Дядя Тима

I

      Было ли ему стыдно? Безумно. До холодного пота, который прошибал, стоило только вспомнить выражение лица Марка — не наигранно-драматичное, с каким тот обычно бежал к балкону, а по-настоящему испуганное, Марк даже немного стал похож на хорька, когда вдруг понял, что Кир не шутит.       Стыд накатывал волнами. Сначала — жгучий, болезненный, он обжигал пятки, пока Кир летел вниз по лестнице, прочь из квартиры в Сокольниках, не чуя под собой ступеней. Потом, стоило адреналину схлынуть, его начало колотить крупной дрожью, — этот стыд был уже глухой, тошнотворный, замешанный на страхе за Марка и ужасе перед самим собой.       «Я мог его убить. Я мог убить его. Я же правда мог…» — крутилось в воспаленном мозгу.       Тело двигалось на автопилоте: пешком, автобус, пересадка, метро, опять пешком. Вернуться домой не осмелился. Мотался по району кругами. Мимо облезлой детской площадки, где когда-то качал на качелях Настю. Мимо школы, из которой его давным-давно выперли. Мимо ржавых гаражей, где старшие пацаны учили курить. Знакомые места сейчас казались враждебными. Кир шел, не разбирая дороги.       «Я мог его убить. Я же правда мог…»       Мысль пульсировала в мозгу, отдаваясь тупой болью в затылке. Он снова и снова прокручивал в голове тот момент на балконе.       Телефон завибрировал в кармане. На экране высветилось: «Пилка». Кир поначалу даже обрадовался. Он хотел извиниться, объяснить, что не собирался никого убивать, что его просто накрыло, что он сам испугался, хотел спросить, как там Марк? С ним все хорошо, да?       — Пилк, я…       — Заткнись, — ее голос тогда звучал до странного резко и остро.       «Правда "Пилка". Ха».       — Ты хоть понимаешь, что ты натворил, уебок? — она цедила каждое слово сквозь зубы.       — Я не хотел…       — Да мне насрать, что ты там хотел! — перебила она. — Ты — поехавший. Слышишь? По-е-хав-ший. Я всегда это знала, но думала, ты хоть как-то себя контролируешь. А ты… ты тупо неадекватный!       Каждое слово било четко в цель, с каждым по-своему получалось согласиться: не важно, что он скажет, факт оставался фактом, он почти столкнул человека с балкона. Вроде как любимого человека.       «На тот момент я был уже в этом не уверен, но какая разница? Я мог ему навредить. И… как будто хотел».       Кир чувствовал, как к горлу подступает ком, но не пытался его проглотить.       — Я могу все объяснить, — неубедительно соврал он, хватаясь за какую-то призрачную надежду, но Пилка ее тут же пресекла.       — Только попробуй. Твои вещи я выкинула. Можешь не возвращаться. И к нам больше не приближайся. Никогда. Понял?       Было обидно. Не вот этой детской обидой, от которой щипало в носу и хотелось зареветь прямо здесь, посреди улицы. Нет. Как-то по-тупому. По-звериному и уныло.       Он же не хотел.       Он честно не хотел.       Но где-то глубоко внутри, под слоем обиды и стыда, теплилась мысль: Пилка права.       Он — поехавший уебок.       И Марку, и Пилке, и всем остальным будет только лучше, если он исчезнет из их жизни.       Кир не заставил просить себя дважды, к Пилке он больше не приставал.       «Да и как? Она меня заблочила почти сразу. И Марк тоже… нет, наверное, все правильно. Что бы я им мог еще рассказать? Ничего нового. Да и не до них мне было. Надо было что-то делать с мелкими, дожидаться очереди на жилье».       Видимо, то, что, помимо скандального расставания, у Кира хватало проблем, сыграло ему на руку. ЕГЭ он полностью провалил. Не явился на экзамен или сдал меньше порога. Володя продолжал плакать из-за коликов, а Ира с Настей — от тоски по матери и от страха.       Очень помогали Ватруха и Женька, при том, что они не считались в ту пору прям близкими друзьями, но оба как-то внезапно включились. Приносили продукты, вещи. Женька обещала выдрать Пилке волосы, а Марку сломать нос. Кир ее отговаривал, но вяло.       Вспышки ярости всегда ощущались одинаково. Сначала — звенящая, невыносимая духота. Будто воздух вокруг сгущался, становился вязким, так что каждый вдох давался с трудом. Звуки — голос Марка, визг Пилки, даже собственное сердце — отдалялись, как через толстый слой ваты. А потом наступало ослепление. Мир сужался до одной-единственной цели. До чужого горла. В этот момент не было места ни для чего, кроме пьянящего, отвратительного и одновременно сладкого чувства абсолютной власти.       И вот что пугало больше всего.       Это нравилось.       Психолог в ПНД, куда Кир исправно ходил отмечаться после случая с отцом, называл это красивым термином: «аффективное сужение сознания». Говорила что-то про миндалевидное тело, про то, что кора головного мозга в этот момент отключается. Учила техникам заземления: «Найди пять красных предметов в комнате, четыре текстуры, которые можешь потрогать, три звука, которые слышишь…» В теории это работало. В кабинете, где пахло казенной мебелью и успокаивающим чаем, Кир послушно перечислял: «Красный — ваша ручка, красный — обложка журнала, красный — кнопка на чайнике, красный — мои носки…»       А в жизни…       «Делать мне нехуй красное искать. Мне надо себя в руки взять, чтобы не уебать никого и нахуй не послать».       Конечно, полные провалы, как с отцом или Марком, были редкостью. Страшной, выбивающей из колеи, но редкостью. Обычно Кир успевал поймать себя за хвост. Не дать этой пелене окончательно застелить глаза. Чаще всего его ярость выходила словами — грубыми, злыми, бьющими наотмашь. Или резким, пугающим движением.       Замахнуться.       Швырнуть банку с пивом.       Пнуть что-нибудь.       Разбить.       Сломать.       Вся эта гадость приносила мгновенное гадкое облегчение, после которого, как похмелье, наступало такое отвращение к себе, что хотелось кожу с себя сорвать. Поэтому Кир старался вовремя сбегать от людей. Где-то в уголке подышать сраным квадратом, скуривать сигарету за сигаретой до фильтра и по возможности молчать. Никому ничего лишнего не ляпнуть, не напугать, не навредить…       Именно поэтому он и боялся показываться таким перед Ирой и Настей. Они и так видели достаточно. Крики отца, пьяные скандалы матери, теперь еще вечно зареванный Володя. Кир сам помнил, как в детстве замирал, когда отец переходил на этот низкий, хриплый рык, а ведь точно таким же голосом он только что орал на Марка.       Лучше пусть Ира обижается, что Кир «опять убежал», чем увидит, как у него темнеют глаза. Настя умная, Настя уже тогда все понимала.       С Женькой и Ватрухой было проще — с ними Кир почти не срывался. Женька, когда он начинал заводиться, просто замолкала или переводила разговор в шутку. Ватруха же, наоборот, начинал нести какую-то околесицу про Камю и абсурдность бытия, и от этого спокойного, убаюкивающего бормотания Кира постепенно отпускало. Но даже им он никогда не рассказывал о том, как ему иногда хочется взять их всех за волосы и… Потому что стыдно. Потому что признаться в этом — значит признаться, что он не жертва обстоятельств, не «защитник».       «А такой же уебок, как отец».       Он боялся этого сходства. Представлял, что однажды посмотрит в зеркало и увидит не свои глаза, а его — налитые кровью, бессмысленные.       Таблетки помогали. Они словно выкручивали громкость у его ярости на минимум.       Когда казалось, что все более-менее наладилось, Киру передали официальное письмо. Оно пришло на адрес детдома, где он вроде как числился, но уже почти не появлялся. Обычный белый конверт, без каких-либо опознавательных знаков, кроме штампа отдела опеки и попечительства. Кир вскрыл его прямо на лестничной клетке, пока возился с замком, навьюченный сумками. Пробежал по строчкам. С первого раза ничего не понял.       Перечитал.       Потом еще раз и еще, медленно, по слогам.       «Уведомление об исключении из списка детей-сирот и детей, оставшихся без попечения родителей, подлежащих обеспечению жилыми помещениями…»       Дальше шли какие-то канцелярские формулировки, ссылки на статьи, но суть улавливалась сразу: он больше не в очереди. Его вычеркнули. Основание — «утрата нуждаемости в жилом помещении в связи с наличием права собственности на долю в квартире по адресу».       Адрес.       Квартира отца.       Кир стоял в полумраке подъезда, сжимая в руке чертов конверт, и чувствовал, как внутри что-то медленно, со скрежетом обваливалось. Не надежда — ее у него давно не было. А какая-то базовая, животная уверенность, что хоть что-то в его жизни должно быть по правилам. Он сирота. Ему положено жилье. Это не подарок, не милостыня, это его право. Которое сейчас кто-то очень аккуратно, очень по-взрослому у него отнял.       На следующий день, попросив Женьку посидеть с мелкими, Кир поехал разбираться. Сначала — в МФЦ, где ему выдали свежую выписку из ЕГРН.       В графе «Правообладатель» значился он — Сычев Кирилл.       Вид права: «Общая долевая собственность, 1/20».       Документ-основание: «Договор дарения доли в праве собственности на квартиру». Дата. Подпись нотариуса. Все по-настоящему. Только Кир ничего не делал. И денег у отца на нотариуса отродясь не было.       Потом Кира отправили в отдел опеки — старое здание с облупившейся краской.       В кабинете, куда его впихнули, пахло пылью, дешевым кофе и какой-то затхлостью. За столом сидела женщина лет пятидесяти, худая как щепка с копной выжженных волос, схваченных крабиком-цветочком. Женщина даже не подняла на него взгляда, когда Кир, откашлявшись, протиснулся в зазор между столом и книжным шкафом.       — Здрасте, — шепнул, присаживаясь на скрипучий стул напротив. — Я по поводу письма. Там какая-то ошибка. Типа мне нельзя больше в очереди на… — он почему-то постеснялся слова «квартиру». — Ну в общем, что сирота.       Женщина вздохнула, оторвалась от пухлого монитора старенького компьютера и посмотрела на Кира поверх очков. Взгляд у нее был мутный, равнодушный, как у полумертвой рыбы на рыночном прилавке.       — Фамилия?       — Сычев.       Она лениво пощелкала мышкой, вглядываясь в экран.       — Сычев Кирилл… — протянула она. — Ну, что вы хотите услышать? Все правильно. Вы обеспечены жильем. В списке нуждающихся больше не состоите.       — Каким жильем? — Кир старался говорить спокойно, понимая, что криком он все только испортит. — Я ничего не покупал. И ничего не подписывал.       — По нашим данным, вы являетесь собственником одной двадцатой доли в квартире по адресу… — она зачитала адрес отца. — Площадь позволяет. Оснований для предоставления вам жилья из специализированного фонда больше нет.       — Одна двадцатая? Это же ну… ну бред. Я там не живу. И жить не собираюсь. Вы посмотрите, моего отца на меня прав лишили. Он же алкаш. Он в жизни бы мне ничего никогда не подарил. Ему мозгов не хватит. Это ошибка.       Женщина и бровью не повела, ме-едленно так потянулась к кружке с мультяшным котенком и надписью «УЛЫБНИСЬ!», размешала ложечкой дымящийся кофе с пенкой.       — Молодой человек, ваши семейные обстоятельства нас не интересуют. Есть факт: вы обеспечены жилым помещением. По закону, а именно, согласно подпункту второму пункта три точка один восьмой статьи Федерального закона, вы подлежите исключению из списка. Все. Точка.       — Но я не давал согласия, — произнес Кир, упираясь в край стола. — Это ошибка.       — Договор дарения не требует согласия одаряемого, — отрезала женщина. — Ваш отец имел полное право распорядиться своей собственностью. А ваше право — обратиться в суд, если вы считаете, что ваши права нарушены. Но на очередь это никак не повлияет. Вы из нее уже исключены.       Она замолчала, давая понять, что разговор окончен. Кир сидел, глядя на ее сероватое лицо, на тонкие губы, сжатые в нитку, на крашеные волосы с отросшими седыми корнями, и чувствовал, как внутри все закипало.       Внимание привлекла шея: тонкая, дряблая, с золотой цепочкой, видно, от крестика. Обхватить бы пальцами и сжать. Чтобы видеть, как у женщины глаза на лоб полезут от ужаса. Чтобы звон ложки прекратился.       Кир сглотнул. В горле комом встал мат, мешая дышать. Он резко отвел взгляд, уставившись на пыльный фикус в углу кабинета. Считать. Дышать. Четыре секунды вдох, четыре — задержка, четыре — выдох. Квадрат, этот сраный квадрат. Четыре секунды вдох, четыре — задержка, четыре — выдох.       «Марк. Его мать. Больше некому. У отца ни денег, ни связей. А у них… у них все это есть. За что? За то что я?.. О как… А с виду она была вполне нормальная, добрая».       Кир представлял, как все было. Марк приходит к матери, давит на жалость, выставляет себя жертвой.       «И она поверила? Конечно, поверила. Что ей делать? Это ее ребенок».       Мать Марка подключает своих юристов. Те находят отца, который вечно нуждается в деньгах. Предлагают сделку: отец получает круглую сумму, а взамен подписывает у нотариуса договор дарения доли. И неважно, что тот лишен прав, — хороший адвокат все решит.       «И понятно, чего он, сука, дома не появляется. Он пробухивает честно заработанное».       Мать Марка отправила официальный запрос, чтобы информация из Росреестра попала в жилищный отдел, который ведет очередь сирот.       И все.       Чисто. Аккуратно. И главное, по закону.       «И вот вроде хуй со мной. Допустим, мне она отомстила. Но это же не мне одному надо было. Я бы забрал мелких в новое жилье. Подальше от этого мудня. Неужели она не знала про мелких? Нет, наверняка знала. Тогда зачем?»       Кир не представлял, сколько просидел там. Мимо сновали какие-то люди, хлопали двери, звонили телефоны. Ему стоило невероятного труда оторвать взгляд от голой шеи с цепочкой.       — Извините, — выдавил он, поднимаясь со стула. — Я… я пойду.       Женщина ничего не ответила, только чуть заметно кивнула, уже снова уткнувшись в монитор. Кир на негнущихся ногах вышел в коридор, прислонился к холодной, обшарпанной стене и закрыл глаза.

