В раскатах грома пряталась любовь

      Помимо копья Сяо мастерски орудовал и шваброй. Сначала он охотно соглашался помогать со всей бесконечной исправительной работой, но потом заметил, что успел отмыть полы в соборе, выдуть грязь и плесень из всех трещин на статуе Архонта, помыть окна и витражи, вернуть на место все покосившиеся вазоны с землёй, выловить мелочь из фонтана, снять улетевшее бельё, смазать часовой механизм, прибить обратно плакат с Итэром — изрядно мятый, но ещё не порванный, закрасить сажей нацарапанные на стене штаба карикатуры на Джинн, вставить новое стекло в посольстве Фатуи, отнести в Спрингвейл свёртки с едой и сбегать обратно, сломать пару башен хиличурлов, поймать с десяток белок для местного цирка и нарвать для Люмин ветряных астр неподалёку от большого дерева, пока она сама только лениво подмела листья и еле-еле перебрала овощи поставки для рынка.       Заметив его нахмуренные брови, она заулыбалась, принимая цветы, но тут же поняла, почему улыбаться не стоило. — Лентяйка, — скосил он глаза на метлу. — Не спорю, — покраснела она, — за это не платят, вот и не работаю. — Давай сюда, — вздохнул, забирая метлу. — Не надо, — не дала отнять, — отдохни. Ты и так всё за меня сделал. — Раньше закончим, раньше уйдём, разве нет?       Она улыбнулась, смерила глазами те пару шагов между мысками их сапог, потом глянула на букет астр — неярких, пыльно-красных, почти не пахнущих, но нежных, ещё прохладных от недавнего дождя. Сяо смотрел напротив — у него потемнели глаза, и белое платье отразилось в них куда ярче, чем обычно — даже на фоне бледного утреннего неба. Он хмурился, но мягкий пасмурный свет смягчал лицо, а Люмин улыбалась как будто ещё мягче. Она почему-то попятилась, пока не упëрлась в прилавок, встревоженно подняла лицо, и его тут же по обе стороны обхватили ладони. Сяо приблизился, неотрывно и с удовольствием наблюдая за проявлением стеснения. — Работай давай, — усмехнулся, уже отстранившись. Она возмутилась, дёрнула на себя за одежду, поймала дыхание и нервно лизнула губы. Он улыбнулся, на миг блеснув зубами — руки почти умоляюще погладили над локтями, а взгляд сменился на нежный и жалобный.       «Так любишь это? Что ж, я тоже люблю.»       Это было удивительное чувство, на самом деле. Сяо всегда был твёрд и жесток к любой сторонней силе, пытающейся завладеть им, но только не к этой. Странное влечение, попытка повторить простой человеческий жест привязанности в самый первый раз чуть не раздавила его. Он понимал, почему Люмин любила вспоминать его — разумеется, промежуточное состояние между одним этапом доверия и другим принесло сильнейшую эмоциональную встряску. Дотронуться до солнечного святилища губами было немыслимо — но буквально один мрачный вечер, в котором всё было как всегда: и юбка её смятая, и дыры на спине, чадящие искрой и дымом, и стрелы обломанные — изменил всё.       Она дотронулась губами до щеки, не лба. Он так и не понял, как именно это разбило оковы сна, но из божественной она почему-то сделалась такой близкой, что перестала собой пугать. Растеряла всю звёздную силу, которой у неё тогда даже не было, но он знал, что когда-то была… и будет снова. И коснулась она губами близко к его губам: и невесомо, и крепко. Поцелуй в лоб показался бы слишком церемонным — не подходящим совсем в тот миг, когда он был близок потерять рассудок на этих святых коленях. В нём было бы что-то, превосходящее его понимание… И это разрушило бы неосознанную надежду на долю совсем другого тепла от неё. Ей же было всё равно — он чуть не растворился в тени, раненый и злой. Всеми силами захотелось удержать, не пустить, поблагодарить хотя бы за те десятки стрел, что неоднократно ловил собой, ни одной не дав даже мимо просвистеть.       «Сяо, — шепнула в щеку, тихо-тихо, — Сяо… Не сбегай, прошу. Спасибо.»       Её губы в тот миг перестали быть губами божества. Лёд на реке треснул, не удержавшись, разломился, зацарапал кромками друг о друга, захрустел, звеня — и вода под ним прорвалась, хлынула наружу горным речным потоком. Он услышал хрустальный плеск, затихла на мгновение снежная вьюга на душе, зашевелилась изморозью покрытая трава, облака прорезали свист крыльев и долгий протяжный клекот. Потом ещё мгновение тишины и, наконец, тихое блеяние ягнёнка.       «Это она. Это… ты. Ты…»       Он мигом обещал, что вернёт ей это чувство. Понял, что нужно сделать, как люди — но что-то оборвалось внутри, когда он сам впервые дотронулся до её губ. Это было не так. Совсем не так. Неумело, не грубо, но и не мягко: нет в этом того же чувства. Показалось. Он не ровня ей — она опять слишком высоко. Слишком далеко, слишком ярка и слепит. Не достать, не допрыгнуть — наивно полагать, что будешь любим богом.       Разочаровывает. В который раз он разочаровывает себя сам. Он не умеет любить.       Нынешний он выбрасывает из головы всю тяжесть тех часов наедине с ней. Он уже видит, что Люмин даёт ему знаки продолжить: «Видишь? Я не отталкиваю… Попробуй ещё, не сдавайся. Это важно… для тебя. Для меня. Для нас. Ну же, решайся снова. Я жду. Сяо? Сяо…»       Она ведь молчит. В какой-то миг он уже понимает без слов. Она стягивает шарф, символично мнёт в пальцах — это явный сигнал. Вот оно.       Оно — чувство.       Люмин закрывает глаза. Он больше не бьётся напуганной птицей в стекло. Этот миг доверия стоит всей боли прошлых лет — губы ловят его давление с тем самым ожиданием в вечность. Момент касания и угасшего уже сопротивления пробирает настолько, что мажутся окружающие краски. Она встречает его приоткрытыми, зовущими губами, доверчиво цепляет на себя самым мягким, самым изнеженным их краем. Ещё миг промедления, осознания, и чувство набирает силу и взаимность. Вот он, обмен душой.       Их первая клятва — они оба дорожат ей куда больше, чем дают понять друг другу. Тем прекраснее целовать её снова — Люмин всегда влечёт в поцелуй именно так: совершенно расслабленно и откровенно нетерпеливо. Но сейчас… — Целуй, — просит жалобно, чувствуя спиной шершавый ящик яблок.       Сяо улыбается ей чуть хищнее прежнего: на языке уже сладко, но в голове вовсе не пусто — он, наконец, наслаждается своим влиянием на неё. Подтверждений достаточно — Люмин не играет на чувствах. Она волнуется не меньше его, и её губы на вкус изумительно искренние. Это не пройдёт никогда. — А теперь работай, — хмурится, но гладит щëку ласковым пальцем, — лентяйка.       Она убегает с метлой в сторону площади, до краёв полная чувств, как вообще могла раньше позволить подобное всем, кто хоть сколько-то вызывал симпатию. Теперь всё по-другому: оставляя его смотреть на то, как пляшут шарфы, Люмин влетает по ступеням выше, распахивает дверь ювелирной лавки, где тоже обещалась помочь, и прячется за шторой, пытаясь отдышаться. В груди горит яростно и сильно, а губы жжёт ничуть не слабее. Сяо усмехается ей вслед, подкидывая в свободной ладони яблоко, что стянул со стола. Удивительно, но он прекрасно понимает, почему её штормит. Кто бы мог подумать, что случится одна-единственная гроза, и больше Люмин никогда не поцелует никто другой.       Он поднимается следом и остаётся ждать её снаружи, прислонившись к стене за дверью. Пальцы чешутся схватить её снова.       «Ещë вернёшься, милая. Букет забыла.»

