Дыхание Диско

Пшеница. Малина. Глубокие озера. Едва уловимый запах алкоголя и отчаяния. Тяжёлая дорога, которая уже пройдена, и очередной перекресток. За ним – сплошная Серость. Тонкие суставчатые паучьи пальцы и такие же тонкие и суставчатые бело-оранжевые вестники туберкулёза, рака, бесплодия и мучительной смерти с привкусом табака в них. Точёный, как старушечья клюка или иссохшаяся ветка, силуэт.

Ее смех, хриплый из-за частого курения и стресса - одно очень часто является следствием другого - отдавался в ушах целый день. Её томно-заинтересованный взгляд ощущался всюду: и у книжного магазина, и у жилого дома, и на площади, и рядом с почившей ярко-синей, цвета твоего носа, Купри Кинемой, и в рыбацкой деревне. Катажина – так ли её зовут? – не стала твоей новой Оранской мечтой. Мозг бился в судорогах, силясь точно определить, как нужно к ней относится, но терпения для того, чтобы обдумать все до последней, самой маленькой детали, тебе не хватило. Да и не то чтобы очень хотелось понимать, как алкаш-под-прикрытием определит для себя её божественно-восковую персону. Она держалась за того, кто теперь скрывается от уставших глаз в медвежьем холодильнике. Она, в самом невинном уголке своей души, надеялась, что он сможет спасти её от выбора на этом перекрестке. Их обоих убила любовь. Их обоих убили старые люди, решившие отобрать их друг у друга. Их обоих убило твоё сострадание. Катажина Аласье сбежала из "Танцев" сразу после вашего разговора. Тит Харди безучастно покачал головой, назвал *её* очередной шлюхой и предложил выпить. Он назвал шлюхой уже давно мертвую. Ты принял это на свой счёт, отказался пить с мудозвоном. В голове снова прозвучал её смех.

***

Тит Харди сидит у распахнутого окна в твоём номере и протягивает тебе пиво. Рука сама тянется к бутылке, но сама же, раньше, чем ты успеешь осознать, ставит её ближе к Титу. Вы много говорите о Мартинезе, о Ревашоле, о старом оружии и предстоящем трибунале. Тит уверен, что будет много смертей. Ты молча надеешься, что будет только одна. Бесполезная, случайная, без убийц и убитых. Без любви, без сострадания, без коммунизма и капитализма. Смерть, пахнущая не малиной, не трупом, не морским бризом, не стиральным порошком, не машинным маслом. Четвертая по счёту. В твоей голове эхом отдается её смеющийся крик. Счастье не достанется никому.