***

      Проснулся по будильнику. Резко так, словно тело, толком и не расслабившееся, ждало этого подлого выпада. С непривычки музыка из «Криминального чтива» ударила по ушам так, что Кир едва не подскочил на диване. В полудреме он шарил руками по груде каких-то вещей, в которой утонул с вечера: плед, стопка книг в старых обложках, чья-то куртка, наушники, кажется, Женькины. Айфон орал где-то под всем этим барахлом, и Кир, чертыхаясь, наконец, нащупал его, ткнул в экран дрожащим пальцем.       Промах.       — Зараза.       Вторая попытка.       — Да куда тебя ебать?.. О.       С третьего раза все получилось.       Кир откинулся обратно на подушки, несколько секунд втягивал носом запах пыли и старых книг и просто смотрел в потолок, привыкая к полумраку, к тиканью часов, их отчего-то у Ватрухи было огромное множество. В одном только кабинете, где обычно Киру стелили, насчитывалось три штуки: настенные, напольные и еще одни на столе, на какой-то витой подставке.       Кир покрутил новый телефон в руках. Приятно тяжелый, с защитной пленкой, в чехле. Чужой пока. Кир все еще не привык к тому, как тот лежит в ладони и к тому, как экран вспыхивает от малейшего прикосновения.       Айфон, мать его.       О таком Кир и мечтать-то не мог, да и не хотел. Ну вот сколько бы он на такую игрушку копил?       «Да нисколько. Делать мне больше нехуй. Не, оно… прикольно. Но в руках аж держать страшно. Глупость вообще. Глаза портить. Время тратить».       Усмехнулся и тут же открыл «Инстаграм». Это приложение он скачал в первую очередь и сразу подписался на Тимура и только на него. Пролистнул последние сторис: стол из гримерки со стаканом из «Старбакса», повернутый так, чтобы там не было видно подпись «Тима» — сцена Театра мюзикла, Кир научился различать основные площадки, на которых работал Тимур — фото зимней улицы — селфи у зеркала, где Тимур красовался в очередной блузке, вроде и приличной, но сидящей на нем совершенно… непотребно.       «Ее с него хочется прям снять».       Кир сглотнул. Сделал скрин. Открыл личные сообщения. Написал быстро, не думая:       «доброе утро. как ты?»       Добавил «🌞» — солнышко. Не понравилось — стер. Поставил «💚».       — Да блин…       Кир помнил эту глупую систему с разновидностями сердечек-смайликов еще со времен отношений с Пилкой, она очень любила так развлекаться и присылать зашифрованные послания.       «💛» — ты мой друг, не более.       «💜» — ты мне нравишься, но не прям до трясучки в коленках.       «💙» — хочу тебя исключительно в сексуальном плане.       «💚» — давай встречаться.       «Интересно, Тимур в курсе? Вот делать ему нехуй… Отправить желтое? Или синее? Типа как прикол. Мы же подкалываем друг друга. И он со мной сам флирует. Огоньки и вот это все мне… шлет, — вновь покосился на телефон. — Не, херня идея. Каким цветом ни делай, это сраное сердечко, бляха-муха».       Кир стер сердечко, отправил просто «доброе утро».       В верхнем правом углу экрана высветилось 05:02.       — Бля, — выдохнул Кир, растирая лицо.       Вставать не хотелось. Тело ощущалось категорически не своим, а мозг вместо внятного расписания на грядущий день выдавал какие-то разрозненные куски: спорт, клуб, аптека. И Тимур, Тимур, Тимур…       Кир сел, свесил ноги с дивана, пошевелил пальцами, разгоняя кровь. В кабинете, как назло, было тепло, батареям в квартире Ватрухи мог позавидовать даже ад. Кир потянулся, хрустнул шеей, потер затылок.       Надо собираться. Спортзал. Потом подработка. Потом еще что-нибудь… Кир начал раскидывать вещи, освобождая место для рюкзака, который куда-то завалился, когда дверь кабинета тихо приоткрылась.       Ватруха просочился внутрь бесшумно, будто и не ходил вовсе, а перетекал из одного помещения в другое.       — Тьфу, бля! Ты как это… привидение. Ну это…       — Кентерви-ильское, — подсказал Ватруха, приглаживая волосы плавным движением, безуспешно, надо признать, сегодня они стояли дыбом особенно живописно. — Славная вещь. Я не со всеми тезисами сэра Уайльда согласен, если уж на то пошло, то Свифт мне ближе. Да и Джойс… О-о. Нет, я все отменяю. Сэр Шоу. «Что такое жизнь, как не ряд безрассудных поступков? Вот повод для них найти труднее. Никогда не упускай случая: он подворачивается не каждый день». Хорошо-о?       — Ну ты индеец, конечно. Я с тебя балдею, Ватрух, — усмехнулся Кир, влезая в спортивные штаны. — Вы с Женькой со мной как с нормальным…       Ватруха пожал плечами, и вот поди пойми: он согласен, он понял отсылку или просто опять погрузился куда-то в свои мысли.       «В любом случае, мне туда не надо. Оно меня сожрет».       — За-автрак?..       — А? Ты голодный? Не, я так-то могу…       — Не-е, я сделал. Я там кашу сварил. Овсяную. С я-яблоком и… корицей. И чай заварил. В термосе. Чтобы не остыл.       Кир замер с рюкзаком в руке, не зная, что сказать. Ватруха смотрел на него своими розоватыми глазами, и в этом взгляде не было ни настойчивости, ни жалости, только спокойная, какая-то очень простая забота.       — Ты чего? Так вштырило?       — Да не-е. Женька мне поручила приглядывать… а у меня не получается. Ты вон не спи-ишь…       — Ха. Как Женька тебя построила. И кстати, ты себя видел? Сам ж не ложился.       Ватруха опять пожал плечами:       — Мне сегодня никуда не надо, я свои десять часов где-нибудь сделаю. А тебе…       Он замолчал, подбирая слова. Без Женьки ему это давалось явно труднее. Та умела говорить прямо, иногда жестко, но всегда по делу. Это — «можно», то — «нельзя», тут — «закрой рот и иди в жопу». Ватруха же, оставшись без главного рупора, мялся, хмурился, переминался с ноги на ногу, точно боялся сказать что-то не то.       — А мне что? — спросил Кир, уже зная, что услышит.       — А тебе, — Ватруха провел рукой по лицу, словно умываясь, — тебе вредно. Спать по два часа. Это ма-ало.       — Да нормально, — отмахнулся Кир, поднимаясь с дивана. — Я быстро восстанавливаюсь. С овсянкой-то, да?       Ватруха закивал, легко переключившись на новую и куда более понятную задачу — накормить:       — Точно-точно-о, идем…       Кир привычно пробирался через завалы в коридоре. Стопки книг, коробки с винилом и какими-то непонятными железками, которые перекочевали сюда с барахолок и, судя по слою пыли, так и не дождались своего часа. Кир протиснулся между грудой старых журналов и велосипедным колесом, прислушиваясь к шуму из гостиной.       Оттуда доносились крики, звон металла и тягучая, тревожная музыка. Телевизор работал на полную громкость.       — Ты там чего смотришь? — крикнул Кир, опасливо заглядывая в дверной проем. — Это… порнуха, что ли?       Ватруха прислушался, словно и не он до этого в гостиной сидел. На его лице не отразилось ровным счетом ничего — ни смущения, ни растерянности.       — «Кали-игула», — протянул он. — Режиссер — Тинто Брасс. Главную роль исполнял Малкольм Макдауэлл, его утвердили, хотя режиссер хотел в этой роли… дай бог памяти… кажется, Джона Финча. Но не су-уть. Бюджет был семнадцать с половиной миллионов долларов — по тем временам колосса-ально. Съемки длились четырнадцать недель… но потом начался ад. Гуччионе остался недоволен версией Брасса, нанял других режиссеров для досъемок, добавил откровенные сцены, не имеющие отношения к сюжету. В итоге сам Брасс отказался признавать фильм своим. Выходил он в прокат под разными названиями — «Калигула. Неслыханная история», «Калигула. Власть и разврат». В Италии его вообще запретили, конфисковали все копии…       — Ватрух, выключи режим «Википедии». Ты мне скажи, чего они… все ебутся? — уточнил Кир, почесывая затылок и кивая на экран, где в кадре мелькнули чьи-то голые ягодицы.       Ватруха пожал плечами.       — Это фо-он, — сказал он просто. — Для э-э… освещения разложения и деградации Рима. Это про как… как объяснить? Как абсолютная власть разрушает ли-ичность. Секс тут не главное. Главное — это… картина. Зрелище ужаса. Хороший фильм.       Кир хмыкнул, пролез к журнальному столику, сел на скрипучий табурет. Перед ним стояла тарелка с овсянкой — густой, с крупными кусками яблока, щедро присыпанная корицей. Рядом — чашка чая с медом и лимоном. Ватруха достал еще зачем-то банан, положил рядом. По-хозяйски так, заботливо, но совершенно абсурдно.       — Слушай… — Кир отправил в рот первую ложку.       Каша была горячей, почти обжигающей, и очень вкусной.       — А вообще зачем ты это смотришь? Ну, «Калигулу» эту.       Ватруха обрадовался.       — Это по работе. Курсовая… На заказ. Для студентки из ГИТИСа. Тема… сейчас-сейчас, я красиво сочинил. «Постмодернистский зритель как вуайерист. Влияние эротического пеплума на современную визуальную культуру». Кру-уто?       — Да вообще, — усмехнулся Кир, отправляя в рот вторую ложку, посматривая на экран, где толпа женщин в бассейне терлись о лицо, видимо, какого-то божества. — Студентка смелая, такое кино выбрала… это… Не для массового зрителя.       — А, это я выбрал. Думаешь… надо сказать?.. Жа-аль. Я думал, сюрпризом… — он с грустью взял блокнот с записями, утопая в глубоком кресле.       Киру хотелось как-то его отвлечь, а еще хотелось поставить оргию в бассейне на паузу.       — Тебе нормально такое смотреть?       — Да. А почему не-ет? А-а… — Ватруха взъерошил волосы на затылке. — Вполне. Это же на экране. Меня там не-ет. Это… мета-афора…       — Мне кажется, ты как-то так секс и видишь.       — Ну-у, не весь. Хотя… запах там, наверное, так себе бы-ыл, — Ватруха поморщился.       — А когда я тебе рассказываю или Женька… тебе… норм? Без обид, если чего. Мне реально важно.       — Это ми-ило, — Ватруха подобрал под себя ноги, еще глубже устраиваясь в кресле, словно в гнезде. — Мне интересно, потому что это про вас… и вы меня не тащите никуда и ничем заниматься, как… не-екоторые… Но я вас люблю-ю, — он помолчал, потом нахмурился, точно вспомнил что-то важное. — Твой… этот. Нейзбор. Тимур. Он хороший человек?       Кир чуть не поперхнулся.       — Чего? — переспросил, вытирая губы.       — Я спрашиваю, хороший ли он человек? — повторил Ватруха спокойно. — Вы с ним… проводите время. Я хочу понять, что ты… чувствуешь.       — Ты или Женька?       — Ки-ир… мне же важно.       — Ой, да нах оно тебе? Там у нас всякое… — Кир кивнул на экран.       Ватруха задумчиво намотал прядь на палец.       — Ну-у… ты мне можешь без деталей и… ну-у… вы же не только этим занимаетесь?       Кир пожал плечами. В три взмаха ложкой доел всю миску.       — «Чувствую», да? Он офигенный. Каждый раз, когда вижу его, дурею, — осекся, понимая, что говорит как Тимур. — Прям настолько, что… не знаю. Пиздец.       Как и ожидалось, Ватруха выглядел слегка растерянным.       «И вот надо оно ему? Ясно, что это Женька лезет. Но все равно… Вот чего ему грузиться? У него и так там этот Хулигула с постхуермом, а тут я».       — Это-о… хорошо, да?       — Понятия не имею.       — М-м, — Ватруха тряхнул головой. — И-и… это тебя не пугает?       — А должно? — Кир усмехнулся, старательно блуждая взглядом по гостиной, вновь уперся в голые тела на экране. — Наверное, должно. А я… не боюсь. Хотя я ж не совсем дебил. Смекаю, что там куча всего. Он старше, богаче, красивее. Ему со мной везде не по статусу…       — Не по статусу заниматься сексом?       — Чего? Бля, Ватрух, нет. Ты как ляпнешь… слушай, ты крутой, я тебя очень, и в десна, но ты не насилуй себя, хорошо? Не нужно меня анализировать, если тебе неприятно. Да и мне это ну… такое.       Казалось, Ватруху диалог озадачил окончательно и бесповоротно. Он рассеянно поправил носки, будто бы только сейчас обнаружил, что они разные. Откашлялся.       — Слу-ушай. Я же люблю тебя.       — Бобер, выдыхай.       — Ки-ир… Мне важно, чтобы ты… ну-у… был в порядке… Чтобы ты спал, ел… Не в том смысле, что без нас с Женькой ты не справишься, а просто ну-у… мне это важно. И мне важно, чтобы мой друг любил хорошего человека, так что…       — Та-ак! Ватруха, стоп. Стоп. Куда тебя понесло? Никто никого не любит, ясно? Это про другое.       — Так вы просто спите?       — Не просто, а… бля. Ватрух, овсянка крутая, за банан спасибо, но давай сменим тему, а?       — Я что-то не так сказал, да-а?       «Примерно все», — подумал Кир, но чтобы Ватруха не начал загоняться, успокаивающе похлопал его по колену:       — Все пучком. Про есть-спать усек. Буду паинькой. А сейчас я побегу, окей? — Кир сгреб посуду. — Сегодня в восемь, помнишь? — проследив, как Ватруха заторможенно покосился на часы, висевшие над дверью. — Чувак, не пугай меня. Концерт. Ты на барабанах.       — Я умею играть на барабанах?.. Ла-адно, — Ватруха подмигнул. — Это я уже рисуюсь.       — Очень убедительно. Ватрух, там будет дядя Степа, мне его хватает. Ну чего ты скривился? Вы ж с ним нормально ладите. Дуете на пару.       Ватруха неуютно заерзал, углубляясь в кресло так, что Кир, стоявший в дверях, видел только кусок лохматой макушки.       — Ладно, я поскакал.       — Сто-ой. Ты же через аптеку, да-а? Купи янтарной кислоты, а-а? Я отда-ам…       Кир замер, прикидывая, какое сегодня число. Ах, да, двадцать пятое, он всегда в этот день бегал за «Сонапаксом», а сейчас забыл, еще так подозрительно.       «Женька бы сто проц заметила. Уже двадцать пятое. Офигеть… Католическое рождество твою растак».       — Понял, куплю. И в жопу со своим «отдам». Страшно обеднею я без твоей сотки… А ты гитару захвати, а? Мне таскать неохота.

