В раскатах грома пряталась любовь

— И больше её никто не видел… — посмотрела Люмин вслед маленькому облаку пыли в конце дороги.       Только что Паймон с воплями пронеслась мимо, дëргая кабана за уши и пытаясь удержаться. — Это может плохо кончиться. — Ничего, — Люмин пожала плечами и свернула из листочка бумаги треугольную чашечку, — пока визжит, всё в порядке. А мы сейчас идём собирать ягоды. Если правильно помню, перейдем через болото, повернëм налево… — Оставишь её одну?       Она задумалась, ощущая, что тревожится Сяо не просто так. — Далеко не пойдём, — вздохнула, соглашаясь, — да и много не надо. Вот этого, — показала на чашке, — хватит.

***

      Прошло немного времени, потом ещё немного времени… Потом чашечка набралась наполовину, а потом… О каких ягодах он вообще думал? — Если ты сейчас не отлипнешь, — глаза пробежались по лицу и телу и сразу всё поняли, — я за себя не отвечаю. — Как страшно, — ухмыльнулась Люмин, крепче прижимая к дереву, — хочешь упустить шанс побыть только вдвоём? — По-моему, это ты не хочешь упустить, — поднял он бровь и посмотрел и строго, и горячо. — Ещё бы. Хватит так смотреть. — Как? — Так. Как будто на мне уже ничего нет. — Мы на болоте, — напомнил он, усмехаясь, отчаянно и неудачно сдерживая красноту лица. — Раздеваться — плохая идея. — Тебя это вообще-то не волнует, не притворяйся. — Так заметно? — он сглотнул чуть нервно, но всё же сжал её ногу, давящую снизу. — Врать тебе ещё учиться и учиться, — рассмеялась она. — Ты вроде голодная была, а? — Не только до еды, — она не смогла придумать что-нибудь ещё, но и этого хватило, чтобы победно смутить. — Ужин подождёт.       Это должно было быть быстро и горячо, но торопиться ему никогда не нравилось. Раз уж решился на что-то сомнительное, бери всё, что можешь, иначе это не стоит ни единого волевого усилия. Люмин следовало об этом знать, предлагая нехитрое, но приятное развлечение. Возможно, она просто забыла, что такое быть с ним, когда тиски строгости разжимаются, а её навязчивые шутки внезапно перестают смущать. Когда всё, о чём она только что говорила, больше не кажется ему издевательством над выдержкой. Он перехватывает контроль, и теперь это скорее напоминает руководство к действию.       Возможно, она как раз хотела вспомнить.       Во всяком случае, она и не думала жаловаться, больно счëсывая ладони о кору. И ей было совершенно наплевать, что на тёмной ткани его брюк остаются пятна. Она посмеётся потом, когда они высохнут, а он остынет до прежней холодности — пока горит жажда желаний, ей надо пользоваться.       Они редко молчат, предпочитая тишине негромкий, но всё же голос. Это ведь тоже форма общения, и не столько даже тел. Для него — проверка собственного сознания, для неё — попытка вытащить наружу тайные желания. Они часто говорят, как любят друг в друге всё, но редко говорят, что просто любят. Часто обмениваются безумными предложениями, но никогда не пересекают черту. Потому что… В конце есть что-то тёмное — Люмин не всегда хочется с этим играть. Он предупреждает не просто так. Ей остаётся только гадать, что же произойдёт, если однажды… — Ты исчезнешь, — отвечает он на её невысказанный вопрос. Совершенно спокойно и как бы между прочим, как будто не вжимая сейчас свои бёдра в неё, — перестанешь существовать для других.       Люмин поворачивается, насколько может, и он прожигает взглядом красное мокрое лицо. — Не выпущу. Останешься там… навсегда. Всё ещё хочешь? — Я не верю. Ты не такой. — Сейчас нет. Но я не всегда имел разум, помнишь?       