лето с тобой — в сотню таких же

Утром следующего дня я проснулся раньше вчерашнего. У меня были серьезные намерения, которые, странно, но были мне обычно не свойственны. У меня был небольшой зелёный рюкзак, в который я скидал всякое съестное из бабушкиных ящиков, потрудился запихнуть дождевик и большую бутылку питьевой воды. Даже ветровку на себя напялил. Бабуля ещё спала, и я ушёл без слов. Уже знакомой тропой в чащу, я смело выглядывал средь листьев и веток памятную кофейную шерсть. Может быть его длинный хвост, или жёлтые горящие глаза... Все пять лет моей жизни здесь я чувствовал, что кто-то смотрел на меня сзади, только ступала моя нога на территорию леса, и сейчас это ощущение никуда не девалось. Я то и дело шарахался от папоротников и пытался подловить тени за своей же спиной. Пока безрезультатно. Так я с вчерашним успехом дошёл до той же лужайки, где и остался ждать. Сначала я сидел молча и неподвижно. Может быть оно пробежит мимо и не заметит меня, тут-то я и появлюсь. Прошло достаточное количество времени, чтобы кости начали выть от тоски и боли. Тогда я стал звать его. Примерно как вчера, кидаясь неприятными именами: "зверь, чудовище, животное.." Затем мне стало из-за этого стыдно, и ничего лучше я не придумал, чем сунуть руки по карманам. В них всегда были несколько сигарет и коробок спичек. Эти друзья жили там с моих четырнадцати, когда мои прелюбимые соседские обалдуи подарили мне первую в жизни затяжку. Не сказать, что меня мучила моя плохая привычка. Я знал, что хуже станет потом, но не хотел ничего предпринимать. Я демонстративно чиркнул головкой по коробку, да как можно звонче. В секунду появился язычок, и я поджёг сигарету, просто держа её около лица, разглядывая, как тлеет табак. Мой зверь опять непредсказуем. Только я думал просто выкурить, как длинный кнут больно сечет мои запястья. Сигарета летит в сторону, а я кручу головой и потираю ладони. — ты здесь! — и сам я не рад своей ребячливости. Будто мне снова семь, и в моих руках живой хомяк. — снова ты, человек. Кончай создавать мне проблемы и уходи. Я смутился. — но я пришёл к тебе. — что тебе нужно? Чтобы нарочно не злить его, я пяткой затушил окурок и сел ровно, как послушный мальчик. Зверь был прямо над моей головой, на крепкой сосновой ветке. Почему-то сейчас мне думалось, как он выглядит таким лёгким и изящным? Я почти забыл вопрос. — я пришёл к тебе, — глупо повторил я. Этот ответ его не устроил, и он потряс головой. Моя смелость почти испарилась. — кто ты такой и откуда ты знаешь мое имя? — тебе это не нужно, не нужно знать, человек. — может человек сам решит, что ему нужно, а что нет? Животное насмешливо фыркнуло, грузно спрыгнуло с ветки так, что я отшатнулся. Оно разлеглось в корнях дерева, похлестало бока хвостом и склонил голову. — я знаю твое имя с того момента, как ты впервые ступил на эту землю. Я знаю по имени каждого, кто был или есть в этом лесу. Я один из его Смотрителей, его Глава, потому что знаю всё, что здесь творится. Я священный зверь, посланный сюда богом. Я затрепетал ресницами, открыл рот. — а короткое имя у тебя есть? Как у меня? Зверь, будто бы и в стеснении, неловкости, лизнул лапу, не желая дарить мне взгляда. — в прошлой жизни меня звали Минхо. Почему-то это заставило меня давить улыбку. После такого невинного излияния чего-то, кажется, сокровенного, я перестал трястись и пялиться только на смертоносные когти. Я боялся спугнуть кролика этой паузы, но новые вопросы уже вулканом кипели внутри меня. — прошлая жизнь? Так бывает? — у многих душ уже есть опыт. Минхо почти всегда смотрел мне в глаза. Когда я рвал зрительный контакт, он начинал спотыкаться и забывать, что говорил, терять нить своей повести. Ему были важны мои глаза. И какой из него зверь, когда ведёт себя как Клочок (резвый маленький котик, которого мы с бабушкой нашли три года назад. Я назвал его Клочком, потому что его хвост похож на хвост кометы. Вот он и оказался её куском — Клочком Кометы). Этот котяра постоянно красуется собой любимым за завтраком. И немного человечески растраивается, когда я на него не смотрю. Минхо говорил неспешно, а я почему-то вспоминал маму. Он, оказывается, в прошлой был такой же рысью. Только где-то очень далеко, где зимы длинные, а лето добротное. У него было племя, в племени законы. Был отец, который отдал жизнь, когда отважно защищал котят. Я безнамеренно вставил, что я тоже круглый сирота, и он "уважительно боднул меня в плечо". Я почти упал. — что это было? — дань уважения сироте. У нас, рысей, родителей терял каждый третий котёнок. Мы хороним сородичей праздно. Это звучало нелепо. Я задумался о том, что было бы, если люди хоронили бы людей с песнями. Он