II

      Кир не чувствовал усталости. Два часа сна не ощущались таковыми. Организм, в общем и целом привыкший к перегрузкам, работал на каких-то неведомых ядреных батарейках, и Кир даже не пытался понять, откуда берутся силы. Скакал, как тот самый розовый кролик из старой рекламы. Он бегал по подработкам, успевал на тренировки, залетал к мелким, чтобы проверить уроки и загрузить в холодильник пакеты с продуктами. А когда все же чувствовал, что выдыхается, что веки тяжелеют, а мысли путаются, как по заказу от Тимура приходило сообщение. Коротко, что-то вроде «занят?», «скоро?», «а когда закончишь?», «мне скучно» — и в конце непременно смайлик. И этого хватало. Селфи в зеркале вовсе напоминали легальный допинг, который вкалывают прямо в вену, разгоняя кровь по телу, заставляя сердце колотиться как сумасшедшее.       Они проводили время вместе каждый день. Когда у Тимура между спектаклем и записью озвучки появлялось окно в полчаса, Кир мчался к нему на другой конец города. Старался платить за все сам. Кофе, бургеры, билеты в кино. Это было глупо и смешно, его зарплата таяла на глазах, и едва ли такие подачки могли перекрыть дорогущий телефон. Справедливости ради, Тимур ни на чем не настаивал и не напоминал, кто тут главный «шугар дедди», все безделушки принимал с ласковой улыбкой, и Кир был ему по-настоящему признателен. За неделю они успели посмотреть «Аквамена», «Человека-паука: Через вселенные» и какой-то совершенно внезапный корейский фильм «Человек, место, время и снова человек».       «Я, конечно, кадр… на супер-героев его вожу. Нахуя? То есть это мне интересно, а ему… А с другой стороны, куда? На "Гринча"? На "Петсона и Финдуса"? Это я мелких скорее… Нет, корейцы ему вкатили вроде…»       Удивительно, но Тимур не возражал, даже никак не язвил по поводу грима или актерской игры, иногда только пододвигался ближе, шептал на ухо:       — А правда Человеков-пауков столько? Офигеть. А зачем так? А с Бэтменом так же? Есть фильм про Бэтмена и Человека-паука? Нет? Разные вселенные… Нет, не объясняй, я точно не пойму.       Или:       — Я про Джейсона Момоа узнал из «Игры Престолов». Он там так бездарно помер. Ты не смотрел? Тогда ты ничего не слышал.       Или:       — Не бери больше сладкий попкорн. Бери соленый или карамельный. Нет, все вместе не бери.       Говоря все это, Тимур как бы невзначай приваливался к плечу Кира, якобы чтобы удобнее тянуться к ведру с попкорном, обдавал теплым дыханием, запахами мяты и орхидеи.       После бродили по улицам. Центр был нарядный, сверкающий, с гирляндами, елками и вездесущей новогодней музыкой, от которой обыкновенно быстро начинало подташнивать, но сейчас она очень органично сочеталась с настроением Кира. Бессмысленно радостным. Он таскал Тимура по Охотному ряду, Пушкинской и Кропоткинской, показывал свои любимые места.       Много болтали.       Вспоминали про детдома, сравнивали показания. Так выяснили, что оба ненавидят манную кашу и кисель.       — А чем вы занимались? Ну, в свободное время, — спросил как-то Тимур.       — Дрались, — честно ответил Кир. — Ну, не то чтобы специально. Так, выясняли, кто главный. Кто кого перебодает. Я был главный.       — Не сомневаюсь.       — А ты?       — Я был главным по-другому. У меня был свой откормленный хулиган и свой зашуганный ботаник… так сейчас говорят? Он делал за меня математику, физику, химию… И еще толпа влюбленных девочек. Они писали за меня сочинения. Короче, я был мудаком, как всегда.       — Ты не мудак, — привычно возражал Кир.       — С тобой — нет. Ну… По крайней мере, стараюсь.       Во время прогулок Кир ловил их отражение в витринах и уличных зеркалах: Тимур высокий, стройный, в длинном пальто и с развевающимся палантином, и он сам, коренастый, в потертой куртке, с рюкзаком за спиной. Странная пара. Нелепая.       Разговоры иногда тоже получались нелепые.       — Слушай, а Ватруха?.. — обыкновенно Тимур начинал вкрадчиво. — Ну, вот аромантик — я понимаю. А вот… асексуал. У него… ну… утром встает? И что он с этим делает? Кричит?       — Ты хочешь спросить, дрочит ли мой друг?       — Фу-у. Нет. И да. Ну, то есть, а что такого? Я правда не понимаю. Он же не хочет ни с кем. А организму-то пофиг.       Можно было бы обидеться на грубость формулировки, но у Кира не получалось. Он принимался объяснять:       — Во-первых, асексуальность не равна отсутствию либидо. Это про отсутствие влечения к другим людям. А оргазм — это физиология и способ расслабиться… Типа как массаж, понимаешь? Можно и самому себе помочь, никого не привлекая. Это во-вторых.       — М-м… Просто… помассировал и пошел дальше? Звучит ужасно скучно. У вас на все есть термины. Это… забавно.       У кого «у вас» Кир не уточнял и смеялся преимущественно в кулак. Тоже задавал вопросы, старался интересоваться жизнью Тимура:       — Ты теперь общаешься с Сашей? Ну, из «Сис-Терс».       — Немного. Ты знаешь, я не особо люблю с кем-то дружить. Мне Лекса с Мартой хватает с головой. Но… Саша неплохой. Они пока в Москве. Мы переписываемся. Может, еще встретимся. Я думал, что нам с ним будет неловко. А оказалось… нормально. Даже хорошо. Он такой спокойный. И он мне рассказал кое-что. Про свой переход, про гормоны, про то, как все менялось. Говорил, что самое сложное — это не тело менять. А голову. Привыкнуть к тому, что люди смотрят по-другому. Что от тебя ждут каких-то других реакций, других слов. Он сказал, что первое время чувствовал себя самозванцем. Как будто украл чужую жизнь… Так странно. У тебя есть друзья-трансы? Ой. Или так неприлично говорить?       — Дядь Тим, я никому не скажу.       — Мур. В общем… я его слушал и думал, что все то же самое я буду испытывать лет через десять-пятнадцать. Когда ко мне начнут обращаться «дедушка».       — Тим.       — Шучу.       — Ты напрашиваешься на комплимент.       — Возможно. А ты мне его скажешь?       «Ясен хуй, скажу. Спою, блядь. А он все равно все просит и просит. Ему реально так важно быть лучше всех? Или ему реально нравится, как я его хвалю?»       Они трахались.       Много. До одури, до искр из глаз и хрипоты, когда голос садился и единственное, что оставалось — тяжело дышать и мычать.       «Как кролики. Розовые. Ха-ха…»       Тимур оказался совсем не таким, каким Кир представлял его в своих самых смелых фантазиях.       Он был лучше.       Живее.       Кир ловил себя на том, как смотрел на его спину, когда Тимур отворачивался к стене, на изгиб позвоночника, на то, как двигались лопатки под тонкой кожей, и с шумом сглатывал слюну. Без всякого преувеличения. Голые бедра Тимура, которые била мелкая судорога после оргазма, его бесстыдно открывшаяся шея, запрокинутая назад голова, влажные кудри, прилипшие к вискам — Кир не мог насмотреться. Он боялся моргнуть и пропустить хотя бы секунду.       Чтобы соответствовать, Кир стал пропускать «Сонапакс». Сперва специально, подгадывая перед свиданием, чтобы не мучить Тимура, как в ночь после «Анны Карениной», но и не опозориться тоже. Просто забывал. Выскакивал из дома Ватрухи, хватал рюкзак, куртку, телефон, а блистер так и оставался лежать на подоконнике или в кармане джинсов на диване в кабинете. Потом он начал снижать дозировку сам — резал таблетки на четвертинки, пил через день.       «В конце концов, мне ж отлично. Не агрюсь. Не дергаюсь. Я вполне нормальный».       Особенно хорошо он чувствовал себя рядом с Тимуром. Когда тот обнимал его со спины, лежа рядом под одеялом, прижимался грудью к лопаткам, дышал в затылок. Когда выдыхал на ухо пошлости — тихо, задевая мочку губами, так что у Кира появлялись мурашки. Или когда Тимур обхватывал своими длинными, шикарными ногами, притягивая ближе, сжимая в кокон, из которого не хотелось вырываться. Тогда мир сужался до размеров кровати (немаленькой, но все же), до тепла чужого тела, до биения сердец, они почему-то в такие моменты стучали практически в унисон.       «И вот как после такого от него уходить?»       А ведь Кир уходил. Впрыгивал в портки, долго объяснял куда он и зачем…       «Вот зачем? Какая ему нахуй разница? А мне казалось, что это очень важно, чтобы он не думал, что мы… поебались и разбежались. Ха. А он еще смотрит на меня так, весь в подушках. Ну чисто кот, и улыбается так… типа он про меня что-то понимает, чего я сам не знаю».       Тимур все отчеты Кира слушал вполуха, лениво тянулся за поцелуем и просил, нет, требовал, чтобы тот иногда отдыхал и не переживал.       «Легко сказать».       Вылетая из роскошной высотки на Аэропорте, Кир каждый раз испытывал приступ жгучего стыда. Примерно за все, но особенно за то, какими недостаточными и недостойными виделись ему все его старания.       «Ну вот отвел я его в кино. Попкорном с шавой накормил. А потом он меня на своем "Порше" отвез к себе и разрешил выебать себя в шелках. И ссобойку сунул. Из ресторана какого-то. И вот… как будто уже меня выебали».       Кир стеснялся покровительственной заботы Тимура, чужой хорошей жизни и дорогих подарков. Айфон пугал не столько своей хрупкостью, сколько неуместностью. Кир лишний раз старался его никому не показывать, от мелких вообще прятал.       «Потому что, ну, а как я им это объясню? Мне добрый дядя подарил? Не-не-не… Это неправильно. Прям все. Что у меня телефон лучше, чем у малявок, что я как нахлебник, а им толком помочь не могу».       Чтобы хоть как-то отделаться от навязчивых мыслей на этой неделе он покупал им много «Киндеров», так что даже Ира, не особо деликатная и сознательная, уточнила, доев свое шоколадное яйцо:       — А тебе есть, что пожрать?       Кир тогда посмеялся, а про себя подумал, что недосып — ерунда, да и диета ему не повредила бы, вон какой у него живот, особенно по сравнению с поджарым Тимуром, но вот что точно бы следовало — так это оптимизировать свои расходы. Шатаясь по центру и сидя в кино, Кир в который раз убедился, что жизнь его семьи далека от нормальности. Он и не мечтал зарабатывать столько же, сколько Тимур, ему бы хватило и половины… трети?       Наверное, можно было спросить совета. Не «как мне поднять столько же», а просто как? Как копить? Куда откладывать? И возможно ли это сделать без образования и внешности греческого бога?       «Не, это глупо. И он решит, что я выпрашиваю у него деньги. А он и так… дофига всего решает. Черт. Опять это "дофига"».