Она скулит, потому что руки опускаются на поясницу и требовательно тянут на себя. — Ты и так моя, — разжав, бережно гладит спину, — и вовсе не надо… другого. — Любой, — она всхлипывает, и он возвращается к нежности, чтобы дать ей ответить, — любой ты заслуживаешь любви. — Не любой, — усмехается невесело, — далеко не любой. Ту мою часть не за что любить. Она рождена из разрушения… и для разрушения. А ты… слишком нежный цветок, чтоб топтать его в грязь. — Сяо, — у неё не выходит собрать слова во что-то внятное, — не можешь ты быть таким, не ври. — Каким? — он косит глаза вниз, на плавную кривую её тела. Сюрреалистично женственную. — Жестоким. Ты-птица — не жестокий. — Почему? Ты не знаешь, какой, — спрашивает с недоверием и тайной тоской. — Гнëзда просто так не вьют, — отворачивается она, недовольно залившись краской.       Что ж, она права. Птичий облик тоже от неё без ума. Он не умеет мыслить дальше, чем позволяют инстинкты, но этого достаточно, чтобы попробовать сберечь её по-своему. — Почему ты спрашиваешь? Постоянно... Тревожно. Что-то хочешь услышать? — Хочу понимать, что меня ждёт, — отвечает прямо и честно, и Сяо чувствует, как кровь на спине начинает гореть. — Так ты… решилась?       Он останавливается и разворачивает к себе, отчаянно желая заглянуть в лицо. Губы тут же трогают мокрые веки и солёные от слëз щëки. — Решилась, — улыбается, отдышавшись, — но не сейчас. Сейчас ты, кажется, сам не хочешь.       Он покраснел, опустив глаза и слабо улыбнувшись тому, как опять проступили жалостливые, совсем не нужные к нему слëзы. — Не надо ничего, — притянул к себе и, жмурясь от удовольствия, обнял, касаясь лбами. — Дурочка ты. — Я знаю. Одна пара на всю жизнь, да? — спросила она тихо. — Да. — И… правда, что без неё… — Правда. — Дурачина, — трепет она рукой по шее, — не вздумай, если… — Что «если»? — легко злится. — Собралась бросить? — Я же говорю, дурачина, — засмеялась она, скинув с щеки волосы, — как можно? — Как-то можно, — проворчал он, стискивая крепче, пока Люмин жмётся ближе целовать лицо. — Так что «если»? — Если я… — она хотела сказать несколько другое, но решила, что он воспримет это тяжелее, — если со мной что-то случится…       Сяо нахмурился, а потом отвесил ей лёгкий тумак, разозлившись на все бессмысленные и очевидные вопросы. — Говорю же, дура. Да, я умру за тебя. Да, без тебя тоже умру. Довольна? — Ай, — она потëрла голову там, куда пришлась его ладонь, а потом рассмеялась и скромно улыбнулась. — Не стукай. — Извини, — проворчал, отвернувшись и наматывая на руку сползающий пояс.       Люмин мгновенно высушила слезы и нахмурилась. — Куда? Мы ещё не закончили.       Он вздрогнул, когда она подула между лопаток и требовательно задергала на спине ткань. — Я уже… не в настроении, — залился краской, не желая признаваться, что отвлёкся на слëзы и растерял всë желание. — Это не проблема, — пробежал по шее голос, — теперь… моя очередь. — Стой, подожди… Нет… Нет!.. Не надо!       Она примнула к дереву, смеясь над слишком слабым для «нет» сопротивлением. Потом ударила по пальцам, всё ещё пытающимся вернуть штаны на место. — Когда ты наконец привыкнешь? Расслабься. По-моему, меня ты боишься куда больше, чем запугиваешь.       Ох, человеческое общение следовало бы запретить. Во всяком случае, такое. Нет, об этом он подумает после, когда упорно будет отрицать, что вовсе это не так хорошо, как кажется. Но пока гореть от стыда поздно. Дерево под спиной и правда удобное — не будь его, пришлось бы окончательно признать поражение в траве. А в траве Люмин всегда, всегда главнее. Сейчас хотя бы притворяется, что нет.       Иногда она начинает целовать совсем не так, как если бы это было касание души. Иногда она целует так, как будто порождение Бездны: хуже всех непристойных намёков. Ему хочется взмолиться, чтоб выпустила и перестала: «Да знаю я, знаю. Хватит терзать. Делай, что задумала.» Он выдаёт нетерпение, она же даже не прячет никакой тайный смысл: всего-то очередная демонстрация, проверка губ на мягкость; это уже почти пошло, но ещё не вульгарно. Птицы так не делают — за странную склонность к жажде касаний стоит благодарить именно человеческое тело или хотя бы подобное ему. Возможно, иногда он думает, что вовсе не так плохо, что люди задуманы для любви. Она между тем уже не пробует, а отнимает слюну — Сяо еле терпит давление зубов на языке. Наконец, Люмин отстраняется, облизнув пальцы — рука теперь мокрая. От дыхания на животе горячо. Нельзя смотреть вниз, но он и не смотрит. Одна из её рук цепляется за его ладонь. В голове тоже безобразно горячо.       