Драбблятник

В третий год от пожара в деревне, когда сарай старого лавочника Нафалая со всеми товарами сгорел, в середине лета пришли жители деревни к старосте и взмолились: — Ой ты гой еси, староста деревенский, мудрый человек, Будды верный последователь, благочинный и чистый помыслами, помоги нам, несчастным и сирым! Совсем рассвирепело чудище лесное, баб наших пугает, мужиков портит, а в лесу-то вся пища наша, самый урожай щас, сам понимаешь, батюшка-защитник! — Погодите, селяне, не частите, чего, говорите, чудище творит? — староста был уже не первой, и даже не второй свежести, слух его, бывало, подводил. — Говорим, батюшка, чудище распоясалось, в лес не пущает. Бабы по грибы пойдут — а оно на них из кустов рычит, корзинки отнимает, а то захохочет страшно, а то застонет маетно. Бабы уже вторую седьмицу плачут и в лес не хочут. — А мужики? — А мужики тоже не хочут, говорят, чудище руки распускает да всякие авансы им делает. Мол, миннет какой-то за корзину грибов хочет, а за лукошко земляники римит… ринит… тоже какой-то миннит требует. Ноылька, Дождев сын, пытался у чудища узнать про эти самые минниты, да уж второй день на сеновале прячется, глаз на люди не кажет, отец бает — стыдно ему после услышанного честным селянам в глаза смотреть. — И что ж вы от меня хотите, люди добрые? Я стар совсем, того гляди, пора будет и на погост собираться. Нешто я сам противу чудища воевать пойду? — Ну што ты, батюшка-защитник, как можно! Мы вот хотели внука твово, Титипонюшку, попросить сходить в лес и чудище оттудова прогнать. А то ведь пора самая, черничка щас пойдёт, манги всякие, желтые да зелёные, грибы-лисички. А нам ну никак ходу в лес нету. Помоги, отец наш, пособи, голодом помрём в сезон дождей! Деточек малых кормить будет нечем! — Титьку моего хотите чудищу скормить? — староста для важности и виду взгневался, но в душе был с деревенским людом согласен. Окромя внучка Титипонга некому деревню от супостата защитить. Да и ему самому, богатырю истинному, пора уже и подвиги совершать, а не за курятником палкой крапиву рубить. — Ну что ты, батюшка-защитник! Нешто мы изверги какие? Нешто сердца у нас нету? Титипонюшка парень-то сильный да складный, вон одной рукой бананову гроздь от земли отрывает да в кладовку прячет! И слабому поможет, и старого уважит, и девицу приветит. Всем хорош твой внучок, окромя него и не знаем, кого просить, разве что до городу Бангкоку гонца посылать к королю Нангклао, чтобы он войско прислал… Король — это конечно надёжнее, только ведь позови сюда, в их деревеньку, государевых людей, и враз лишишься своего добра, в пользу казны отобранного. Лучше уж внучка в лес послать. Оно же и правда — чудище пугает только, а жизни не лишает. А ну как Титька-то чудище прогонит, а там и во главе деревни встанет, когда сам староста на покой пойдёт. Смягчил лицо староста, глядя на склонившихся перед ним сельчан: — Так и быть, пойдёт мой внук вашим защитником в лес, прогонит чудище поганое, чтобы как встарь могли вы в том лесу грибы и дурианы собирать. Вот прямо послезавтра на рассвете и пойдёт. Ранним утром, ещё и не все пташки Буддовы глазки продрали, монахи за подаяниями не пришли, а внук старосты деревни, великомогучий и сильнокрасивый Титипонг, или, как дедушка ласково прозывал, Титька, шёл чуть вразвалочку к околице, за которой примерно в версте начинался лес густой, в котором чудище обло и похабно жило, а другим жизни не давало. В руке богатырь деревенский палку нёс любимую, которой не одно стрекливое крапивное войско скошено, да и легионы лопухов полегли тоже. А чем ему ещё с супостатом сражаться, коли дед свой любимый пхак ему в руки до сих пор не даёт, вдруг детка порежется. Дедова прислужница ему в дорогу и еды собрала, хотя великий воин в лесу долго гулять не планировал, заборет чудище и домой, с пацанами деревенскими в речке купаться, карасей да язей портками ловить. Опять же, за свинарником тётки Сирипхон крапива знатная