***

      Делать было нечего. Кир понимал: без жилья забрать детей невозможно. Сейчас он буквально никто. Бездомный. Без образования. С копеечными подработками, которых едва хватало на еду и памперсы. И со справкой о том, что он невменяемый. Какая ему опека над мелкими, если первое, что увидят — диагноз и позорное личное дело?       Чувство вины прилипло к ребрам изнутри, как мокрая тряпка, и не отдиралось. Кир укоренился в мысли: во всем виноват он сам. Настолько убедил себя в этом, что как-то точить зуб на Пилку с Марком толком не получалось. Ну а что? Не влюблялся бы — ничего бы не было. Не поверил бы, что кому-то может быть по-настоящему нужен — не полез бы в их эмоциональный гадюшник.       В общем, поделом.       Женька предлагала помочь. Обратиться в суд. Если не вернуть право на квартиру — сроки уже упущены, Киру вот-вот должно исполниться восемнадцать, — то хотя бы найти управу на Марка и его мать. Доказать мошенничество. А заодно злоупотребление должностными обязанностями, связь с несовершеннолетним. Что угодно. Женька даже нашла какого-то маминого знакомого юриста, готового взяться за дело, предложила взять расходы пока на себя.       — А ты отдашь потом, если тебе это так важно.       Кир отказался. У него не было денег, и что-то ему подсказывало, что они у него никогда бы и не появились в том размере, чтобы вернуть Женьке, а точнее ее супер-зажиточной маме, долг. А еще у Кира не было времени мотаться по судам. И главное — не было сил. Совсем.       Он старался плыть по течению и делать, что должен.       Принести продукты. Поменять Володе подгузник. Проверить уроки у Насти. Уложить Иру спать, пообещав, что «папа сегодня не придет». Врать приходилось все чаще и все неубедительнее.       А потом вернулся отец. И привел эту свою Валю.       «Откуда он ее достал? И главное, нах она за ним поперлась? Чтобы что? Повелась на нереальные богатства, которые он не успел пропить?»       Помогать мелким стало в два раза сложнее, хотя, казалось бы, куда еще? Находиться со «взрослыми» в одном помещении Кир физически не мог. Когда отец просто возникал в дверном проеме, у Кира начинало сводить челюсть. Хотелось найти первый попавшийся колюще-режущий предмет и выколоть тому и второй глаз. Запах перегара, сигарет и дешевого Валиного парфюма въедался в стены, в одежду, в волосы. Каждый скрип половиц, каждый громкий смех из «родительской» отзывался в висках тупой, ноющей болью.       Скоро Кира начало потряхивать. Сперва чуть-чуть, почти незаметно. То голова дернется вбок, то рука задрожит, пока он старается поднести бутылочку ко рту Володи.       Врач на Таганской, к которому Кира почти насильно отвез Ватруха, назвал это красивым набором слов: «идиопатический тремор на фоне хронического стресса и перенапряжения». Объяснял долго, рисовал схемы: перевозбуждение нервной системы, постоянный выброс кортизола, истощение надпочечников. Мышцы все время в тонусе, мозг не расслабляется даже во сне — если он вообще есть. И вот тело начинает сбоить. Выдавать короткие замыкания. Тики, спазмы, дрожь. Кир слушал вполуха. Какая разница, как это называется? Трясет и трясет. Еще один повод чувствовать себя косым и кривым уродом. На совет поберечь себя неприлично громко заржал. Послушно взял календарик и маркеры, чтобы отмечать разными цветами свое настроение. Дали четыре цвета: красный — плохо, оранжевый — терпимо, желтый      — сложно определить, зеленый — хорошо. Кир не стал говорить вежливому врачу, совсем не похожему на бабусь в ПНД, что ему надо всего два, потому что его состояние варьировалось от ПЛОХО к ПОХУЙ.       ПЛОХО.       Спать он не мог. Ложился без сил, закрывал глаза — и проваливался в липкое, тревожное полузабытье, из которого выдергивал каждый шорох, каждый детский всхлип, каждый стук в прихожей, где вот-вот могли появиться отец с Валей. Если и засыпал, то просыпался еще более разбитым, чем ложился.       ПЛОХО.       От еды тошнило. Кир смотрел на тарелку с гречкой и чувствовал, как желудок сжимается в тугой ком, напоминающий о ворохе нестиранной детской одежды, что валялась в корзине, а еще о смятых купюрах получки. Деньги улетучивались со скоростью света, как и любой намек на аппетит. Кир запихивал в себя еду через силу, потому что надо. Потому что иначе не хватит сил таскать коробки на складе. Потому что если он свалится, мелкие останутся с этими двумя.       ПОХУЙ. И сразу следом ПЛОХО.       Злило все. Каждая мелочь. Каждый звук. Каждый человек.       Отец с Валей — пьяные, грязные, орущие, живущие так, будто они им все должны, не люди, красномордые животные, которые только притворялись мыслящими и говорящими.       Володя — вечно плачущий, вечно больной, с этой его сыпью, которая не проходит, сколько ни мажь.       Ира, которая вдруг начала мочиться по ночам в кровать. Просыпалась в мокром, ревела от стыда, прятала простыни, а Кир молча застирывал их в ванной, пока никто не видел, и ненавидел себя за то, что внутри у него не жалость, а глухое, бессильное раздражение.       Настя, умная, взрослая Настя, которая приставала с расспросами. «Ты как? Ты поел? Ты поспал? Тебе помочь?» Ее забота душила. Хотелось или заорать: «Отстань! Не лезь! Тебе что, больше всех надо?!», — или, наклонившись и глядя в ее постаревшие глаза, спросить: «Чем ты мне поможешь»? Все звучало ужасно, поэтому он молчал. Кивал. Говорил «нормально». Уходил курить на лестничную клетку.       ПЛОХО.       Злили Ватруха и Женька. Благополучные. Чистые. У Ватрухи — образование, квартира, просторная, светлая, полная растений и книг. У Женьки — работа в театре, интересные проекты, деньги на поездки в Питер к ее Любе. У обоих — нормальные родители. Ну как… Женька там в какой-то претензии, вроде как мать с ней не общалась до подросткового возраста. Женька не вдавалась в детали, и Кир не умалял ее проблемы. По крайней мере, вслух, потому что, как ни крути, у Женьки и Ватрухи были родители. Не пьющие. Не орущие. Не опасные. Кир смотрел на друзей и чувствовал, как внутри закипала очередная волна.       ПЛОХО. ПЛОХО. ПЛОХО.       Он ненавидел их. Женьку и Ватруху. За то, что у них все хорошо, что они могут спать по ночам, есть без тошноты, жить, не вздрагивая от каждого звука за стеной. За то, что они жалеют его. Смотрят своими понимающими глазами и жалеют.       Он ненавидел свою семью. Рано и глупо умершую мать, бессмысленный кусок говна и мышц в виде отца.       К стыду своему он иногда ненавидел мелких. Потому что никогда их не просил, но теперь на основании старшинства чувствовал перед ними бесконечную ответственность, с которой, как ни крути, справиться не мог.       И особенно сильно он ненавидел себя. За то, что завидовал. За то, что злился на тех, кто реально помогал. За то, что ничего не мог исправить и сам ни с чем не справлялся. За то, что когда-то поверил Марку и Пилке, что его можно полюбить.       ПЛОХО. ПЛОХО. ПОХУЙ. ПЛОХО. ПОХУЙ. ПЛОХО.       ПЛОХОПЛОХОПЛОХОПЛОХОПЛОХОПЛОХОПЛОХОПЛОХОПЛОХОПЛОХОПЛОХО       По вечерам Кир сидел на балконе, просунув ноги между прутьев, и смотрел в темнеющее небо. В голове было пусто и гулко, как в заброшенном доме. Иногда у него возникала шальная идея сигануть самому. Ну а что? У него повыше, чем у Марка, если перекинуться через перила и черепом об асфальт… Почти сразу от этих фантазий начинала дрожать рука. Кир прижимал ее к колену, давил, пока не становилось больно, представлял, как расстроятся мелкие и сколько им проблем прибавит вот такое его исчезновение. Морщился. Разминал шею и уходил обратно в дом, подальше от балкона и открытых окон. По инерции раскрашивал в календарике очередной день.       ПОХУЙ.

