лето с тобой — в сотню таких же

Джисону было одиннадцать, когда его родители погибли в автокатастрофе.

***

Жизнь сиротки перевернулась с ног на голову, когда выжил только он. И вот остался совсем, кажется, один, не большой и не маленький человек. После выписки из больницы за ним приехала бабушка. Он узнавал её посеревшие добрые морщинки. Только к чему они? В них нет и строчки о родителях. Родители... Дом бабули был невелик, находился на окраине посёлка, а за сараем — лес. Большой лес. Это Джисон успел увидеть в окошко, когда они подъезжали. Мальчонка вылез из машины, снарядился своим гигантским ранцем, и ступил сапожком прямо в лужу. Весна. Всё скользит и тает. Что-то дорогое тоже скользит между пальцев и тает на глазах. Джисону досталась небольшая, зато своя комната в дальней части домика. Бабушка раскладывала его вещи, пока притихший сирота статуей сидел на пружинистом матрасе. — нет больше мамы, — зачем-то констатировала она, пока вынимала синтепоновую курточку из чемодана. Госпожа Хан вздохнула, разогнулась. — мы с тобой остались втроём. Старушка обернулась на внука, ожидая, что тот спросит про третьего. Но мальчик молчал, глупо пялясь в помятое жизнью лицо. — ты, я и лес. Она хлопнула в ладоши, потёрла их и вышла из комнаты, оставляя мальчика наедине с собой. Он тихонько слез и взялся разбирать оставшееся. От мамы остался только плюшевый безымянный волчонок и бабушка. Джисон пока не знал, как реагировать на бабушку. Волчонок хотя бы не говорил странно. Про него, про неё, и про лес... Мальчик мотнул головой. Задумался. Теперь у меня почти ничего нет. Нет старого школьного друга (он остался в десятках километров от дома бабушки), нет родителей, нет отцовских блинов с большой масляной звёздочкой в серединке стопки. Мама, правда, очень ругалась из-за огромных трат на масло... ещё нет обещанного горного отдыха, нет нормальной школы. А если попробовать взвесить, то на второй чаше останется только бабуля. И лес? И лес. Джисон молчал почти два месяца, не желая даже мычать в ответ на бабушкины монологи. В школу в конце года не было смысла идти, поэтому мальчик только и делал, что дурью маялся. Он мог гулять по всему посёлку, но путешествие не приносило ему положительных эмоций, только наоборот: местные дети зябко пялились. Старушка была весьма дружелюбна со внуком, и хоть и молчала в его сторону, всегда что-то рассказывала домашним стенам, полочкам и половицам, и даже угадывала то, что Джисону нравилось есть! Это было крайне полезно, когда язык не поворачивался. Время от времени она ходила в лес, иногда брала его с собой и опять рассказывала, рассказывала, рассказывала. О каждом кустике и травинке, и с такой любовью щупала древесную кору и нежные цветочные бутоны. Они собирали ягоды, шишки и листья. Такие походы случались не часто, но доставляли сиротке крайнее удовольствие. Ему казалось, что это самое интересное в его жизни на данный момент. Получалось даже улыбаться. И бабушка видела это. Шло время, а язык зудило все больше. Порой Джисон даже глупо высовывал его, высушивая слюну. Будто бы это помогло. Так, одним вечером он просто сел под кухонный круглый столик в углу, всхлипнул, и слезы самостоятельно полились водопадом. Бабуля оказалась рядом, однако на удивление мальчика, она не старалась его утешить, или хотя бы коснуться. Это очень разозлило Джисона, и он сбивчиво стал рассказывать, что у него творилось на душе. Ему было очень тяжело.

***

— бабуля, а почему соседские дети говорят, что наш лес злобный? Говорят, что люди туда идут и не возвращаются... Мы же вернулись? — это не лес злобный, это люди нехорошие, — тихо улыбнулась она.

