — с тем же непониманием, с тем же смятением. С тем же ожиданием чуда, когда это чудо уже вершилось на глазах. Жизнь показалась ему жалкой, любые достижения и стремления — пустыми; абсолютный, непреложный крах постиг бы каждую мечту, каждый порыв, если они не были бы наполнены любовью. Если бы не предназначались Люмин. Мгновения хватило, чтобы превознести её над всеми — наученный горчайшим опытом, испивший скорби наравне со своим Архонтом, Сяо искренне желал не повторить его судьбу. Вместе с тем он восхитился его стойкости — как принял когда-то и перенял мысль о том, как переоценена человеком любовь, как быстро обращается в прах, если больше не подкреплена ничем…       Ничем — звучало слишком скудно. Ничем звучало слишком ничтожно, когда на древней архонтовой земле лежал отпечаток их любви. Долина Гуйли осталась памятником их чувству, но Сяо не был Архонтом, а Люмин не нуждалась ни в чем. Ей не нужны были доказательства или великие свершения. Она не хотела ни править, ни повелевать вечностью — она и клятв никогда не ждала.       Она была похожа на смертную — и так же, как смертная, лежала в кольце рук, ничего не прося. И как самая смертная на свете, она пахла ликёром на траве наку, а он, никогда его не пробовав, отчего-то сразу понял, какой он на вкус. — Сяо, — сонно всхлипнула она, кутаясь в одеяло, — холодно.       Он прижал её к себе поближе, готовый отдать всё тепло, что есть.       Паймон закрыла окно и неуклюже поползла под кучу подушек. Она не хотела их тревожить, но Сяо снова подозвал её ладонью и приглашающе поднял край одеяла. Люмин тут же вцепилась в неё и прижала к себе — он упал сердцем, понимая, как часто им приходилось замерзать, и обнял покрепче, чувствуя телом холодные ладони. — Ты самый лучший, ты знаешь? — шепнула Паймон, подняв лицо.       Люмин улыбнулась и завернула её в одеяло с головой. — Полностью согласна. — Спи уже, — он накрыл Люмин рукой, чтоб перестала так смотреть в лицо.       Он ещё не стëр с лица обиду, но уже понимал, что завтра простит ей всё что угодно.