рассказывал, что помнил из той жизни только мать и вкус полёвок в августе. Он объяснял, что в августе полёвки жирные, ведь они успевают наестся за лето, я морщил нос, а он смешно фыркал. — Смотрителей в лесу семь. Я голова этого леса. — а почему я вижу тебя здесь уже в третий раз? Лес такой большой, а ты здесь... — к моему несчастью, моя пещера неподалёку. Минхо положил голову на лапы. Его усы дрожали в раздражении. Пока он отвечал на мои вопросы, я жевал сырный крекер, который почти весь распространился крошками по моей сумке. Может быть мне казалось, но ему было интересно. Он принюхивался издалека, рассматривал меня и моё кушанье, но вежливо молчал. — что ты ещё умеешь? — моя работа состоит в охране леса от грехов и зла. Грешных и зло я истребляю, — я вздёрнул бровью. Жёлтые глаза наполнились льдом, и я напрягся. — например если бы ты был грешником, то уже валялся бы где-то у подножья горы с перекушенной глоткой. Минхо замолчал, а я замер, перестав жевать. Он вздёрнул уши, будто бы отгоняя от себя мысли. — а ещё, по ситуации, я могу принять человеческую форму. — ты оборотень типа? Зашибись! Я опять стал трещать печеньем. Моя безрассудность позволила мне придвинуться к нему. Вытянув руку, я мог бы пощупать его. При одном его виде я переставал дышать, и уж не знаю, от страха ли теперь... — а сейчас превратиться можешь? — ещё чего, человек. Я тебе не домашняя киса. Я пожал плечами. Крекер кончился. — хочешь посмотреть, что у меня есть? Он всё ещё недоверчиво фырчал на меня, но потом подсел ближе с безразличием, аля что он мне сделает. А я ведь ничего и не сделаю. Я, жилистый незрелый мальчик, и эта махина в трое больше, в десятки раз сильнее и опаснее меня. Но он не тронет меня. Он раскрыл свою слабость, поведав мне, что он не имеет права нападать на невинных. И я расслабился, локтем чувствуя тепло и свет. Минхо и впрямь слегка светился, не столь из-за своей шерсти, сколько по существу. Я откровенно косился. Не верил немного. Моя сумка постепенно выворачивала свои внутренности. Я показывал ему разные снеки в хрустящих упаковках, и когда они характерно шумели, кисточки на ушах зверя забавно дёргались. Мне даже удалось немного подразнить его едой, с намерением увидеть, как он обернётся, но он ловил меня и хлестал хвостом. Завтра утром проснусь с синяками. Резкий запах антисептика ему не понравился. Ещё со мной были сигареты и спички, но их я доставать не стал. Не хотел напрасно злить Минхо. За время, проведенное с ним, я понял, что не жалею о своей охоте за ним. А когда я достал телефон и глянул на время, удивился, что вообще-то уже обед. Телефон ему не понравился больше всего. Он просто не верил, что этот прямоугольник настоящий. Я показывал ему людей и животных в моей скудной галерее, и он возмущался. — ты украл их души? Но ты не пахнешь грехом! Что это, человек? — я же говорю, это телефон, а это — фотографии, смотри... Я щёлкнул его, и сразу же пожалел: как только Минхо увидел себя там, он отлетел от меня пулей и спрятался за деревом. — прости, Минхо! Я удалю, не расстраивайся, с тобой ничего не произойдёт! Зверь сидел за толстым стволом и смотрел в мою сторону. Не зная, как себя вести, я просто отбросил телефон на траву, и сел в корнях, показывая, что безоружен. Смотритель успокоился. Он деловито подошёл и скопировал мою позу, снова прожигая в моем лбу дыру. Я видел, как в его шерсти путалось солнце. Оно застревало, и в попытках сбежать, сверкало ярче и ярче, и превращалось в звёзды. Прямо здесь, прямо перед моим носом. Между нами был один лисий хвост. Мне кажется, что Минхо тоже думал что-то такое обо мне, я заметил, как он иногда щурится. Усы его дрогнули, он смущённо подполз ближе. Я счёл это за позволение, и вытянул руку. Минхо сильно зажмурился. Мне пришлось его гладить, потому что я видел, как он наслаждается. Тишину рвали кузнечики. Моя рука гуляла от его макушки до, примерно, верхних позвонков, ведь дальше было не так просто дотянуться:такой он уж был громосткий. Думалось, что если сейчас что-то произойдёт, то Минхо больше не вернётся. Я устроился поудобнее на его спине, подключая вторую руку. — и много людей ты убил? — не считал, — без энтузиазма прохрипел он, не открывая глаз. — я даже не помню, сколько я в этом лесу из своих ста... Девяносто, что-ли... — что это означает? — ты думал, что мне тысяча и я к этому месту привязан? — он перестал ластиться. Я пожал плечами. — привязан. Но меня сменит другой достойный мёртвый зверь. Каждые сто лет у леса сменяются Смотрители. Из моего горла вырвался какой-то писклявый вздох, и я убрал руки. Мне стало скучно просто сидеть. Я закинул рюкзак на спину и пригласил Минхо с собой. — покажешь мне лес?