Пока, заяц

Посвящается Т.С. и её «Витюшке»

I

Юность в душном кубрике

      Саратов,       Июнь, 2016 год       Измятый розовый корешок насквозь вспотел в моей мозолистой тёплой ладони. Я поднёс документ к самому носу и прочитал каракули наших ребят из штаба: в плацкартном вагоне любой категории поезда. Цель перевозки — увольнение. Короткие фразы такие, незатейливые, выведены аккуратно синей сухой пастой на казённой бумажке, а столько радости, будто на дворе Новый год и мне снова пять лет.       — Следующий, — нетерпеливо тявкнула губастая тётка в окошке билетной кассы. — Быстрее проходим, давайте, ну?       Я подтянул истрёпанный ремень спортивной сумки и чуть ли не всей мордой прильнул к грязному стеклу с паутинкой трещин. Корешком ВПД шлёпнул по обгрызенной деревянной дощечке, кассирша его забрала, поморщилась разукрашенной миной из-под очков и уткнулась в компьютер.       — Там мне билет должен быть, — сказал я и поправил фуражку на короткостриженой башке. — Мне толком ни черта не объяснили. Поможете?       Тётка громко хлюпнула чаем, краешки покоцанной кружки испачкала своей помадой, рукой мне махнула и опять в компьютер уставилась. Сейчас, мол, посмотрим, разберёмся. Сидела и кивала мне. А чашку с чаем рядом поставила, и горячий пар мне прямо в рожу полетел на лёгком июньском ветру. Жарища такая, а она чаи сидит гоняет.       — Паспорт, военный билет, — кассирша бросила безразлично и протянула в окошко морщинистую распухшую руку.       Я залез во внутренний карман камуфляжного кителя и достал две краснющие книженции, прям в окошко их просунул и опять завис перед тёткой тупым замученным взглядом. А позади людей столпилась целая тьма. Стояли ровной человеческой грядкой, кто в летней шляпке, кто в кепке, кто лысиной потной сверкал в свете вокзальных огней, а кто обмахивался старым журналом и бросал мне в потную спину презрительный взгляд.       — Воинский перевозочный документ? — пробубнила тётка и протянула руку в клянчащей манере.       — Я ж вам дал уже.       — Ой, точно, — засмеялась она и брезгливо подняла со стола мокрый клочок розовой бумажки. — Сейчас, обождите.       Ненадолго исчезла за мутным грязным стеклом, опять объявилась в окошке и протянула мне билет на поезд в обнимку с паспортом и военником.       — Саратов — Верхнекамск, — сказала она и опять громко хлюпнула чаем, а потом ещё печенье откусила и так сочно им захрустела, крошками зашвырялась в разные стороны, даже на мои документы попала. — Семнадцатый вагон, отсчёт с конца поезда. Всё, следующий, ну?       Я молча кивнул ей в ответ, мол, спасибо. Паспорт, военник и билет на поезд засунул во внутренний карман на груди и крепко-крепко прижал к потной тельняшке у самого сердца. Заулыбался счастливым тупицей и двинулся к выходу. Курить охота и жрать, найти бы чего, пока поезд не тронулся и в родные края меня не унёс.       В Верхнекамск.       Где морозные розовые закаты зимой ласково небо щекочут, а воздух вонью с химсорбентного завода травится капля за каплей. Где детство и юность остались в запахе поздней сирени в палисаднике, у облезлой хрущёвки, где жизнью и воспоминаниями пахнет на каждом углу.       Громкоговорители запели на весь вокзал пронзительным женским голосом:       — Уважаемые пассажиры, скорый поезд «Москва — Анапа» прибывает на второй путь. Нумерация вагонов с головы состава.       Не мой поезд, рано ещё. Пока можно и пошарахаться вдоль перрона меж бесконечных паутинок железной дороги. Я сел на скамейку рядом с неказистым зданием вокзала, достал сигарету из дырявого кармана зелёных штанов и закурил. Горячий июньский воздух ещё сильней кипятком ошпарился, после первой затяжки глотку себе всю сварил жгучим туманом.       Синий пакет с шаурмой рядышком на скамейке лежал и тихонечко шелестел на лёгком ветру. Сладко так и прохладно сделалось, когда по мокрущей спине ледышкой от ветра зажгло, холодно даже стало, плечи будто сами жалобно сжались в тугом потном кителе.       Бабулька вдруг появилась из ниоткуда, хозяйственной тележкой с клетчатой сумкой заскрипела противно и заботливо мне сказала:       — Голодный, наверно, перед дорогой, да? Возьми вон пирожков, тридцать рублей всего.       Я прищурился одним глазом от яркого солнца, дым в сторонку выдохнул аккуратно и ответил ей:       — Не, спасибо, у меня есть.       И на шаурму в пакете кивнул, вот, мол, моя еда. Бабушка цокнула, заулыбалась, сумку свою расстегнула и большущий пирожок мне достала в мутном пакете. Воздух взорвался горячим луковым ароматом, в самую носяру ударило домашним запахом.       Она протянула мне пирожок дрожащей рукой и сказала:       — На, так уж бери. Далёко ехать тебе?       — До Верхнекамска, — сказал я и пирожок у неё взял. — Спасибо. Я потом тогда съем, ладно?       — Съешь, съешь, не обижай уж, — тихо пробубнила она и смяла лицо в морщинистой старой улыбке. — Долго ехать, а то. Домой потом приедешь, мамкиных пирожков навернёшь, да ведь?       Кадык у меня нервно задёргался, а голова будто сама ей закивала в ответ. А улыбки на лице как не было, так и нет, долго ещё не появится после её этих слов. Бабушка схватилась обеими руками за тележку и зашагала неспешно в сторону надземного перехода, на весь вокзал громко заскрипела и исчезла за углом в душном мареве.       — Уважаемые пассажиры, поезд с сообщением «Саратов — Верхнекамск» пребывает на первый путь, — объявили по громкоговорителю. — Нумерация вагонов с головы состава.       Я аккуратно сложил тёпленький пирожок в сумку на плече, молнией щёлкнул, схватил шаурму в синем пакете и зашагал в сторону поезда. Берцами на высокой подошве аппетитно захрустел по раскалённому сухому асфальту. По перрону не шёл, а летел как будто, не душным воздухом лёгкие наполнял, а жгучим сладким чувством своё сердце травил. Чувством, что весь мир в бараний рог сверну обязательно, когда сойду с поезда и на верхнекамскую землю ступлю.       Другим человеком уже вернусь. Сопливого пацана навсегда оставлю в Саратове. Глаза его наивные и зелёные больше в зеркале не увижу, умрёт глупый мальчишка, как и нерешительная дрожь в голосе. Детством и юностью испарится под жарким июньским солнцем, и только воспоминания навеки замрут на погонах с двумя золотистыми стрелочками.       — Билет ваш, молодой человек, — заклянчила проводница и руку протянула в белой перчатке.       — Я до Верхнекамска, — я сказал ей, отдал билет с паспортом и заулыбался, долго ещё, наверно, улыбаться буду, всякий раз родной город вслух называя.       — Я поняла, — она ответила мне и документы вернула. — Проходите. Сорок восьмое у вас.       Коридоры в вагоне грязные и узкие, воздух тухлый и душный, как в нашей казарме с самого мая. Будто не воздух грудью вдыхаешь, а сухой пар вперемешку с пылью, глотка тут же пересыхает, и кончик языка горечью разжигается. Полы под ногами заскрипели, сумка у меня на плече все боковушки задела, а глаза забегали в разные стороны, нужное место стали искать. Сорок восьмое, прям посерёдке.       — Извините, у вас сорок седьмое? — я спросил темноволосую женщину у окошка и застыл в проходе.       — Да, ваше наверху получается, — она ответила мне, книжку в мягкой обложке отложила в сторонку и похлопала по верхней полке, взорвала воздух пылью от верблюжьего одеяла.       Я отодвинул рулетик колючего одеяла в сторонку, подпрыгнул между верхними полками, как на брусьях, лёг на свою боковушку и вытянулся во весь рост. Ноги пришлось согнуть. Коленки в самую «крышку гроба» звонко ударились. Обувь снимать не буду, завоняю на весь вагон дешёвой потной резиной, подожду, пока тронемся, чтобы хоть ветер в окошко приятно подул.       — Молодой человек, — женщина внизу тихо спросила меня и по верхней полке рукой похлопала. — А вы домой уже едете или наоборот ещё только туда?       Я заулыбался, голову в проход высунул и довольно ответил ей:       — Домой еду. Хватит уже.       — А, поняла, поняла, — сказала она, улыбнулась и поправила очки в толстой чёрной оправе. — У меня брат в этом году служить ушёл, может, знаете, Евгений Батурин.       — Не-а. Не знаю такого.       Она как будто расстроилась, грустно кивнула и принялась еду из сумки на стол выкладывать.       Солнце ярко светило, жгло в самый нос и в почти лысую голову. Я натянул потную фуражку на всё лицо, руки сложил на груди и постарался забыться в убийственной духоте.       Служба со свистом пролетела, будто не в армию сходил, а ещё год в кадетской школе отбегал. В школе даже поинтереснее было, повеселее. И автоматами бряцали, и по полю носились. Только вокруг друзья были, рядом со мной слонялись по лесу на полевых сборах.       Недавно совсем, а всё равно так давно.       Уснуть совсем не получалось, нос мучил сухой жгучий воздух, и воспоминания будто вспыхивали невесомо на краешках памяти. Яркими картинками, звуками и запахами мерцали в потной лысой башке, сладостным ядом горели перед глазами.              

***

             В одиннадцатом классе поехали всем взводом на полевые сборы, в Кимжи, на военный полигон. На весь день нас закинули в холодный ноябрьский лес, зашвырнули зелёной камуфляжной массой в лабиринты лысых чёрных деревьев скакать по слякотному рыхлому пуху. Сборы ещё так по-идиотски назывались, не по-человечески, «сборами», а эстафетой «А ну-ка, парни!», как в детском саду. Взрослые короткостриженые лбы по лесу носятся с автоматами, грязью швыряются в разные стороны, за флаг друг друга поубивать готовы.       Флаг, который я в самый последний момент нарисовал.       — Катаев, ты же домой на выходные поедешь, — сказал офицер-воспитатель и протянул мне кусок ровной белой ткани и дешёвые канцелярские краски, шесть штук в пластиковой прозрачной коробке. — Вот, дома когда будешь, флаг вашей команде нарисуй, понял?       — Так точно, нарисую, — я ответил и покосился на краски, ещё только альбома на двенадцать листов не хватало для полного комплекта.       Притащил кусок ткани домой, в комнате у себя на первом этаже закрылся и всю тряпку чёрным измалевал.       — Череп нарисуй, Витёк, — Олег мне сказал за день до этого. — Вон, как у третьего взвода, чё ты?       Сидел и, закусив губу, пытался что-то изобразить на подсохшей чёрной ткани аккуратной тонкой кисточкой. Не череп нарисовал, а грушу какую-то. Психанул и все эти художества закрасил, получился тупорылый белый квадрат на чёрном фоне.       — Показывай, ну? — Стасу всё не терпелось, вокруг моего рюкзака крутился юлой, когда я в кубрик ночевать вернулся после выходных.       Я расстегнул потрёпанный синий рюкзак, зажмурился от идиотского стыда и тряпку смятую вытащил. Олег её взял кончиками пальцев, глянул сначала на меня, потом на флаг, развернул его и в руках повертел.       Потом мне на кровать его швырнул, рукой махнул и безразлично бросил:       — Ай, да похуй.       На следующий день флаг уже был нанизан на ржавый тонюсенький прут ростом с меня. Из кучки раннего снега торчал посреди лесопосадки в Кимжах. А снег вокруг уже не белый, а чёрный немножко, краска вся растеклась, от белого квадрата ничего не осталось, месиво одно сплошное.       — Чё ты гасишься там сидишь, а? — Олег заорал и сорвался в сторону Стаса.       Зимний бушлат застегнул и в грязных летних кроссовках сайгаком поскакал по сугробам. А я у высокого пенька схоронился, задницей плюхнулся прямо в снег, пластиковый автомат правым локтем зажал и достал термос из рюкзака.       Горячего чаю себе налил в крышку с резиновым нутром и всё тело приятно разжёг лимонно-медовым вкусом. Холодный воздух вдохнул полной грудью и выпустил пар в гладкую тишь лесопосадки, смотрел, как облачко изо рта с облачком от моего чая перемешивалось в один тугой серый клубок, а потом шустро испарялось перед глазами.       — Сучара, а, — разворчался Олег, зачавкал кроссовками в мою сторону и сел со мной прям у пенька.       — Чё ты всё возникаешь? — я спросил его и протянул кружку с чаем. — На.       Он глоток сделал, перчатку зубами содрал с правой руки и пожаловался:       — Нет, а чё он сидит там, «в плену», типа, и гасится? Весь день так будет, да? Пошёл он.       — Пиздов потом получит, — сказал я и высунулся из-за пня, глянул в сторону противника, но никого не увидел в плотной стене чёрных деревьев.       