отросла, а зря. Но узелок с липким рисом и хрустящей свининкой Титипонг прихватил всё же, справедливо рассудив, что еда никогда лишней не бывает. В лесу было хорошо. Прохлада от берёзок и бамбука, тень от баньянов и плюмерий, аромат… Богатырь потянул носом — ну да, в чаще дуриан перезрелый лопнул, теперь до полудня вонять будет. Птички поют, обезьяны ругаются, в кустах бинтуронги шебуршатся, Буддова благодать, а не утро! Титипонг смахнул палкой с пути неосторожно свесившуюся ветку и тут же ощутил болезненный щелчок по затылку. — Держи свою палку при себе, балбес, — ехидно прозвучало откуда-то сверху и сзади. Богатырь растерянно завертел головой, поэтому следующий кинутый в него плодик личи звонко чмокнул его в висок и исчез в траве. — Пошто кидаешься? Пищу портишь зазря, — проворчал Титипонг и нашарил в траве плод, с хрустом взломал скорлупку и, хлюпнув, высосал нежную мякоть. А косточку деликатно сплюнул в ладошку, видел, как так же делал королевский офицер в городе на ярмарке. — А ты мой лес портишь, — весело обвинил голос. Чудовище пряталось где-то в густой листве, богатырь его с земли не видел, сколько ни всматривался. А вот слушать его было приятно, голос был звонкий, свежий, как первая листва, глубокий, как небо над головой. Богатырь улыбнулся невольно. — Слезай, чудище, давай знакомиться штоле. Не буду больше лес портить, обещаю. — Точно? — недоверчиво поинтересовался голос откуда-то слева и сверху. — Точно говорю, я своего слова не рушу. Смотри, у меня вот тут еды немного есть. Хочешь? — Хочу! — воскликнул голос уже справа и снизу, кусты у тропы ворохнулись, из них высунулась тонкая светлокожая, но перепачканная землёй и зеленью рука. — Дай! — Нешто тебя руки перед едой мыть не учили? — изумился Титипонг. Сколько себя помнил, всегда дед с покойной бабкой ему на эту тему мозги полоскали. Руки мыть заставляли, лицо по утрам и вечерам ополаскивать, зубы палочкой ковырять от остатков пищи, говорили — для здоровья надо. Внук верил и старался вовсю, потому, наверное, таким здоровым и вырос. — Зачем это? — спросил куст, и раскрытая чумазая ладонь исчезла, чтобы через время появиться вновь. Судя по виду, на неё просто плюнули и обо что-то потёрли. Может даже о такой же сомнительной чистоты живот. — Так дело не пойдёт, — насупился богатырь. — Есть у тебя тут где ручей, али озерцо какое? — Как же не быть, есть конечно, по этой тропе сперва прямо, потом первый сворот направо, а там и ручей. — Вот и пошли туда, там и поснедаем на травке. Ручеёк оказался небольшой, но чистый как слеза и холоднющий как… а фиг знает как, снега-то здесь не бывает. У Титипонга зубы заломило, когда он из пригоршней испил. — Смотри, чудище, вот так руки моют, — показал он ближним кустам, набирая воды в ладони и обмывая их, но не над ручьём, а на берег сливая грязную водицу. — Понял, не дурак, — бодро отозвались кусты и качнулись в сторону от богатыря. Чудище на глаза показываться отказывалось, но и не бежало прочь. И пошлостей никаких не сказывало. А их бы Титька послушал, он от Ноыльки-то пытался добиться чего, но тот всё ладошками краснющее лицо закрывал, да в них фыркал по-всякому, а рассказать ничего так и не захотел. Обидно. — А так годится? — из самого ближнего куста, изрядно напугав, высунулись две абсолютно чистые и абсолютно человеческие руки. — Годится, — ответил богатырь и, коварно ухватив доверчивые длани, дёрнул на себя. С громким ойканьем из куста ему на грудь пал комок каких-то лохмотьев, листьев и палочек, пахнущий лесом. — Отпусти, гад! — раздалось из лохмотьев так обиженно и сердито, что Титька добычу отпустил, хоть и не хотелось — больно уж ладно она в руки легла, держал бы и держал всю жизнь. Чудище оказалось чуть ниже его ростом, комплекции и возраста непонятного, где лицо искать — тоже непонятно. С одной стороны, руки-то человечьи, значит и само оно тоже, видно, на человека похоже, но чудище ведь, вдруг у него пасть волчья на животе, а на заду