Ему то смешно, то слегка страшно. Тот, кто это придумал, либо чёртов извращенец, либо гений. Нет ни одной причины, которой он может объяснить, зачем она так с ним обходится, кроме той, что знает, как нравится. Если это единственная причина… Сяо жмёт зубы до скрипа в челюсти: Люмин нарочно дает ощутить, как от дыхания слегка дрожит горло. — Хватит…       Она отрицательно мычит, не собираясь останавливаться. — Так нельзя. — С чего бы? Это не первый раз. — Все равно нельзя.       Причём с ним-то всё наоборот — собирать уже с неё каждую каплю видится ему совершенно нормальным.       «Это моё, — память её ног на шее греет душу. — Раз вызвал в тебе… желание, значит, принадлежит мне.»       Насмешливо скользкая в этот миг мысль говорит, что вряд ли она думает так же. Что-то подмывает спросить. Что-то уговаривает не спрашивать. Нельзя же так. — Зачем ты это делаешь? — всхлипывает, еле находя силы на голос. — Потому что люблю тебя. Смотри на меня.       Он жмурится и мотает головой, но она не просто так цепляется ногтями в руку. — Смотри на меня, Сяо. Тут нет ничего, что нельзя видеть.       Она не сможет его заставить — они понимают это оба, но щеки всё равно льёт краской от её горячего смешка прямо в кожу. — Ты… Слышишь меня? Ты живой, ты любишь и чувствуешь. И у тебя должны быть желания, — возмутилась она, прильнув к бедру и скидывая с лица надоедливые волосы, — у тебя есть желания, я знаю. И ничего плохого, если ты будешь им следовать. Я же… следую своим.       Молчание затягивается, пока руки нервно касаются перьев и мокрых щёк. — Ну? — она робко спрашивает, задирая одежду выше и щекоча живот.       Он вздыхает, понимая, что пора бы ответить, как вдруг она резко встаёт и хватает за шею, дёргая на себя. Глаза распахиваются, и он боязливо жмётся от неё назад, почти отрывая от себя. — Сяо! Сейчас по лицу получишь, — Люмин жмёт обратно, хватая подбородок, — на тебя так разговоры о прошлом влияют?       Кивнуть еле удаётся, потому что она снова жмёт к стволу. — Что, думаешь, боюсь тебя? Думаешь, — она начинает смеяться и злить, — напугаешь собой, когда на деле стесняешься глаза открывать? Не смеши. Да что такого-то? — Это добровольно? — вдруг спрашивает он, густо краснея. — Естественно, добровольно, — хмурится Люмин, и тут до неё внезапно доходит, в чëм дело. Голос становится мягче, но звучит не менее глумливо, — абсолютно добровольно. Скажи, если тебе нравится, — она пытается подобрать для него не грубые слова, — самому делать это, почему не может нравиться мне? — Всё должно быть взаимно. — Сказала же, взаимно! — срывается она почти на гнев, — что у тебя с головой?       Он жмурится, как побитый кот, когда Люмин жмётся к телу, возвращая на него руки. — А так как мне нравится, я продолжу, — рассерженно шипит она в ухо, дергая волосы и заставляя краснеть сильнее и сильнее, — и ты будешь смотреть… если хочешь. И руками трогать… если хочешь. И на шею давить, если хочешь. Я же давлю, когда хочу. — Нас Паймон ждёт, — Сяо жалобно цепляется за последнюю возможность избежать её натиска. — Не обломится, — фыркает Люмин, прикусывая кожу на шее и вырывая у него из пальцев ткань брюк.       Последнее, о чëм он думает перед тем, как из глаз посыпятся искры, что ей, должно быть, действительно нравится. Она явно старается и прислушивается ровно как он: до каждого звука и жеста. И волосы у неё мягкие-мягкие, но тянуть за них совсем не хочется. — Не понравилось? Больше уговаривать не стану, — ворчит, хватаясь за протянутую ладонь. — Понравилось, — отворачивается, всё ещё приходя в себя. — Что-что? Не слышу. — Ничего.