III

      Кир занимался в подвальном тренажерном зале на окраине, куда ходил уже третий год. Раньше он здесь подрабатывал охранником, ну и заодно всем, кем прикажут. Мыл полы, протирал тренажеры, разбирал блины по стойкам, — а теперь просто тренировался. Хозяин, пожилой штангист с седой бородой и глазами сенбернара, трудолюбие уважал и разрешал теперь Киру заниматься бесплатно. «Ты свой, Сычев, — говорил он, хлопая Кира по плечу тяжелой, натруженной ладонью, выбивая из легких воздух. — Свои, не бросим».       Киру нравились такие залы. Не фитнес-центры с зеркалами во всю стену и пафосными красотками на ресепшене, а подвалы с запахом железа, старого дерева и мужицкого пота. Здесь все было по-настоящему. Никакой показухи, фотографии между подходами — и те по делу, чисто чтобы отследить результат перед выступлениями.       Мужики — грузные, медлительные, с добрючими мордами и огромными бицепсами — встретили Кира привычными кивками. Кто-то уже пыхтел под штангой, кто-то разминался на скамье. Из старой колонки, притулившейся на подоконнике, вовсю завывал «КиШ».       — Сыч, привет, — прогудел дядя Витя, огромный, красный от натуги, в растянутых шортах и мятой майке с надписью «No pain, no gain». — Давно не появлялся. Работа заела?       — Ага, — Кир кивнул, скидывая рюкзак у стены. — И не только.       — Не то-олько, — усмехнулся тот, подмигивая. — Знаем мы вас, молодых.       Кир отмахнулся, но улыбнулся. Подошел к стойке со штангой. Все делал по уму: сначала разминка — пустой гриф, чтобы разогнать кровь. Потом блин, другой, третий. Кир работал спокойно, без надрыва, следя за дыханием и тем, как напрягаются мышцы. Тело слушалось хорошо, даже лучше обычного.       «И чего на меня Ватруха бугуртил? Я — прям огурец».       Хотелось выглядеть лучше, чтобы не втягивать живот под пристальным вниманием голубых глаз.       «Или они у него серо-голубые? Как вообще этот цвет называется? Офигенный? Ха-ха… Так, блядь».       Он взял штангу на грудь, выжал. Раз, два, три. Гриф дрожал в руках, мышцы горели, но Кир не останавливался. Еще подход. Еще один. Дядя Витя, проходивший мимо, одобрительно хмыкнул:       — Хорош, Сыч. Форма пошла. Девица, наверное, довольна?       — Нет у меня никого, — выдохнул Кир.       — Ну, значит, скоро появится. Такими темпами.       Следом за дядей Витей заржало еще несколько мужиков. Кир собрался им возразить, но вот телефон, лежавший на скамье рядом с рюкзаком, завибрировал. Кир заметил уведомление из «Инстаграма». Прежде чем дотронуться до экрана, вытер руки.       «Доброе утро🐈 Выспался… А ты что делаешь так рано?»       Кир быстро набрал, хотя пальцы, которые еще помнили хват грифа, слегка подрагивали:       «в зале»       «Какой ты молодец. А фото будет?»       Да, Тимур просил фотографии, не постоянно, но часто. Там не было пошлых подкатов из серии «а что на тебе надето?» или контролирующего, чисто Марковского «где ты???». Кир все равно мялся, но в итоге всегда отправлял. Кривые селфи, сделанные на скорую руку, в темноте подъезда или в подсобке на работе. Тимур не жаловался. Всегда отвечал смайликами и комплиментами.       «Дурацкая просьба», — подумал Кир, но внутри разлилось приятное тепло. Ему нравилось, что Тимуру интересно, как он выглядит. Нравилось, что тот хочет его видеть. Даже сейчас, в шесть утра, в пропахшем потом подвале.       Кир огляделся. Освещение — желтые лампы дневного света. Стены — обшарпанные, с зеркалами в разводах. На заднем плане штангисты, выжимающие чудовищные веса с таким видом, будто пытаются заглушить всю экзистенциальную тоску, что обрушивалась на мужиков в кризис среднего возраста. Не фон, а мечта.       «Ладно, — решил Кир. — Ща, что-нибудь сообразим».       Он отошел к дальней стене, где висела пара тренажеров, попытался пристроить телефон на стойку с гантелями.       — Ты чего там, Сыч? — раздалось за спиной.       Дядя Витя подвалил к Киру сбоку, обтираясь крошечным желтым полотенцем.       — Фоткаешься? Для девчонки? Для девчо-онки!.. А мне задвигал, что никого! Ну ты, Сыч… фрукт. Давай сюда, — он протянул руку. — О, и педаль понтовая какая… молодца, так и надо! Не ссы, — дядя Витя взял телефон, покрутил его, оценивая. — Я с такой техникой обращаться умею. Жену с дочкой фоткал, знаешь скока? О. Видос давай? Ложися. Ложися и штангу бери.       Кир не стал спорить. Он не знал, что такого может быть в нем, взмыленном, с ладонями, перемотанными эластичными бинтами, хотя когда Тимур в сторис выкладывал ролики из фитнес-центра, было красиво, но тот всегда накладывал на это все черно-белый фильтр, музыку…       «Вот это красиво!»       — Ну-у! Грудью работай, — велел дядя Витя, глядя в экран. — Грудью!       Кир усмехнулся, но послушался. Расправил плечи, от натуги свел брови. Получилось, наверное, глупо. Но дядя Витя довольно присвистнул.       — Ну во-от! Ну чисто кино. Шварцнеггер.       «Бля, а он ж со звуком записал и комментариями… Смешно. Ладно. Пусть так… И Шварцнеггера Тимур точно знает».       Кир глянул на экран. Дядя Витя не соврал, он обладал недюжинным талантом оператора. Свет лег удачно, тени подчеркнули рельеф на руках и обтянутую тканью грудь.       «Тимуру понравится», — и Кир, недолго думая, отправил видео, айфон отложил подальше, чтобы отвлечься, накинул еще блинов.       «Надо еще ногами заняться. Икры, бедра, вот это все…»       Кир вспомнил, чем кончилось их свидание в прошлое воскресенье. Он не успел сообразить, как оказались в спальне. Помнил только обрывки: волосы Тимура, влажные после душа, холодные пальцы на своей раскаленной спине, дверь, которая захлопнулась сама собой. А потом Тимур толкнул его на кровать — небрежно так, без той отстраненной грации, которую Кир успел выучить по первым неделям их знакомства.       Тимур забрался сверху, оседлал бедра Кира, а тот провел ладонями по ягодицам Тимура. Пальцы сами собой сжались, впились в упругую плоть, и Тимур выдохнул — громко, с хрипотцой, откинув голову назад.       — Вот так… не двигайся. Я хочу сегодня сам.       Кир смотрел, как Тимур медленно, со вкусом, опускался на него, как его лицо исказилось странной смесью нетерпения и удовольствия, как губы приоткрылись, ловя воздух. В спальне было тихо, только шелест простыней, когда Тимур начал двигаться — плавно, раскачиваясь, как на волнах.       Кир чувствовал каждую клетку своего тела. Как напрягались мышцы живота. Как немели пальцы ног. Как перехватывало дыхание.       — Иди сюда, — велел Тимур, наклоняясь.       Кир покорно потянулся к нему, обхватил за талию, притягивая ближе, но вместо того, чтобы поцеловать, завис, залюбовавшись красивым блаженным лицом. Уткнулся носом Тимуру в ключицу, чмокнул впадину между грудью.       Тимур закатил глаза, дернул:       — Сюда-а…       Тимур наклонился, прижался грудью. Его движения стали мельче, отрывистее, он терся о Кира, как кот, выгибался, хватался за плечи.       — Кир, — выдохнул он в самое ухо. — Кир, как хорошо… как же мне хорошо…       Голос срывался на шепот, и Кир чувствовал, как голосовые связки вибрируют у него под пальцами, когда он проводил по чужому горлу, убирая налипшие пряди. Жест-то в общем-то заботливый. Как так получилось, что он намотал кудри на кулак — не понятно.       Тимур замер на секунду. А потом он схватил себя за волосы, прямо поверх Кировой ладони, потянул, запрокидывая лицо к потолку. Кир видел, как дернулся его кадык и напряглись мышцы на шее.       — Бля… Блядь, Кир…       Он задвигался быстрее, вбиваясь в Кира с какой-то отчаянной, голодной силой. Тимур не давал шелохнуться. Оставалось только глядеть, как он скачет, и иногда дергать за волосы. Не больно, но ощутимо, чтобы каждый раз Тимур сжимал его внутри и…       Телефон завибрировал.       Кир едва успел вернуть штангу на стойку.       Дядя Витя прикрикнул:       — Сыч, ты чего? Убьешься!       Кир его не слушал, читал сообщение:       «Ого. Ты МОЛОДЕЦ»       И сразу следующее:       «Жду вечера🔥🔥🔥»