Я на миг закрыл глаза и погрузился в лесную прохладу. Ветер холодный и колючий подул в довольную морду. Рука в дырявой вязаной перчатке впилась в холодные кинжалы рыхлого снега вокруг старого пня.       Вдалеке где-то среди голых ровных стволов послышался треск. Там секунд пять потрещит, потом ещё где-то. Стреляют по кому-то. Кто из чего стреляет, все из разного, кто что с собой притащил.       Олег отошёл в сторонку к здоровенному дереву, толстой тушей в зимнем бушлате исчез за ним и звякнул ширинкой на всю округу.       — Я не хочу так играть, — буркнул он из-за дерева. — И так вон бегаем, как додики последние с детскими погремушками.       Он обтёр руки снегом, шапку чёрную стянул с потной башки, автомат с себя снял и швырнул его в маленький рыхлый сугроб. Со мной опять рядом уселся и захлюпал чаем из термоса.       — А ты как хотел? — я усмехнулся, похлопал себя по груди, нащупал в плотном бушлате пачку сигарет и услышал приятный шорох бумаги в коробке.       — Да ну страйкбольные хотя бы или пейнтбольные, — пожаловался Олег, рукой резко дёрнул и горячим чаем брызнул себе на руку. — М, сука.       Там, где ошпарился, прикусил кусок кожи, лицом покорчился, а потом руку сунул в снежное месиво около мшистого камня.       — Не, а чё это, нормально, что ли? — он всё не унимался. — В детском мире покупали, офонареть можно. На, хочешь, тебя убью?       Олег подобрал свой автомат с красным дулом, затрещал пластиковыми деталями и спросил:       — Убить тебя этим, Витёк? Хочешь, убью?       На курок нажал и выпустил в меня обойму синих пластмассовых пулек, штук семь их в меня всадил.       — Сука! — вырвалось у меня, и я замахнулся на него кулаком. — Я тебе щас эти пульки за щеку напихаю! Хорош. Больно же.       И ногу растёр в районе бедра, снега даже хотел приложить. Догадался, идиотина, с такой близости в меня шмалять, пусть и игрушечными снарядами.       Я стряхнул снежные крошки с пушистого воротника, бушлат расстегнул, достал пачку сигарет из внутреннего кармана и опасливо огляделся. Там никого, тут никого, и свистка нашего майора не слыхать.       — Будешь? — я спросил Олега и открытую пачку ему протянул.       Он сигаретку достал, между пальцами её оценивающе покрутил и усмехнулся:       — Щас Морозов с сигами нас увидит, ну, или потом унюхает и никуда тебя не отпустит, домой кататься не будешь.       Я зажал сигарету губами и пошарил по внутренним карманам, как по барабанам, захлопал по камуфляжной куртке.       — Огонь всё, тю-тю, походу, — я пробубнил расстроенно и застыл с папироской в зубах.       Олег надо мной посмеялся, бушлатом своим зашуршал и достал железную зажигалку. Крышку ловко открыл, щёлкнул металлическим ребристым колёсиком, себе сигарету зажёг и со мной огнём поделился. Громко так затянулся, облако дыма ртом выдохнул в сладостном кайфе и на зажигалку посмотрел в ладони с распухшими пальцами.       — Ржавеет уже, — процедил он и цокнул краешком рта. — Зиппо-Хуиппо.       Я зажал сигарету губами, зажигалку у него выхватил и посмотрел на коричневое грязное донышко:       — Они ж из нержавейки должны быть, вроде, не? Паль?       — Поди проссы, — Олег плечами пожал и зажигалку у меня выхватил. — Уже паль, да. Чё я, как бомжатина, буду с ржавой по улицам шататься?       За спиной кто-то снегом смачно захрустел на всю округу. Стас в школьных лакированных туфлях пробирался по рыхлым сугробам. Правая штанина у него чуть ли не до колена вся задралась, и высоченный носок торчал до щиколотки. Он сел рядом с нами на мокрый снег, пейнтбольный автомат убрал в сторонку и руки на коленки сложил.       — Курить есть, что ли? — он спросил нас и сверкнул острыми зубищами.       Мы с Олегом переглянулись, синхронно сигареты вытащили изо рта деловитым движением руки, и я ответил Стасу:       — Не-а, нету.       — М, — Стас промычал и грустно кивнул.       — Ой, дай ты ему всю пачку уже, а, Витёк, — психанул Олег, во внутренний карман ко мне залез и целую коробку сигарет ему громко вручил в худую, раскрасневшуюся на морозе ладонь. — На, и обкурись там, сиротинушка.       Стас одну сигарету аккуратно достал, мне пачку вернул и обиженно спросил:       — А чё ты весь разошёлся?       Я затянулся, довольно прищурился одним глазом и ответил:       — Он из настоящих пушек шмалять хочет. Это так, говорит, херня всё.       — Так херня, кто ж спорит? — Стас пожал плечами. — Это уж так, просто с классом на природу выбрались, по лесу побегать, воздухом подышать, — он выдохнул густое серое облако, на сигаретку глянул и усмехнулся: — Вот и дыши знай.       Олегу на плечо маленькая снежная кучка упала, я наверх посмотрел и глаза обжёг видом холодного белого неба. Яркое такое, хоть солнца и не видать. Тучи густые и белые пушистым непроглядным покрывалом зависли над лесом и на нас смотрели сквозь кривые пальцы чёрных деревьев.       С ветки ворона сорвалась, каркнула зловеще и улетела, прям в этих белых тучах пушистой чёрной тушей своей затерялась. Дымище от сигарет наших уже не могла, наверно, терпеть, вот и срулила поскорей.       — Тогда полевыми сборами это не называйте, раз просто нас в лес побегать везёте, — проворчал Олег, полуживую травинку сорвал из проплешины сырой земли посреди талого снега и в сторону её выкинул. — У меня брательник двоюродный в Питере, в кадетке учится. Вот у них там сборы, вот это да. Куда-то в горы даже выбирались, на Урал ездили. И красиво так, и фотки крутые получились.       — Ха! — я заржал над ним и локтем его ткнул в плечо. — Так ты у нас пощёлкаться сюда приехал, да? Блогерша сраная.       Я уселся напротив Олега, на его расстроенную морду посмотрел, чуть ли не под шапку ему заглянул и ещё сильнее начал дразниться:       — Батюшки, дитё какое, посмотрите на него. Ну давай, Стасян, чё уж, сфоткаем Олежку разок с настоящим автоматом, да? В школе у нас есть в подвале. Маме потом покажешь, похвастаешься, в контакт выложишь.       — Захлопнись, а, — пробубнил Олег, громко шмыгнул и отвернулся.       — Или не маме? — спросил я. — Аньке покажешь, да? Смотри, какой я мужик у тебя.       