хвост крокодилий? Титька даже отступил на пару шагов, чтобы рассмотреть повнимательнее и перехватить успеть, если кинется. — Чего ты хватаешься? Обещал еды дать, а сам вон как, — пробурчало чудище и шмыгнуло совсем по-детски. — Так вот еда же, — с облегчением выдохнул богатырь и присел на травку, развязывая узелок, в котором лежали рис в банановых листьях, немного жареного мяса и коробочка со сладостями. — Садись давай и ешь, можно прям руками, мы с тобой не на смотринах. Тонкие пальцы потянулись к плотно слепленному комку риса и отломили небольшой кусочек, который исчез в верхней части чудища, подтвердив тем самым, что рот у него, как и у Титипонга, на голове. Богатырь расслабился немного и сам тоже решил поесть. — Вкушнота-то какая! — чудище было в восторге от простого риса. — А то мне эти бананы да джетфруты надоели уже до чёртиков. — Свининку попробуй вот, — подвинул мясо к чудищу заботливый богатырь. — А ты только фруктами и питаешься? — Не-е-ет, — простонало чудище, смакуя хрустящее мяско, — ещё иногда у вас с крайнего огорода такие длинные белые штуки откапываю, сверху зелёные и хрупаю. Сочные и не сладкие. Но ты не подумай, я много не беру никогда! Чужое ведь, люди трудились… Как же это вкусно! — Бедный ты мой, — неожиданно для себя Титипонг потрепал увлечённо жрущее чудище по голове, отчего то замерло и втянуло голову в плечи в попытке отстраниться. — Это ты зачем? — спросило каким-то угасшим голосом. — Жалко тебя. Живёшь совсем один. Еду нормальную не ешь. Словом перемолвиться не с кем. Одни макаки да бинтуронги вокруг. Одежонка вон поизносилась. Даже спинку почесать некому! На этих словах чудище отчётливо всхлипнуло и тоненько завыло. «Вот я дурак бесчувственный!» — обозвал себя мысленно Титипонг и сгрёб рыдающее чудище в тёплые объятия, покачивая, чтобы то успокоилось. Спустя пару минут оно реветь вроде перестало, завозилось в своём коконе из тряпок и веток и внезапно выпростало из них лицо. Невозможно милое, с глазами-вишнями, покрасневшими от недавних слёз. — Как зовут-то тебя, печальник? — спросило чудище. — Титипонгом батя с матей назвали. А тебя? — растерянно заморгал Титька, утопая в вишнёвом сиропе чудова взгляда. — Васькой. — Какое ж ты чудовище обло, — всё разглядывал прижатого до сих пор к груди Ваську богатырь, — чудо ты. Лесное чудо красное. — Почему красное? — недоумённо моргнул Васька. — Красивое потому што, — вздохнул Титипонг и осторожно вынул листик, застрявший в лохматой шевелюре чуда. Отпускать мальца не хотелось, да и сам он уютно пригрелся в руках богатыря. — А в коробочке у тебя что? — внезапно полюбопытствовал парнишка. — Сладости всякие. Хочешь? — Хочу! Не отпуская Ваську, богатырь нагнулся и открыл коробочку, давая своему чуду рассмотреть сласти, сделанные в виде цветов да всяких овощей и фруктов. — Эту хочу! — ткнул пальцем Васька, и Титипонг не очень ловко подцепил небольшой рисовый шарик, сваренный в кокосовом молоке, и отправил его в подставленный рот. И сглотнул тяжело и рвано — никогда такого не испытывал. — А зачем ты деревенских-то пугал? — Так это, они же лес портили. Бабы ваши, пока грибов-ягод наберут, все цветы вытопчут, муравейники разорят, под каждым кустом присядут. А мужики в лес пить ходят, на одной поляне вон все бамбуки обрыгали, ходить противно. — А чего ж ты только баб пугал? — богатырь продолжал с осторожностью кормить с рук своё чудо. — А мужиков привечал? — А мне мальчики нравятся, — честно ответил Васька, блеснув глазами и облизнув сладкие после угощения губы. — А ты из всех самый пригожий. — А Ноыльке-то чего рассказал? Мне расскажешь? — выдохнул заворожённо Титипонг, откладывая опустевшую коробочку в траву. — Расскажу, — ткнулся носиком в его щёку Васька. — И покажу даже, ежли захочешь. — Захочу, — богатырь взял в ладони хитрое и лучащееся счастьем личико. — Показывай. Дед ведь не указывал, как именно нужно чудовище победить. И этот способ не хуже прочих, а ещё и приятнее.