***

      Единственной отдушиной оставалась музыка.       Во-первых, можно было проораться. Вот так взять и затянуть про «я получил эту роль» на «улице слез», или про то, что «люди никогда не вспомнят наши юные смешные голоса». Открываешь рот — и вся грязь, вся злость, вся тоска выходит со звуком, и все целы-живы-здоровы.       Это началось еще в детском доме. Кир тогда ходил вечно в синяках и ссадинах и за ним плотно закрепилась репутация психованного хулигана. Воспитатели смотрели на него с опаской, учителя — с плохо скрываемым раздражением. Он был для них очередной проблемой ровно до тех пор, пока не подходило время какого-нибудь праздника. Стоило Киру выйти на сцену — все менялось. На пять минут он переставал быть просто трудным Сычевым. Становился «талантливым мальчиком».       «Надо же, какой голос…»       «А так хорошо поет, кто бы мог подумать…»       Взрослые и смотрели иначе — с удивлением, почти с уважением. Качали головами: «Вот если бы ты еще и учился так же…»       Кир кривился, отшучивался, но на душе становилось легче. Его видели. Вернее не так. На него смотрели. Без отвращения, а даже с каким-то восхищением. И это было… приятно.       Потом выходил на улицы, устраивался в переходах. Клал перед собой раскрытый чехол от гитары и начинал играть. Цой, Высоцкий, «КиШ», «ДДТ», все, что успевал разучить с мужиками-сменщиками на перекурах или по урокам с Ютуба.       Люди останавливались. Сперва один, потом другой. Слушали. Кто-то кивал в такт, кто-то улыбался. Некоторые доставали телефоны, начинали снимать. Подкидывали мелочь на сигареты и некрупные хотелки: мятые пятидесятки, сотки, иногда в чехол прилетала целая пятихатка.       В клубах выступать начал случайно. Киру нравилось стоять на контроле и потом пробираться в перерыве поближе к сцене, чтобы послушать других. Отдельное удовольствие порой доставляло подметить чужую ошибку или не чистую ноту, не чтобы возвыситься за счет другого, нет, Кир никогда с нравоучениями не подходил.       «Я ж и объяснить внятно не смогу, чего мне там не так. Но все равно, когда вот знаешь, что реально можешь лучше, оно как-то… бля, ну что-то же я должен мочь лучше, да?»       И вот как-то Ватруха тащил аппаратуру для знакомых ребят, Кир помогал. А там форс-мажор: вокалист не приехал, то ли запил, то ли передумал, то ли просто забил.       «Кажись, это дядя Степа был… ну, он мог и то, и другое, и третье сделать. Не, он так-то серьезно к концертам, но если на него депрессуха напала — это все. Это ему на все насрать».       Организатор метался по крошечной гримерке, хватался за волосы, орал в телефон. Кто-то из музыкантов вспомнил:       — Сыч же поет. Давай его.       Кира буквально вытолкнули на сцену, сунули в руки микрофон.       Свет софитов ударил в глаза, лица в зале — размытые пятна. Первый аккорд — и сердце ухнуло в пятки. Кир открыл рот, чтобы вдохнуть, и мир вокруг поплыл окончательно. Только музыка, ритм, что бил все тело от макушки до пальцев ног, и искреннее желание не замолкать.       После первых трех песен, он вспомнил, что на него смотрели люди. Там, внизу, на танцполе. Они двигались. Танцевали. Подпевали — нестройно, громко, но явно охотно. Кир глядел на них сверху с крошечной сцены, и ощущал, как в груди все переворачивалось.       Они видели его, и им было абсолютно все равно, сколько он принимал лекарств, нормальная у него семья или нет, есть у него жилье, образование, что он за человек, в конце концов.       Теперь Кир нравился всем во время выступления и после.       Девушки ему улыбались, болтая с ним, часто поправляли волосы, стреляли глазами. Киру чертовски льстило их внимание. Он, вечно угрюмый, коренастый, со шрамом на всю щеку и железным клыком, вдруг становился кем-то… интересным.       «Ха. Типа я загадочный. Это я-то. Я двух слов связать не могу, но раз по струнам попадаю и в микрофон рычу — то я вроде как творческая личность. Так тупо».       Парни смотрели иначе — с вызовом, иногда с плохо скрываемым голодом. Кир еще смеялся про себя: чем тоньше, манернее и и «раздетее» был парень, тем с большим азартом он лез в гримерку, чтобы «просто познакомиться».       Самое удивительное, от Кира ничего специального не требовалось. Ему не приходилось подстраиваться под чужой сложный характер или подгоняться под удобный график, чтобы заслужить немного симпатии. Все эти девушки и парни с радостью лезли к нему просто за то, что он для них выступил.       Воспоминания о Марке и Пилке не успели притупиться, поэтому Кир осторожничал.       «Ну ка-ак… ни в какие отношения я не влезал. И по возможности в трусы никого к себе без резинки не пускал, а вот все остальное… м-да. Я тогда здорово развязался».       Жизнь поделилась на пополам. Днем — работа, мелкие, бесконечные списки продуктов, памперсы, уроки Насти, мокрые простыни Иры, сыпь Володи. Он старался быть хорошим братом. Приносил деньги, помогал по дому, терпел, сжимая челюсть до скрежета в зубах и косясь на часы. Ждал, когда наступит ночь, чтобы выйти на сцену и получить порцию восхищения.       «Ха. Ну чисто Ханна Монтана».       Кир впитывал похвалу, как губка воду. Не успел отследить, как влился в музыкальную тусовку. По первости просто оставался после выступлений, помогал собирать аппаратуру и грел уши о чужие разговоры.       «Там ж все совершеннолетние. Все там с работой интересной или учебой. И они со мной болтали не как Марк с Пилкой. А реально на равных. Тот же дядя Степа. Он вообще рулил всеми алкотрипами у нас».       Однажды Кира окликнули:       — Ну, чего сразу домой. Айда с нами.       Один коктейль, другой, разговоры о музыке, о группах, о планах.       «О да-а, они ж там все такие… э-э… амбициозные! Я это с Марком понял. Они все обязательно соберут группу, напишут хит, возродят рок! Ха-ха! Главное было не заржать. Не, так-то мне со всеми этими компашками было… весело. Просто я их фантазии перерос лет в восемь».       Скоро Кира уже ждали. Заранее спрашивали: «Сыч, ты с нами?» И он шел с радостью и облегчением. Потому что там, в прокуренных барах и на душных квартниках с инструментами, расставленными по углам, он считался своим. Музыкантом. Интересным.       Терапия как-то сама собой отошла на задний план. Сперва Кир просто пропускал приемы таблеток — то концерт, то время пропустил, а на ночь выпить — значит, с трудом проснуться утром, а ему же нельзя, то банально не хватало денег. Принимал, когда совсем прижимало. А прижимало все реже — алкоголь и травка делали свое дело.       Дома ночевать он уже не мог. Одно дело — забежать днем, проверить мелких, наварить еды и оставить денег. И совсем другое — лежать без сна в душной комнате, слушать храп отца, чувствовать, как начинает дергаться голова и сводит челюсть. Нет. Лучше где угодно, чем там. Кир оставался у тех, с кем гулял. В детдоме на него окончательно махнули рукой: жилье есть, репутации нет.       «Наверное, мать Марка и им дала на лапу? С другой стороны, какая уж тогда была разница?»       Чьи-то съемные квартиры, вписки, студии, кухни с вечно немытой посудой — все казалось в сто раз милее, чем вроде как родной дом.       Женька злилась. Она вообще тогда вся была как на иголках. То ли от неразделенной любви, то ли из-за отношений с матерью. Пробовала воспитывать, порой бросала резкое, что-то вроде:       — Ну и чем ты лучше?       Они оба знали, о ком она.       Кир отмахивался, переводил все в шутку, успокаивал, что он себя контролирует. Женька не верила. И правильно делала.       Ватруха, который часто выступал вместе с Киром, не говорил ничего. Молча приглядывал. Когда надо, ездил по Москве и искал. Что удивительно, находил.       «Как? Я сам, залитый, хер разберу, где я и с кем. А он всегда прям четенько подлавливал, когда наступало самое говно».       Ватруха вытаскивал Кира уже никакого, брал под руку и уводил. Увозил к себе, поил чаем, укладывал спать на том самом диване в кабинете, окруженном книжными шкафами и цветочными горшками. Порой у них случались пространные беседы, пока Кир пытался протрезветь, стоя в душе, а Ватруха поливал его холодной водой.       — Вот почему Женька ко мне цепляется, а к тебе нет?.. Ты ж сам… как этот… паровоз.       — Потому что я паровоз удовольствия. А ты прямо как паровоз Золя.       — Какая зола, Ватрух?.. Ну не-ет, я хочу быть паровозиком из Ромашково. Всем помогать и дружи-ить, — смеялся Кир.       — А еще тебе нет восемнадцати.       — Я почти-и…       Длился загул несколько месяцев, хотя воспринимался он потом как совершенно отдельная жизнь. Чужая, словно подсмотренная в мрачном кино. Кир, разумеется, не превратился в Марка Рентона, но ощущал себя где-то около. Без лекарств и под алкоголем вернулось не только либидо, оно прихватило с собой и агрессию, что вспыхивала как по щелчку на ровном месте.       «Как там говорил дядя Витя? В полку был случай…»       Девушку звали то ли Лера, то ли Вера — он переспрашивал трижды и все равно забыл. Парня — Дэн. «Это типа "Андрей"? Не-ет. Андрей — это же "Дрон"…» Короче, что-то короткое, рубленое, под стать ему самому: высокий, смуглый, с наглой улыбкой и татуированными пальцами.       В комнате было душно и темно. Гирлянда на подоконнике мигала синим, бросала на стены дрожащие отсветы. В соседней комнате глухо били басы и их вибрации отдавались через пол в босые стопы. Кир сидел на краю расстеленного дивана, прижимал к губам самокрутку и чувствовал, как дурман мягко обволакивает мозг.       Лера-Вера сидела у него на коленях. Тощая, вертлявая, с проколотым носом и короткими, выбеленными волосами. Пахло от нее чем-то сладким — духи, жвачка, клубничный коктейль с ромом. Она смеялась, запрокидывала голову, и ее шея в синем свете гирлянды казалась неестественно длинной и бледной.       Дэн-Андрей пристроился сбоку. Ближе, чем сел бы просто знакомый. Его колено касалось бедра Кира. А тот очень медленно соображал, что и куда у них двигалось.       «Разбирался по факту. Буквально. Я разваливался как тварь».       Лера-Вера подалась ближе, перехватывая дым прямо изо рта, рассмеялась.       Дэн-Андрей придвинулся еще ближе. Его рука легла на затылок Кира, пальцы прошлись по короткому ежику волос, слегка надавили, направляя. Кир позволил. Какая разница? Тело реагировало само — тепло, возбуждение, приятная тяжесть в паху.       Они целовались втроем — сперва неуклюже, сталкиваясь носами, потом более слаженно. Чужие руки скользили по телу Кира, забирались под футболку, расстегивали ремень. Лера-Вера все смеялась, шептала что-то неразборчивое. Дэн-Андрей дышал тяжело, с хрипотцой, прикусывал мочку уха, вел языком по шее. Кир чувствовал, как прогибался старый матрас под чужими коленями. Разрешил опрокинуть себя на спину.       Он закрыл глаза. Зубы на сосках. Пальцы на животе. Чьи-то губы скользнули ниже, и это приятно, очень приятно, так приятно, что можно вообще ни о чем не думать…       И вдруг — резко, без предупреждения — что-то дернуло.       Дэн-Андрей — или как же его там? — навис сверху. Его лицо оказалось слишком близко. Вспышка гирлянды выхватила из темноты острые скулы, прищуренные глаза, наглую, самодовольную ухмылку. И на секунду, на одно дурацкое, пьяное мгновение, Кир увидел не его.       Марк.       Поза. Ухмылка. Тот же взгляд сверху вниз — хозяйский, оценивающий, как будто Кир — игрушка, которую можно взять и использовать, не спрашивая.       Внутри что-то оборвалось.       Возбуждение схлынуло мгновенно, сменившись яростью. Сердце заколотилось где-то в горле. В висках застучало.       — Слезь, — сказал Кир.       Голос прозвучал глухо, низко, почти незнакомо. Дэн-Андрей понял не сразу. Или сделал вид, что не понял. Продолжал улыбаться, продолжал тянуться к губам, продолжал…       — Я сказал — слезь.       Лера-Вера испуганно отстранилась. Она, видимо, оказалась трезвее, потянула Дэна-Андрей. Кир уже уперся ладонью ему в грудь и толкнул. Не сильно. Просто чтобы отодвинуть.       Руки дрожали. Он забыл, как дышать квадратом. В целом забыл, как дышать. Он не хотел никого пугать.       — Ты чего? — спросил Дэн-Андрей растерянно. В его голосе не было обиды, как у Марка, скорее искреннее недоумение. — Все же нормально было…       — Все нормально, — выдавил Кир, не оборачиваясь. — Просто… Я пойду.       Он подобрал с пола футболку, натянул, не попадая в рукава. Лера-Вера тоже что-то спросила — не услышал.       Надо было уходить.       Срочно.       Пока не натворил глупостей.       В коридоре Кир прижался лбом к холодной стене.       Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.       Сердце постепенно замедлялось. Ярость отступала, оставляя после себя знакомый, тошнотворный осадок — смесь стыда, страха и отвращения к себе.       И таких ситуаций было навалом. Бо́льшую часть Кир благополучно забывал на утро, но от этого не становилось легче. Каждый раз после очередной такой пьянки Кир с опаской возвращался в клуб. Косился на музыкантов, ребят на танцполе. Вдруг он кому-то успел навредить? Ведь вот такие невнятные перепихоны — самое легкое, что могло произойти в кумаре и по синьке.       «Бля, я даже слова те же, что отец, использовал. Пиздец? Пиздец. А я ж тупой такой. Вроде как с Пилкой и Марком урок усвоил, а все равно тянулся к вот таким же странным парочкам или сам собирал себе пьяный дуэт. А хули? Я ж сексуальный гигант…»       Это должно было закончиться, рано или поздно.       «Четко на дэрэшку. Вот проснулся совершеннолетним. Опухшим, красным и с… бля, не. Не хочу. Аж противно».       Кир резко перестал отвечать на звонки из тусовки. Снова начал принимать таблетки. Стал реже выступать. Трезвая и спокойная жизнь не была ни счастливее, ни легче, но была хотя бы нормальной. Такой, в которой он снова мог заботиться о мелких и честно смотреть Насте в глаза.