Стас засмеялся:       — Ага, а сам с ней потом по «Восторгу» гуляет и такой, «Анечка, Анютка моя, чего хочешь, куда кушать пойдём? Голодная ты, нет?»       Олег озверел в секунду и на Стаса набросился:       — Сучара ты, а!       В снег его повалил здоровенной тушей и в грязнющую мокрую землю его вдавил. А Стасу смешно, Стас смеётся, ржёт во все свои здоровенные зубы и светит гоблинскими клыками. Я достал обледенелый телефон из тугого кармана камуфляжных штанов и стал этих клоунов на видео снимать.       — Гаси его, гаси! — кричал я за кадром с сигаретой во рту.       А рука вся красная, с белыми мозолинами и треснувшей от ветра кожей прям на костяшках, трясётся от холода, а телефон аккуратно держит и гавриков родных записывает на память.       Чтоб смотреть потом и не забывать, какими идиотами были.       — Хрюша, ты копытом его, копытом херачь! — закричал я Олегу и чуть в снег не свалился от смеха.       А эти двое уже в грязи по уши ухайдакались, непонятно уже, где камуфляжные пятна на бушлатах мелькают, а где просто песок и ошмётки талого снега. Стас Олега ногами схватил, обнял его ими, как баба в шпионских фильмах, и стал по спине его кулаком лупить, выбивая из него с каждым ударом жалобное «ай, бля!»       Потом оба по сторонам друг от друга укатились. Валялись на холодном снегу и тяжело дышали, паром наполняли ледяной ноябрьский воздух и громко шмыгали. Олег присел на пенёк, зажигалку свою ржавую поднял и от земли её отряхнул.       Я подошёл к нему с телефоном в руках, в морду ему прямо ткнул объективом и спросил:       — Олег Ветров, что вы хотите сказать будущему себе?       — Витёк, съебись, а! — он проворчал мне и грязную рожу вытер такой же грязной перчаткой, землёй только сам себя измазал.       А Стасу всё мало было, Стас на снегу валялся, улыбался до ушей своими острыми клыками и дразнился писклявым голосом:       — Аня, ты только позвони мне, как доедешь, ладно? Анечка моя любимая, самая хорошая. На тебе все мои деньги, ключи от квартиры, вот тебе ещё яйца мои, тоже с ключами…       Олег ему закончить не дал, прям с пенька на него набросился с диким рыком и с новой силой замолотил его по спине кулаками. А Стас весь скукожился, руками прикрывался, зато смеяться не прекращал, весело ему было.       Я перевёл на себя камеру и в объектив посмотрел, почти докуренную сигарету изо рта вытащил с важным видом и сказал:       — Вот такие вот у нас, короче, полевые сборы в кадетской школе. Ноябрь, две тысячи четырнадцатый год.       — Помоги мне, а, Витёк! — Стас жалобно завизжал, а потом опять рассмеялся.       Я телефон засунул в карман, схватил игрушечный автомат с красным носом и Олегу в жопу целую обойму синих пулек всадил.       На весь лес пушкой затрещал и рявкнул на них:       — Ну-ка всё, успокоились!       Олег поднялся на ноги, от грязи стал отряхиваться, лист недоеденный выплюнул изо рта и на меня жалобно глянул:       — Ты чё, а?       — Ничё, — бросил я и автомат ему в грязные ручищи всучил. — Щас ушибётесь не дай бог, одна капля крови, и весь взвод потом по дисциплинарке опять отдерут. Хорош.       Стас на пенёк уселся, выпрямился, плечи расправил и даже отряхиваться не стал. Шмыгал громко и улыбался, взглядом растворился в плотной стене голых деревьев и пускал облачка пара в холодный лесной воздух. Телефон достал, замёрзшими красными пальцами зашелестел по экрану и музыку включил.       — Ой, опять твоя эта, а, — разворчался Олег, рукой зачерпнул рыхлый снег и грязную штанину растёр у колена.       А Стас будто нарочно на нас, как дурачок, пялился и негромко подпевал:       — Война, бесконечная стрельба над головой, и лежит в сырой земле товарищ мой.       — Мгм, — кивнул Олег и кулаком на него замахнулся. — Щас ты у меня в сырой земле ляжешь, точно.       Я на него глянул и плечом тихонько дёрнул, мол, хорош, чего ты до ребёнка всё докопался? Олег глазами хлопнул, на пухлые пальцы свои поплевался и грязь на воротнике стал ковырять.       А в телефоне у Стаса запел знакомый с детства голос:       — … Мы с пацанами сидим на рыхлой чёрной земле и вспоминаем друзей, павших на этой войне, и думаем мы лишь об одном, что у кого-то из нас будет пуля в виске.       Олег вскинул руками и громко цокнул:       — Стасян, выруби муть свою, а! Пуля у него, едрить, в виске. Пластиковая, что ли? Из Детского мира? Давай висок, щас тебе обойму всажу.       Я поднял с земли автомат и отряхнул его от снега, на Олега глянул и специально, чтоб он видел, за спину оружие завёл. Не дам, настрелялись уже сегодня.       А в песне строчка пошла:       —… Я вырезаю ножом на деревянном бруске имя твоё.       Олег к Стасу подошёл и расхохотался:       — Я щас тоже вырежу имя твоё. Хошь на снегу нассу «Стасян чёрт»?       — У тебя мочи столько не хватит, — он ответил ему. — Букв много. А прикинь, меня вообще как-нибудь по-длинному звали бы?       — По длинному? — не понял Олег. — Это как?       — Ну типа имя длинное. Евгений, например.       — И чё? А у тебя Стасян. На одну букву длиньше. Ты вообще блаженный, смотрю, да? Сам то хоть понял, чё сказал?       Я закинул все три автомата за спину и рявкнул:       — Всё, пошли, а, у меня от ваших диалогов уже башка плывёт!       Мы с пацанами зашагали по холодному пустому лесу в сторону лагеря. Школа наша этот лагерь арендовала для полевых сборов, чтоб было где разместиться, где пожрать приготовить и где построиться для переклички перед дорогой.       Я наступил плотными берцами на высокой подошве в сверкающий рыхлый сугробик и чуть не провалился в глубокую грязную лужу. Олег меня вовремя за руку ухватил, так бы точно споткнулся и улетел в грязь носярой.       Хорошо так и прохладно вокруг, воздух холодный и влажный, курить совсем не хотелось. Хотелось чаще воздух лесной вдыхать, чтоб голова закружилась. Запахом тухлых листьев всё не мог надышаться, вонью мокрого мха, влажной древесной коры и сухими хрустящими шишками под ногами. Ёлок вокруг почти не было, а шишек зато полно, белки, что ли натаскали?       Стас шёл рядом с нами, ногами хлюпал по мокрому снегу и бубнил еле слышно:       — Я по утрам сру ежами и ссу кипятком. Я по утрам сру ежами и ссу кипятком.       