***

В лесу сейчас сыро. Конверсы на платформе изрядно замарались, скользили по грязи и не обещали отстираться. Уже плевать. Он старался продвигаться крайне тихо, пусть и подскальзывался и хлюпал почвой и опалой листвой. Что-то приследовало его. Или кто-то. Оно дышало прямо в затылок, угрожающе вырастая то на ветвях, то под кустами, то и совсем тенью позади. Полувыкуренная сигарета умирала в кармане его ветровки, прижимаясь к спичечному коробку. Джисон постоянно оглядывался. Им двигал только страх. Сейчас двенадцать ночи, и голова уже не соображала. Он чуть-чуть выпил. Совсем не понимает куда идёт, но всё-таки остановился. С напускной смелостью крикнул в чащу, ретируясь к могучей сосне: — кто здесь?! Дождь кончился около часа назад, но на плечах ещё ощущалась мокрая барабанная дробь. Существо захрипело, засвистело всей грудью над бурой его макушкой. Покрутило шеей, блестнуло глазами для привлечения внимания. Глаза Джисона, как у испуганного зверька бегали из стороны в сторону, стараясь разглядеть слипшуюся грязную шерсть на ветвях. Что-то всё-таки было. — ты животное? — боже, это ведь ещё хуже! перегрызёт бедному мне горло и не подавится! Джисон не был уверен, как себя вести в такой стычке. Он крайне не хотел быть тем самым невернувшимся из леса, о которых то и дело причитали соседские бабки. Вцепившись в кору дерева ногтями, он стал думать, как же ему уйти. Но с каждым малейшим движением прочь, зверь только больше напрягался. Джисон совершил неаккуратный шажок в сторону, и сверху послышался гортанный рык. Щёлки жёлтых глаз стали у́же. Зверь готовился прыгнуть. И тогда Джисон побежал. Страх подхватил его за голени, за плечи, за лопатки и за самые кончики влажных волос. Он полетел. Не оглядываясь можно было услышать, как животное рвёт землю лапами, свистит и несётся. Это конец, его убьют! Джисон мечется от дерева к дереву, отталкивается руками, скользит и чудом не падает. Чаща редеет, остаются только тоненькие осинки, он заруливает на знакомую тропинку и минует деревья. Остался только лужок. И зверь позади тоже остался. Он понял это, когда ноги подкосились, и по самые колени он оказался в грязи. Джисон развернулся, в ожидании скорой смерти. А никого не было. Юноша пригляделся. Животное сидело на границе и смотрело прямо на него, но не шевелилось. Оно не моргало, не собиралось гнаться... Наверное. И Джисон будто примерз. Пусть малая часть разума говорила, что стоит уйти, он просто не мог двинуться. Первым ушел зверь, не обернувшись, и даже не рявкнув на прощанье, как сделал бы какой-нибудь хищник, решивший пощадить свой ужин. Джисон судорожно закашлялся, поднялся с земли и похлюпал восвояси. Он так и не понял, кто или что это. На протяжении пяти лет жизни у бабушки, они вместе исследовали лес, и никого такого большого не встречали. А это... это было просто огромным. В темноте мало видно, но это что-то... ну не смерть, но что-то другое. Не то, что обычно видишь в энциклопедиях или хотя бы сказках. Джисону снилась слипшаяся шерсть, побуревшие когти и зрачки с заголовком... "...уходи".