IV

      «Ну сейчас-то все иначе? Я поумнел. Я не бухаю, не дую. Я не влезаю в драки, провожу время… со взрослым и интересным мужчиной».       Возвращаясь в настоящее, Кир все чаще ловил себя на странном, непривычном чувстве — ему хотелось быть не просто забавным парнем с гитарой, с которым можно неплохо провести время. Ему хотелось быть… кем-то. Основательным. Ответственным. Надежным. Причем для вполне конкретного человека. Да-да, звучало до глупого нелепо и, как сказала бы Женька, претенциозно, особенно, учитывая то, что он не мог толком определить, что именно происходит между ним и Тимуром. Кто они друг другу? Секс-парнеры? Да, наверное. Но разве секс-партнеры ходят на свидания? У них теперь отношения? Язык не поворачивался так это назвать — слишком уж громкое слово, как будто Кир до него не дорос.       Во всех смыслах.       Возраст. Статус. Время проведенное с Тимуром, его, зараза, еще всегда не хватало. Ни времени, ни Тимура.       «Смешно. Это каламбур вроде, да? Не буду ему рассказывать. Ему это понравится, но я все равно лучше не скажу».       О-о, а как Киру хотелось нравиться Тимуру. Не только, когда он пел. А просто так. Без повода. Без сцены. Чтобы Тимур смотрел на него — угрюмого, дерганого, с вечно набыченной мордой — и видел не бедного мальчика из детдома, не очередного любовника, не забавную зверушку, которую можно приручить и дрессировать. А кого-то…       «Ладно, окей, "равного" — ту мач. Но мы же похожи, да? Мы понимаем друг друга и… ему со мной иногда "офигенно". Он сам так говорил. Он же не врал?»       Кир догадывался, что Тимур сам по себе — дико сложный персонаж. Женька, когда Кир в очередной раз пересказывал ей их прогулки по центру, закатила глаза:       — Ты хоть понимаешь, что он травмированный в хлам? С таким послужным списком, как у него, иначе не бывает.       Кир отмахивался. Анализировать Тимура или строить догадки о его прошлом казалось неправильным.       «Ясен хуй, у него в моем возрасте проблем до жопы было. Ну и там остаточное разное… вот этот его сдвиг на ЗОЖе и прочее. Но это его дело. Я не влезаю. Пока команды дадено не было».       Кроме того, Тимур не выглядел ни травмированным, ни сломанным, а еще он не выглядел на свои сорок, так что Кир иногда терялся, забывал про чертовы девятнадцать лет разницы.       Тимур был до одури хорош. И дело даже не в этих скулах, не в длинных пальцах, не в волосах, которые он вечно поправлял каким-то особенно раздражающим, завораживающим жестом. Не в том, как он двигался, как говорил, как улыбался или как смотрел — то снисходительно, то лукаво, то вдруг мягко, буквально нежно…       «Просто дело в том, что он делает это все сразу, и я теряюсь нахуй».       Да, иногда Тимур начинал командовать. Вот этим своим бархатным тоном вдруг выдавал неожиданные, а порой неприятные вещи.       — Надень шапку.       К чему это?       — Боже, что ты ешь? Выбрось. Я заказал нормальный ужин.       Как можно выбрасывать еду, если за нее уже уплачено и она не испорчена?       — Нет-нет, то, что ты несешь — полная фигня. Поверь, я лучше понимаю. У меня есть вкус…       Это касалось всего. Кино, музыки. Музыки и кино.       И как вишенка на торте:       — Не спорь со мной, я этого не люблю.       Вот на последнее так и тянуло ответить, мол, а кто любит?!       В довершение всего Тимур еще глядел так, сверху вниз, Кир сразу чувствовал себя несмышленым говном.       Это злило и пугало.       Кира тут же тянуло отрастить обратно борзость, нацепить самую мерзкую физиономию, отстраниться, может, нагрубить. Максимально дистанцироваться, чтобы, не дай Бог, не показаться ведомым и слабым.       Но вот вдруг Тимур улыбался… Или тянулся к лицу Кира, проводил кончиками пальцев по щеке, нарочно задевая шрам — не чтобы напомнить о нем, а как будто бы Тимуру нравилось касаться этого места.       — Э-эй. Ну чего ты надулся? Ты же хороший.       Кир напрочь забывал, что только что злился.       Опасно ли это?       Да.       Тимур становился значимым. А его слова и мнение — весомыми. Часы, проведенные с ним, возвращали к жизни после невыносимых злоебудней так же эффективно и быстро, как таблетка, или марочка, или что покрепче. Но это пока. Кир осаживал себя, стирал эмодзи из своих сообщений и старался заходить на аккаунт Тимура не слишком часто.       «Ты будешь сегодня?» — Кир очень долго перебирал всевозможные варианты, чтобы написать Тимуру будто бы невзначай, так, словно это не он уже полчаса ходил и проверял инструменты и усилители.       Тот ответил почти сразу:       «Да. Уже заканчиваем прогон. Потом разбор полетов с режиссером🤮 И выезжаю. Опоздаю минут на 5/10. Не критично? 🤔»       «Вообще нет если устал все ок не насилуй себя».       «Я устал. Поэтому я еду к тебе отдохнуть. Ты будешь петь еще мои песни?»       «В другой раз а то парни меня выгонят, — чуть подумав, Кир дописал. — Я забронировал тебе место у бара не спеши».       «Спасибо! Жди💋»       Кир перечитал сообщение Тимура несколько раз.       «Жди».       Прикусил губу, сильно так, чтобы улыбка не вылезла.       «Жди».       Проклятье, само собой улыбается.       И этот поцелуй в конце…       Хорошо, в подсобке клуба вечно царил полумрак, а парни были заняты своими инструментами. Кир убрал телефон в карман и пошел разогреваться. Точь-в-точь как учил Тимур: растирал шею, разминал плечи, фыркал, делал глубокий вдох, а потом сразу с шипением выдыхал. Гримасничал. Скрипел связками, рычал. Чувствовал себя при этом абсолютным дураком, да к тому же послушным. Параллельно проверял аппаратуру. Гитара — настроена. Усилители — в порядке. Микрофоны — не фонят. Шнуры не перетерты, не перекручены. Кир методично обходил сцену, трогал стойки, поправлял мониторы. Уже полез подкручивать винты на малом барабане, когда сзади раздался смешок.       — Сыч, ты чего там забыл? Тебя в ударники переманить, что ли?       — Или он просто решил, что мы без него не справимся. Сыч у нас теперь ответственный. А вот мы Ватрухе расскажем, что ты его прелесть лапаешь!       Кир выпрямился и демонстративно закатил глаза. Он знал, лучшая защита —это нападение. Или, если со своими, лучшая защита — это не показывать, что тебя задели.       — Завидуйте молча, — бросил он и сам заржал громче всех. — Я просто хочу, чтобы все было по-человечески. Достало это вечное «ой, мы забыли настроить звук, ой, у нас микрофон сдох». Халтурщики!       — Ой, еба, какие мы слова знаем! Завелся!       — Завелся у тебя звукосниматель, иди проверь, — парировал Кир и, пока парни продолжали посмеиваться, ушел вглубь сцены, делая вид, что поправляет кабель.       Смех за спиной постепенно стих, сменившись обычным предконцертным гулом — кто-то разыгрывался, кто-то догонялся банкой энергетика, Ватруха, наконец, занял место за установкой, пробовал ритм. Кир стоял в полумраке, сжимая в руке микрофонный шнур, и чувствовал, как горели уши.