Олег на меня глянул с улыбкой и над ним посмеялся:       — Тоже из песни какой-то, что ли?       — Не, это уже я, — ответил Стас, всё так же глядя под ноги. — Просто так, сам.       — Просто даже мухи не ебутся. Услышал, наверно, где-то.       — Нет. Сам же, говорю.       На подходе к лагерю лес начал потихоньку лысеть, вокруг из земли выглядывали ржавые палки старых советских качелей, обгрызенная скамейка без двух досок, а где-то вдалеке показалась уродливая фигура медведя ростом с человека.       Зверёныш страшный такой, с кривыми глазами. Вроде как будто и улыбается по задумке художника, а так на тебя смотрит, аж в штаны наложить охота. И щёки у него красные, специально разукрашенные сто лет назад, как будто яркими цветами хотели отвлечь внимание детей от жуткой зубастой морды.       — НВП дашь скатать? — я спросил Олега и сигареты переложил из нагрудного кармана поглубже в рюкзак, чтоб не спалили.       — Дам, — Олег ответил и осторожно в мою сторону глянул из-под чёрной шапки, натянутой до бровей. — А доширак есть у тебя?       — Понятно всё, — я засмеялся и в плечо ему кулаком врезал. — Олег Ветровман. Ветровберг. Ветровштейн.       — Ой, дам, дам, господи, а.       — И я доширак, значит, дам. — сказал я и довольно заулыбался.       Стас вдруг вылез откуда-то прям между нами и спросил сиротским жалобным голоском:       — А мне дашь, Витёк? У тебя ещё есть?       — Как себя вести будешь, — сказал я, по шапке пушистой со звездой его треснул и дальше пошёл.       Серая обшарпанная буханка с едва читаемой надписью «Дети» забрала наш взвод с полигона и повезла в кадетскую школу на другом конце города, в самом сердце Моторостроительного района. Ничего в этом Моторострое не было интересного, одни только панельки, хрущёвки облезлые, рынок какой-то задрипанный и школа наша. Лучше-то места для неё не нашлось, в центре, говорят, земля дорогая. Прямо у Камы, что ты.       Я прислонился мордой к грязнющему холодному стеклу и смотрел, как за окном проплывали бесконечные белоснежные поля, как они переливались талым снегом в тёплом сиянии раннего зимнего заката. Каждая сосна, каждая ёлка в зелёной стене застыла в белых рыхлых ошмётках, как будто мужик из рекламы помылся плохим шампунем, который не от перхоти, и волоснёй своей над деревьями этими натряс.       — У меня если синяк на спине после тебя останется, я тебя ночью загашу, — Олег зашипел на Стаса, потирая спину сквозь толстую куртку.       — Хорош, а, — бросил я сзади и по сиденью двинул коленкой так сильно, что они оба подпрыгнули.       — Не, а чё он? — пожаловался Олег и, как ребёнок, ткнул пальцем в зубастого.       — А ты чё? — я наехал на него в ответ.       — Ничё, — Олег пробубнил, на Стаса опять покосился злобным бычарой и в окно молча уставился.       Вечером в тусклом коридоре с дырявым вздувшимся линолеумом всем взводом выстроились на построение.       — Первый!       — Второй!       — Третий!       Офицер-воспитатель Морозов к пацану одному подошёл почти что в самом конце шеренги, к Серёге Птахову, за голову его схватил, покрутил её и на причёску его посмотрел. И все тихонечко смехом запрыскали и в его сторону стали коситься.       Морозов брови свои густые удивлённо вскинул, губы надул и съязвил, глядя на проплешину в виде сердечка на голове у Птахова:       — А чего у нас, мода теперь такая, что ли?       И все разразились смехом, Стас с Олегом тоже разразились, и я разразился. От любой фигни бы в тот момент засмеялись, что бы Морозов ни сказал. А Птахов сам виноват, постоянно волосню на башке клоками выдёргивал прям во время уроков и грыз, как некоторые ногти грызут или губы. Поэтому и проплешина образовалась, поэтому «плешивым азиатом» его пацаны дразнили. Из-за проплешины и узких глаз, хоть он вроде и русским был.       — А чё он волосы грызёт, зачем? — мы с ребятами как-то подняли этот вопрос.       А Морозов тихонько посмеялся и ответил нам:       — Вы там в это не лезьте, там проблемы какие-то с этим местом, — сказал он и по голове себе постучал указательным пальцем. — Вкурили, нет?       Вкурили. Зато учился лучше всех, отличником был. Одни пятёрки домой таскал и списывать всем давал.       После ужина повариха в столовой вытащила румяных сухарей на железном подносе в окошке и громко завопила:       — Сухари берём быстрее! Сухари! Уходим уже, до завтра закрываемся!       Мы с Олегом и Стасом на жратву как бешеные накинулись, несколько штук себе в карманы сложили, чтоб потом захомячить, в «голодные времена».       Стас сидел с нами за столом, сухарями хрустел и жаловался:       — Это, конечно, скотство, что тем, кто на ночь в интернате остаётся, сухари только дают.       — Чтоб не оголодал, — ответил Олег, громко хлюпнул какао в гранёном стакане и морду вытер камуфляжным рукавом. — Чтоб, как азиат, волосы жрать не начал.       — Да это понятно, — Стас махнул рукой. — Можно же было что-то получше придумать. Печенья там давать. Да хоть самые дешёвые.       — Очёчко у тебя слипнется, Стасик, — сказал я, плечами пожал и захрустел масляно-чесночной небесной манной. — Хлеб-то надо куда-то девать. Сиди жри.       По вечерам, когда свободное время было, собирались в бальном зале возле кубриков, стулья старые и скрипучие выставляли на деревянном полу и пялились в малюсенький экран телевизора в самом углу. Повезёт, если места в первых рядах достанутся, повезёт, если в затылок Птахову пялиться не придётся.       До восьмого класса мультики всякие смотрели на этом телевизоре. Все, кто домой не уходили и в интернате ночевать оставались, «Приключения Джеки Чана» смотрели, «Скуби Ду», сериал про Сабрину. Всякую дурь, которая тогда по СТС шла после занятий.       Я как-то вечером, сидя в бальном зале перед теликом, спросил Стаса с Олегом:       — А вы «Чокнутого» помните?       Олег засмеялся:       — Кого?       — «Чокнутый». Про рыжего кота с жирным ментом.       Они со Стасом непонятливо переглянулись, и Олег уточнил:       — Комиссар Рекс, что ли?       — Нет, — я отчаянно вздохнул и по лбу себя шлёпнул.       — Ой, Витёк, не смотрели мы твоего «Ёбнутого».       — «Чокнутого»!       — И его не смотрели, — Олег заржал и меня локтем ткнул в плечо.       — А «Джимми Нейтрон»? — я всё не успокаивался. — А «Эй, Арнольд»?       — Не-а, — и плечами пожал.       — А вы на чём выросли-то вообще?       Олег руку поднял, бицепс жирной руки напряг и гордо ответил:       — На котлетах мамкиных.       Вечером коридоры кадетской школы стихали, засыпали под дрожащим мерцанием тусклой лампы и наполнялись ароматом хлорки с кончика швабры с грязной рваной тряпкой. Пыль после долгого дня оседала, вокруг только и слышно шарканье чьих-то ног в шлёпках или в ботинках. Куда ни пойди, везде почти лысые головы мелькают и в глазах рябит от тёмно-зелёных пятен.       Хорошо и спокойно становилось, тихо и приятно. Сидишь себе в общей комнате, босыми ногами в резиновых тапочках шаркаешь по вздутому линолеуму, музыку тихонько на телефоне слушаешь и пастой гои пряжку на ремне натираешь.       — Вот у тебя ремень, конечно, кошерный, — сказал Стас и опять на мой ремень завистливо покосился, отгрызая нитку острыми клыками.       Он повертел кителем в руках, аккуратно воротничок только что пришитый пальцами погладил, глаз один прищурил и одобрительно закивал. Пойдёт. Чисто, ровно и ладно.       — А у тебя откуда такой, а? — он всё не успокаивался, на свой ремень глянул, а потом опять на мой. — У меня на пряжке какие-то колосья дебильные, у Олега тоже. Аграрные войска. А у тебя, вон, серп и молот.       — Смерть и голод, — бросил Олег и тихо засмеялся, наглаживая утюгом бежевую рубашку.       Я засунул зелёный комок пасты в карман, ремень перевернул обратной поношенной и уже выцветшей стороной и громко брякнул массивной позолоченной пряжкой.       — С пятого класса у меня, — похвастался я и надпись показал, выцарапанную раскладным ножиком.       «Катаев 5А».       Стас завистливо губы скривил и схватил бордовые погоны с золотистыми буквами «КК», вышитыми плотными сверкающими нитями. Моток чёрных ниток с иголкой взял и уселся в углу на маленький невысокий стул рядом со стареньким аудиомагнитофоном, который ещё кассеты умел проигрывать.       А за окном с чёрными решётками, как в тюрьме, метель вовсю фигачит, воет болотной выпью, по стеклу громко скребётся морозной рукой, а нам внутри хорошо и тепло. Чайник на столе громко забулькал, щёлкнул разок, в комнату Семёнов с сальными волосами вбежал с двумя пачками доширака, залил всё это дело кипятком и обратно в кубрик пошёл с довольным видом.       Олег недовольно цокнул, утюг из розетки вытащил и опять заворчал:       — Морозов в тот раз сказал, ещё раз с дошиком кого поймает, даже в свободное время, на башку его прям с кипятком наденет.       — Ему жалко, что ли? Мы сухари одни жрать должны? — спросил Стас, на секунду отвлёкся от пришивания погонов и палец себе уколол. — Ай, сука! Чё ты меня отвлекаешь жрачкой своей?       — Крысы в том году были, поэтому еду нельзя таскать, — сказал я и недовольно цокнул. — А сухари можно. Поди проссы их логику.       Нежные распевы гитары доносились из глубины спального корпуса, и душа молодая прям радовалась, слыша неуклюжие песни пацанов из душного кубрика. Иногда кто-нибудь по коридору пролетит бешеным табуном, матерщина трёхэтажная в воздух поднимется вслед за тупым мальчишеским смехом, а потом майор как рявкнет во всю прокуренную глотку, и все сразу становятся как шёлковые.       Потом в туалет уходили носки стирать в раковине. Рукава закатывали, хозяйственным мылом носки хорошенько растирали под холодной водой, вдыхая хлорные пары вперемешку с ароматами ссанья. Кто-нибудь в туалет войдёт, увидит, что прям перед дырками в полу около раковин стоит целый табун прачек, недовольно цокнет, и выбежит обратно. Перебьётся, потом придёт и личинку отложит.       — Не вешай мне их сюда, под нос, мылом вонять! — Олег орал на Стаса чуть ли не каждую неделю.       А в кубрике всего две батареи, да ещё маленькие такие, а носки сушить где-то надо. А у Олега кровать была прям под окном, и Стас всё время туда свои носки вешал.       — Ладно, — насмешливо отвечал Стас. — Грязные тебе повешу в следующий раз.       Перед тем, как замученной тушей в зелёной майке и камуфляжных трусах плюхнуться на скрипучую казённую кровать, всегда в тумбочку залезал и всё проверял. Мало ли, чего с утра на месте не будет, вдруг что-то скрысили. Мыльница, щётка, полотенце, бритва, а в нижней полке полупустой выдохшийся дезодорант. На месте всё, как и всегда.       На табуретке в ногах складывал штаны аккуратно, потом китель, широкий ремень сматывал в змеиный клубок и на него фуражку здоровенную клал. Поля такие широкие были, башка на фотографиях в них всегда уродливой казалась. А, может, и впрямь такой всегда и была.       А под стулом туфли стояли. Они-то и воняли у каждого на весь кубрик, на всю казарму, на всю спальню. На всю школу воняли, сколько носки ни стирай. Сжечь иногда эту обувь хотелось.       Так и засыпал последние семь лет на скрипучей кровати под синим мягким покрывалом с серийным номером, в запахе пота и старых носков, в лёгком хлорковом бризе со стороны туалета и в аромате недавно съеденного доширака на самом кончике носа. Под храп табуна из двадцати пацанов засыпал и под голодный вой метели за окном. Звуки эти уже колыбельной стали, без которой, когда опять домой после занятий ночевать буду ездить, уже сна никакого не будет.       Без света чьего-то телефона под одеялом уснуть уже не смогу, без тупорылых смешков отщепенцев в самому углу, что без умолку сплетничали про всех подряд, без высоченного потолка с жёлтыми разводами, без розового света фонарного столба за окном с решётками, без узора этих решёток на стенах кубрика в родном полумраке, и без сопения на соседней койке тоже не смогу уснуть.       — Витёк? — прошептал Олег так громко, что лучше бы просто сказал своим обычным голосом.       — Чего? — отозвался я.       — Спишь?       — Нет. А ты?       — Сплю, бля! — ругнулся он и тихо засмеялся. — Не сплю уж.       — Жрать охота, — сказал я и руки на живот положил.       — Мгм. Есть чё?       