***

— Мы тут посовещались и решили: хотим есть!       Паймон дёрнула Люмин за палец, и она, вспомнив, что вообще-то держит книгу, перевернула страницу. — Вы всегда хотите, — ответил Сяо без доли иронии. Он строгал ножом длинные жерди, на которых потом им предстояло сплести низкий заборчик из лозы. — Серьёзно, давно не ели, — протянула Люмин, листая дальше, пока Паймон мотала головой. — Не нравится. — Даже медовое мясо? — Давай что-нибудь необычное. Надоело!       Разумеется, они хотели есть — кулинарная книга с картинками попадается не каждый день. По требованию Паймон Люмин приходилось читать вслух все описания специй и способы заготовки трав, а каждый скурпулезно нацарапанный пером рисунок они рассматривали особенно тщательно. Готовые блюда никто не рисовал, зато схем разделки, сервировки и способов укладки нарезки в котлы и сковороды на страницах встречалось с избытком.       Сяо слушал их бормотание с насмешкой. По его опыту, когда люди хотели есть, они засовывали в рот всё съедобное без разбора. Тем более нелепым выглядел такой придирчивый отбор. Он переглянулся с Люмин, и она насмешливо пожала плечами, вовсе не собираясь отказывать в еде ни своей маленькой подруге, ни себе любимой. — Как насчёт охотничьей кухни? — Поймаем кабана? — Паймон уже посмотрела на Сяо, — что думаешь? — Сами ловите, — ответил он спокойно. — Опять заставите готовить.       Люмин рассмеялась, и у него покраснели уши. — Я помню, как ты суп варил. — Не я. Я только делал, что говорят. — Все равно, очень мило, — улыбнулась она ему, — я оценила.       Он закатил глаза, продолжая строгать. Вот-вот, и она сказала бы ещё что-нибудь, что было бы, непременно, самой правдивой правдой на свете — что-то о том, как захотел позаботиться, и он бы смутился окончательно. — Хочешь, научу готовить? — прямо спросила, уже посмеиваясь над тем, что он может ответить. — Зачем это мне? — прохрипел, нервно помотав шеей. — Ну, вдруг… Снова захочешь проявить заботу.       Он нахмурился, понимая, что Люмин опять разводит на какое-то занятие: очень весёлое, но неизвестно, чем заканчивающееся. — Я хочу покататься на кабане, — прошептала Паймон, дергая за руки, — ты обещала, что мы будем делать то, что я хочу. — Видишь? — поднялась её бровь, — выбора особо нет. А кабанов рядом со Спрингвейлом очень много. — Мне это уже не нравится, — проворчал он, сбросив с колен охапку кольев, — ладно, пошли.