***

Следующим днём его опять повело покурить. Бабушка разочарованно качала головой и махала руками на внука, причитала себе под нос так, что расслышать было очень сложно. Наверное опять рассказывает про маму в его возрасте. Или про то, что он странно сбегает посреди дня. Она правда пока что не знает. Но чтобы просто затянуться, выйти на улицу — мало. Посёлок не такой уж и большой, твои родимые линии на руках может обсуждать каждый второй. За сараем — небезопасно, он уже так поджёг сено ненарочно. В жертву пошла любимая рубашка (он сильно горевал), но это не остановило сироту Джисона, которому шестнадцать. После событий вчерашней ночи — стрёмно. Но он все равно тащится в лес хотя бы до того, как поредеют берёзы. Сейчас Джисон оглядывается на каждый хруст не из того места, шарахается и сторонится сосен. Он остановился где-то посреди опушки, достал упокоенную сигарету и закурил. Ломка до ломки пальцев о тумбу. Расслабившись, юноша присел на осоку, поджимая к себе колени. — ну вот я вернулся, зверюга! Теперь ты точно можешь меня съесть, — в полный голос кричал он. Почесал коричневую макушку, повертел головой, раздул ноздри. — выходи же! Не успел Джисон хохотнуть, как вдруг из-за того самого куста, на который он тщательно пялился, выходит огромный хищник. Он испугался, выронил окурок и пополз назад, выкатив глаза. Зверь был огромным. Кажется рысью. Громосткие лапы нежно сминали траву, а когти угрожающе рыли землю. Он хмурил брови, катал мышцы по плечам и тряс головой. Кисточки на ушах были правда гигантскими. А хвост был длинным и пушистым, как кнут у извозчика. Шерсть, в отличие от вчерашнего дня, не висела колтунами, а лоснилась и отливала кофейной пенкой на солнце. У Джисона язык не поворачивался, только трещал меж рядами зубов. — ты съешь меня?! — взмолился юноша, страшась отползти ещё. Зверь шумно уселся, продолжая глядеть. Он тоже дул ноздри, как Джисон минуту назад. — не съешь? нет? Зверь потряс ушами. — ага, не съешь, — уверился, попытался встать, предупреждающе вытягивая руки. Хотя как они тут помогут. — ну, зачем ты пришёл? — ты же сам меня позвал? — твою мать, боже! — Джисон подскачил, упёрся в дерево, часто задышал, выкатив глаза. Ещё больше, ещё немного, и его глаза взорвутся. А зверь оставался непоколебим. Он принюхался, фыркнул, двинулся вперёд. Бедное подростковое сердце почти отказало, но рысак остановился около окурка и грозно прихлопнул его. Опять сел. Пока Джисон обнимался с деревом, животное грозно сверлило в нем дырку. — это не благовония, человек. Такое нельзя. Ты не почитаешь бога?! — чего?! Юноша сполз по стволу и плюхнулся за задницу, хватаясь за голову. Он рассматривал животное, огромное животное, которое невозмутимо оценивало его. Джисона пробило на смех. — я просил огромное чудовище, которое откусит мне голову, а не огромное чудовище, которое заговорит о боге. Или я уже умер? — я не могу откусить тебе голову, человек. Душу твою не касалась грешная тень. — зверь поднялся на лапы, обошел трясущегося парня кругом, встал напротив, опалив его лицо горячим дыханием. — но могу оттяпать палец или руку за эту гадость. Больше не кури такое здесь. Человек. Оно шваркнуло Джисону по коленям хвостом, развернулось, и побрело обратно в лес. Сам Джисон невинно хлопал глазами и всё ещё дрожал, перепуганно дыша. Изо рта выходили только хриплые звуки, но он поднялся и пошел, крича в след. — эй! Подожди! Ты опять уходишь? — хвост чудища уже скрылся меж можжевельника. Оно не обращало на юношу внимания. Просто фырчало. — да стой ты, так дела не делаются! Джисон выскочил из кустов, но за ними зверя не оказалось. Человек покрутил головой, и обнаружил его уже спускающегося в овраг. Это чёртовы догонялки, и Джисон бежит за ним. — как тебя зовут? Что ты такое? Зачем ты пришёл? Зверь молчал и удалялся. — я точно не умер? Или у меня галлюцинации? Зверь всё равно молчал и не останавливался, пока юноша не нагнал его сам. Его пушистая спина доходила человеку до плеча. Оно было огромным. — эй! — замолчи, Джисон, — животное наконец развернулось, боднуло его в живот и заставило опять грохнуться на землю. — уходи отсюда. Тебе нельзя идти за мной. Малиновые ноздри ворошили чёлку человека. Он изумлённо открывал и закрывал рот, расправив густые брови, словно благородные крылья. Не успел он и пискнуть о чём-то, как здоровяк опять потряс плечами, и быстренько засеменил в гущу леса. На этот раз Джисон противиться не стал. Поднялся молодцом, отряхнул штаны и развернулся, ощущая дежавю. — что это за хрень такая?