***

      А петь песни Тимура он все же не хотел.       Он мог бы, конечно. Выучить весь альбом «Влюбленной девочки». Или что-то из сольного альбома Тимура — того, провального, который сам Тимур без стеснения называл дерьмом. Но все это казалось… слишком интимным, что ли?       Злость и подавленная агрессия — вот что работало безотказно. А попсовая патока пусть остается там, где ей место. В клипах двадцатилетней давности. На худой конец, в его новеньком айфоне. С ним-то Кир мог смотреть и слушать Тимура без перерыва.       — Всем добрый вечер! Насколько вечер вторника может быть добрым. А… — Кир обернулся на голос Ватрухи. — Мне тут подсказывают, что сегодня… католическое рождество. Ну с праздником, католики!       Кир выступал и параллельно следил за залом. Он отчасти гордился вот этой своей привычкой, выработавшейся за несколько лет в барах и клубах разного пошиба. Полезно, если не хочешь, чтобы народ ушел недовольный и лишил хозяина заведения выручки. А если прямо совсем не угадать и разозлить толпу… там и до драки недалеко. А оно Киру надо? Сегодня публика была особенная — шумная, взбудораженная, какая-то особенно громкая и легкая на подъем. Кир быстро сообразил: студенты. Их собралось неестественно много для обычного буднего вечера. Судя по обрывкам разговоров, которые долетали до сцены в перерывах, у них только что закончилась неделя зачетов, и теперь весь поток первого курса выплеснулся отмечать приближающиеся праздники и недолгую свободу перед экзаменами.       Кир быстро перестроил программу. Никакого «Черного обелиска». Никакого «Выхода». Никаких мрачных, тяжелых текстов, от которых хочется биться головой о стену. Ребята все поняли, Ватруха согласно показал большой палец вверх.       «Ну чисто Цезарь», — подумал Кир и вспомнил про «Колизей» «Арии», который ему приходилось петь сразу на несколько тонов ниже.       Кир гнал ритм, выкрикивал слова, сам невольно улыбался, глядя на беснующийся танцпол. Но краем глаза после каждой песни он искал в толпе одну-единственную фигуру.       И увидел. Сразу.       Тимур сидел за барной стойкой, именно там, где Кир и обещал ему место. Весь в черном — черные брюки, черная водолазка, черный пиджак, — в этом полумраке, прорезаемом вспышками светотехники, он казался самой гламурной пантерой.       «Он меня прикончит за такое сравнение».       Тимур устроился в пол-оборота к сцене, закинув ногу на ногу, и неотрывно смотрел на Кира. Это не было придумкой или иллюзией, возникающей из-за мерцания. Кир точно знал, что Тимур тут только из-за него.       «Приятно, так его растак… Вон. Красуется, — мелькнуло в голове у Кира, и от этой мысли стало неожиданно тепло. — Специально ведь позу выбрал. И лохмы эти его. Как из рекламы шампуня».       Кир вспомнил…       Кудри Тимура красиво рассыпались по подушкам. Они уже закончили, точнее Киру казалось, что они оба закончились и больше не смогут пошевелиться, но вот Тимур перекатился на бок. Свет из незашторенного окна упал на голое влажное бедро. Стало видно косые мышцы, гладкий живот. Рука сама потянулась к волосам, собирая их, наматывая на кулак. Наглый жест. Тимур мог бы и рассердиться, но тогда он так томно вздохнул, повернулся к Киру, словно бы делая большущее одолжение.       Кир аж споткнулся. Кто-то из ребят сзади поржал. Пришлось срочно показывать средний палец и возвращать себе суровый вид.       Но песни уже ощущались иначе, как и само выступление. Кир, наконец, испытывал то самое чувство, о котором мечтал весь день, начиная с самого пробуждения.       — Ща-ща! Чуваки, вы отличные слушатели, — Кир полез в кулису за гитарой. — Ща будет акустика. Добавим э-э… лирики! Ща-ща. Погодите. Тут темно. Черт ногу сломит. Или сведет, — выждал, пока в зале отгудят восторженные голоса тех, кто угадал следующую группу. — «Волки»!

***

      — Как тебе? — бросил Кир, устраиваясь на пассажирском сиденье «Порша», припаркованного через улицу от клуба.       Очень хотелось звучать непринужденно. Эдакая светская зрелая беседа двух творческих людей…       «…ага, а у самого внутри все вот так вот наизнанку, что аж блевать тянет».       Они ушли практически сразу после выступления. К стыду своему, Кир не помог убирать аппаратуру. Его вроде как простили за то, что он страшно усердствовал при подготовке сцены, но если сделать так еще раз-другой, ребята могли запомнить и что-то заподозрить. С другой стороны, что такого?       Ну, планы на вечер.       Компания.       Компаньон.       «Дебильное название. Хуже, чем "секс-партнер"».       Тимур неспешно пристегнул ремень, поправил зеркало, глядя в него, встряхнул волосами, провел кончиками пальцев под глазами. То ли смахивая что-то заметное одному ему, то ли проверяя себя на наличие морщин.       — М-м… ты знаешь, очень неплохо. Даже хорошо. Вот то в середине… Я не слышал раньше, это?..       — «Операция Пластилин». Знаешь, софт-рок…       — Ну вот софт они у тебя никак не звучали.       — А они еще и панк делают!       — Это уже ближе. Представляешь, только сегодня о них узнал. Надо будет послушать, — Тимур на секунду замолчал, будто бы что-то вспоминая. — Да. Сегодня было хорошо. С характером, но чисто, — и еще немного погодя, добавил. — Ты молодец.       Кир медленно выдохнул через рот, чувствуя, как по телу разливалось долгожданное тепло.       Похвалили.       Вернее похвалил.       — Круто. А то, знаешь, сегодня сыро. Мы как-то мято начали. Ватруха на барабанах почти лежал. Это потому, что он не спал и смотрел… пепел какой-то. Про Рим. По работе, короче. В общем, ему не до чего, а так-то мы можем лучше.       Тимур выслушал его внимательно, не перебивая, а потом вдруг облокотился о руль, подперев ладонью голову. Волосы рассыпались по плечам.       Красиво.       Кир забыл о чем говорил, вжался в спинку сиденья.       — Чего?       — На будущее. Когда я тебя хвалю, не надо прибедняться. Хорошо — значит, хорошо. А то что получается? Я сейчас похвалил какую-то фигню.       Тимур улыбнулся. Опять снисходительно. Красиво. Но все равно как-то сверху вниз.       «И опять я тупое говно».       Кир кивнул, вяло соображая, что еще сказать. Вот казалось бы, такая мелочь, а от нее сделалось как-то неприятно. Тревожно даже. Или это из-за таблеток?       «Точнее из-за того, что я их не принял? Нет-нет, так не пойдет, надо это прекращать».       Что именно?       Пропускать прием лекарств?       Стараться угодить Тимуру?       Встречаться с Тимуром?       Первые два пункта точно не закончатся ничем хорошим, а вот насчет третьего Кир не успел подумать.       — Ну что ты?       — Ничего.       — Кир, ну я же вижу. Черт, это так глупо, обижаться после того, как я сказал, что ты молодец, — Тимур притянул к себе, обдал «Черной орхидеей».       Его пальцы легли Киру на загривок, чуть скользнув под ворот куртки и кофты, отчего по спине прокатилась волна мурашек.       — Ты мой молодец, понял?       Поцелуй пришелся четко между бровей. Без всякого подтекста.       «Секс-партнеры так не…»       — Понял?       — Да понял-понял. Я ж, ну, не совсем дурак, — пробормотал Кир, не понимая получившейся позы и куда ему девать руки.       — Правильно, дурак бы не понял. Боже, это было по-стариковски, да? Ты ничего не слышал, — Тимур быстро сменил тон с назидательного на кокетливый, смотрел близко, открыто, словно бы с интересом.       «Хотя чего во мне интересного?» — подумал Кир и споткнулся о собственные же мысли.       Он же сам перед выступлениями ходил весь важный. Рассуждал про свою значимость.       «А толку? Ничего не понимаю. Он крутой и красивый. Он хвалит — и мне таблы не нужны. А я ему нахуя? У меня ж ничего нет. Хуй нормальный — все богатство. Ну денег я из него не тяну, он сам все время… но разве он не может найти кого-то получше, а? Может. А когда? Вот бы узнать заранее. Подготовиться там и…»       — …Ки-ир.       Ловкие длинные пальцы сцепились в замок на шее, притянули еще ближе.       — А?       — Ну, я с кем разговариваю? Я так-то планы составляю. Сегодня ты со мной, а завтра?       — К мелким вечером. Если получится. Не знаю, как там по отцу. А… А днем у меня смена на складе…       — Где? Не важно, скинешь локацию, я подброшу. Это утром? Во сколько?       Тимур требовал время и адреса совершенно буднично, а выглядел при том невообразимо лукаво, местами хищно.       Особенно губами, которые вроде и целовали, но все не туда. Кир залип на них, пропустил очередной вопрос.       — Я… я да… — промямлил неразборчиво.       Тимур нахмурился, но как-то не строго.       — Ты, по-моему, нет, — потрогал Кира за лоб. — Вроде нормальный. Соберись. У нас еще есть время, я хотел прошвырнуться с тобой по магазинам и в качестве поощрения отвезти в «Гудмена», но если ты разобрался, я заказываю доставку и везу тебя спать.       — Заботливый дядя Тима — аж жутко, — неловко пошутил Кир, интуитивно прикрыл бирку на кофте.       Зачем, правда?       На ней, наверное, все давным-давно стерлось.       Тимур едва ощутимо ослабил объятья:       — Тебе не нравится, когда я забочусь?       — И да, и нет, — Кир пожал плечами, провел по ладоням Тимура, чтобы тот не убрал рук. — То есть офигенно. Но это ж как бы… не знаю. Не совсем твое, да?       Тимур смотрел Киру в глаза испытующе долго.       «Зенки эти его голубо-серые. Серо-голубые. Красиво и стремно. Как в душу пялится. Через экран айфона совсем не то. Там тоже мерещится, что он это чисто для меня, а вот тут, когда в жизни, очко жим-жим. Бля, как хорошо, что я вслух этого не ляпнул».       — Наверное, да-а, — протянул Тимур. — Признаться, обычно ухаживают меня. Наоборот я не особо пробовал, но это тоже… прикольно. Хочешь, чтобы я перестал?       Вот. Хороший момент в диалоге, где можно расставить точки над «и» и над всеми буквами сразу, тем более что Кир никогда не понимал странно переведенного выражения до конца. Можно снова уточнить про свою «ненормальность», про то, что он забил на терапию, что ему нужна ясность, желательно с точными датами, когда его бросят, ведь Тимур наверняка когда-нибудь… но Кир просто тонул в светлых глазах, незаметно даже для себя притягивая Тимура.       «Какое же я говно. Все делаю неправильно. Но я правда не могу оторваться от него. Я хочу, чтобы он смотрел на меня и только, блядь, на меня…»       Вслух же сказал:       — Хочу, чтобы ты делал то, что хочет офигенный дядя Тима.       Тимур усмехнулся, наклонил голову так, что в вечернем свете стал похож на себя из старых клипов.       — Вот как? Вообще я сам хочу стейк. Сто лет его не ел. А потом… — его взгляд скользнул куда-то вниз. — Хочу попробовать взять его в рот. Весь день думал, поместится ли?..