Акулин у самого окошка зашуршал простынями и проворчал на всю казарму:       — Ой, только здесь не воняйте, прошу вас, а.       И голову под подушку зарыл. Не любил, когда пацаны тут по ночам жрут и запахами весь сон убивают.       Олег хитро прошептал мне:       — Витёк, а я ведь тебе НВП дал скатать. Дал ведь?       — Дал, — ответил я и тяжело вздохнул, встал с койки и полез в тумбочку за обещанным ему призом.       Стас тоже кроватью заскрипел, вскочил и голос подал:       — А мне тоже, да ведь, Витёк?       По уже обкатанной схеме с ними всё отработали: форму надели, в общей комнате чайник вскипятили, лапшу залили и потащились со жратвой в другое крыло на крышу. Где кубриков не было, где никто нас не услышит и не увидит, над самой школьной теплицей, где ни души не было, ни днём, ни ночью.       В одном кителе и рубашке только холодно, а за уличными шмотками не сбегаешь, они же на первом этаже в раздевалке, мимо вахтёра надо будет незаметной крысой ловко прошмыгнуть. Не получится, слишком сложные манёвры ради романтичного ужина с пацанами на крыше. Так посидим, не околеем. А околеем, так вернёмся.       — Башкой не ударься, гоблин, — Олег прошептал Стасу, придерживая ржавую скрипучую дверь.       Изо сил всех рукой её держал, натягивая до предела тугую толстенную проволоку у самой петли. Мы со Стасяном на крышу через эту дверь вылезли, Олег весь напрягся, запыхтел и аккуратно дверь закрыл, чтоб, не дай боже, не хлопнула на всю школу.       — Фу, — он тяжело вздохнул и раскрасневшиеся толстые пальцы размял после холодной ржавой железки. — Я всё, больше не буду. В следующий раз сами.       Верхнекамскую Кадетскую Школу на самом высоком холме построили, прям посреди Моторостроя. А вид-то какой.       Я взял у Стаса одну пачку с горячей лапшой и медленно зашагал по холодному рыхлому снегу. Изумрудные переливы под ногами слепили в мягком свете уличных фонарей. Шажок сделаешь, наступишь на маленький сугробик и ждёшь, чтобы, не дай бог, каких сюрпризов под ним не оказалось — гвоздей или арматурин.       У самого края мы обычно сидели, рядом с непонятной бетонной развалюхой. Снег стряхивали, прям на неё садились задницами в чёрных брюках, на город смотрели и ногами болтали. Морозный ноябрьский воздух вокруг травили ядрёной соевой вонью от белых горячих упаковок с лапшой.       — Открывайте уже, жрите, — сказал я и вспотевшую крышку у своего доширака приподнял кончиками пальцев.       — На всю жизнь такое запоминается, да? — посмеялся Олег и свою упаковку с лапшой открыл, понюхал громко и зарычал, как ненормальный.       И ведь не глупость сказал, как обычно, а правду самую настоящую. Ощущения яркие такие и необычные, когда изнутри солёным кипящим бульоном кровь разжигаешь, а снаружи ледяной ветер щёки красные лижет. Когда уши разгораются алым пожаром от вкусной горячей еды, а всё равно коченеют на лютом морозе.       — Спасибо, Витёк, — Стас пробубнил с набитым ртом еле разборчиво, лапшу намотал на пластиковую вилку и громко всосал её, горячими солёными каплями забрызгал в разные стороны.       — На здоровье, — тихо ответил я и взглядом застыл в розоватом шёпоте ночного верхнекамского неба.       Огни жёлтыми и красными змеями извивались вдоль лабиринтов родных улиц. С холма эти сумеречные переливы света ещё красивее делаются, смотришь на них и как будто не смотришь даже, а глаза травишь сладостной красотой, мягким бархатом изнутри согреваешься от тёплого вида городского света и пульсирующего сияния машин на заснеженных улицах. Безмозглыми светлячками носятся туда-сюда, фарами своими мерцают на прощание и исчезают навсегда в холодной ночи, лишь иногда напоследок громко бибикая.       Я сделал глоток горячего бульона, маленькие соевые комочки разжевал и тихо спросил:       — Вот вы хоть вкуриваете иногда, что вот такое не у каждого есть, а?       И рукой показал в сторону города, чтобы поняли, что про вид говорю.       — Ха. Чё это тебя куда понесло? — Олег посмеялся надо мной. — Какое такое не у каждого есть?       — Вот это вот, — я попытался объяснить ему. — Всё, что у нас.       Стас глянул на белую вонючую упаковку у себя в руках и осторожно спросил:       — Дошик, что ли?       — Да, ага. Всё, сидите, жрите, а.       Небо одной здоровенной розовой тучей будто на город обрушилось, бордово-рыжим сиянием давило на глаза и так живо пульсировало в далёких огнях тепличного комбината и химсорбетного завода. Две трубы дымили белым пушистым паром где-то вдалеке на самой линии горизонта, где красное небо целовалось с землёй, полями и лесопосадками.       Мы сложили три пустые коробки друг в дружку, в сторонку их отодвинули и сигареты достали. Чуть ли не одновременно зажигалками щёлкнули и запыхтели, светло-синим дымом немножко отравили небо над родной школой.       — Санька помните из второго взвода? — Олег вдруг нас спросил и завис взглядом на фоне тяжёлых красных облаков. — В том году выпустился. Всё, женился уже.       — Да и бог с ним, — сказал я и плечами пожал.       — Нет, а чё так рано, да? Куда торопиться, вот ты мне скажи? Витёк, я если это, если женюсь рано, в восемнадцать, не дай бог, или в двадцать лет, ты пообещай, что побьёшь меня, ладно?       Я посмеялся, сигарету губами зажал, пошарил в карманах и достал холодный зелёный комок.       — Вон, — сказал я. — Пасту сожрёшь.       — Забились, — он мне ответил и в тот же миг будто забыл о нашем уговоре.       Ветрище сильный подул, коробки наши из-под лапши в разные стороны разлетелись. Куда угодно пусть летят, лишь бы не под окна вахтёру.       Холодно ещё, но не сильно морозно, Кама ещё не застыла, посреди нашего города мутной мерцающей тушей лежала и переливалась разными огоньками. Элеваторную гору в ней было видно, как в грязном зеркале, серые девятиэтажки, хрущёвки обшарпанные, Ленинскую дамбу через всю речку с её рыжими пульсирующими огнями.       Когда лёд встанет, ещё красивее будет, тогда всё одной белёсой бесконечностью сделается и глаз уже понимать перестанет, где там белое зимнее небо, а где ледяная пустыня заканчивается. Само понятие горизонта погибнет до весны, пока всё опять не оттает.       — Витёк, — Олег сказал грузно. — Там Зимин на той неделе за твою душу интересовался.       Я весь нахмурился и с опаской спросил его:       — Чё там такое?       — Опасный момент был. Сам уж знаешь. И я сказал, короче, что ты, типа, теперь с моей Анькой. А чё, всё равно проверять никто не будет. Мы с ней перед ним особо не появляемся.       В голове вдруг сверкнуло понимание, что, когда разговор, не дай бог, заходил в запретные дебри моих секретов, такие идиотские манёвры оставались единственным выходом.       — От души, — выдал я, и мы с ним руки пожали, звонко так хлопнули лапами, и будто весь район нас услышал. — Спасибо. А он откуда вообще что-то знает, подозревает?       — Да поди проссы его. Не знаю я. Он же нюхастый, всё лучше всех видит, что уж ты прям.       И опять все втроём замолчали, только шёпот нашего дыма и слышно в компании холодного ветра.       Недолго молчали, пока Стас тишину не разбил одним-единственным вопросом:       — Ты всё так же, Витёк? Один?       — Один. Да, — я ответил тихо и старые мозоли от турника поковырял.       Олег громко выпустил дым, сигарету швырнул в рыхлый сугроб и руками развёл:       — Я вот даже не знаю, как тебе помочь. И чем. Где хоть искать?       — Всё, хорош, а, — сказал я и опять красотой нашего города отвлёкся.       Это был последний раз, когда мы так с пацанами на крыше сидели. Потом я уже домой начал ездить после занятий, в интернате больше не оставался, Олег со Стасом тоже. Скучно им было вдвоём без меня, тоже по домам разбежались. Сколько раз с этими клоунами забивались вот так же с лапшой на крышу куда-нибудь слазить, на вид красивый посмотреть и о жизни перетереть, только дальше разговоров дело никуда и не пошло. И лапша наша, и солёный кипяток с соевым привкусом, и разговоры обо всём на свете, и посиделки ночные быстро стали воспоминаниями.       Растворились где-то в тупых головах точно так же, как тёплый сигаретный дым в морозной тиши растворяется.       

***

             Поезд судорожно затрясся и оглушительно заскрипел, противным писком колёс в самое сердце прокрался. Из форточки подул сладкий ветер, прохладным языком стал мою потную шею облизывать.       — В туалет пока не ходим, не ходим, санитарная зона, — повторяла проводница, шустро пролетая на высоких каблуках через весь вагон.       Я приспустил фуражку и глянул в окошко в купе напротив. Перрон куда-то быстро поплыл, в глазах зарябило от разноцветных чемоданов и спешащих людей. Духота потихоньку улетучивалась из вагона и уступала место лёгкой прохладе и летнему ветерку. Мужики в конце коридора громко звенели металлическими дверьми, то в тамбур выходили, то забегали обратно, ржали как кони и на проводницу даже не обращали внимания.       — Молодые люди, не шумим, там через два купе ребёнок спит, если вы не знали, — строго сказала проводница.       — Извините, — один мужик тихо ответил ей, и всё вдруг затихло.       Я спустился с полки, шнурки на берцах потуже затянул, пошарил в кармане и достал золотистую пачку сигарет. Прямо перед вокзалом их купил в нормальном магазине, а не в чепке в соседней части, и «за ноги» конские проценты даже отдавать никому не пришлось. К такой ерунде за год быстро привыкается, отвыкать ещё долго придётся. Пачка моя и сигарета вся целиком, не придётся делиться, не придётся стрелять и затягиваться одной на четверых по кругу тоже не придётся. Не «Максим красный» с шакальным вкусом, а то, чем ещё с двенадцати лет начал травиться за воротами кадетской школы, пока офицер-воспитатель не видел.       — Мам, а мы вот когда приедем? — мальчишка в крайнем купе звонко спросил писклявым голосом.       — Два раза поспим и утром уже приедем, — мама ответила ему.       Пацан призадумался, подёргал себя за краешек красной футболки с мячом и опять спросил:       — А вот если я сейчас спать лягу, а потом проснусь, ещё один раз останется поспать, да ведь?       Глупый такой, прямо как Ромка. Тоже такую ерунду любил спрашивать, даже разговаривал так же, через каждое слово любил «вот» повторять.       Сквозняк хлопнул тяжеленной дверью за спиной, и я очутился в тамбуре. Прохладно так, холодно даже. В щелях под ногами шпалы мельтешили. Тухлым мусором, туалетом и куревом завоняло, я поскорей сигарету достал, чиркнул дешёвой синей зажигалкой с трещиной и сладко затянулся. Прямо на овальное окно в оранжевой двери облокотился. «Не прислоняться» на стекле написано, а я прислонился.       Мне можно сегодня. Домой еду.       Не успела одна дверь распахнуться, как открылась вторая напротив, проводница из одного вагона в другой пролетела, холодным ветром меня обожгла и исчезла в лабиринтах плацкартных боковушек. Торопилась куда-то, зато на меня орать из-за курева не стала.       Невысокая полная тётка гуляла между вагонами и звонко кричала:       — Журналы, газеты, шоколадки, напитки. Журналы, газеты, шоколадки, напитки.       Повторяла эти четыре слова, как молитву, с каждым разом всё тише и тише, пока совсем не исчезла в тяжёлом стуке железных колёс.       Поезд резко качнулся, и за окном вдруг потемнело. Весь вид на орешник заволокло ржавой коричневой тушей товарняка. За минуту пролетел мимо нашего поезда и растворился вдали, будто и не было его никогда. А в тамбуре уже туманно стало, тусклый свет лампочки в железном потолке красиво так пробивался сквозь дым от моей сигареты.       Проводница опять развопилась на весь вагон:       — Стоянка «Татищево», две минуты! Татищево! Две минуты!       В тамбуре на секундочку появилась, дверьми хлопнула и снова исчезла.       За окном опять орешник поплыл, весь вид изумрудной пышностью наполнился. Красиво так, светло и спокойно, от одного вида бархатных лучей на листве на душе хорошо стало. Лучше, чем за окном нашей казармы, лучше, чем пустыри вокруг нашей части.       В кадетской школе зато красиво было, особенно по утрам. Зелено и пышно за окном, ёлки высокие, сине-зелёные, статные, прям в палисаднике у нас росли. Белыми шубами переливались по утрам, когда небо розовой морозной зарёй начинало шептаться. Когда раньше всех в класс приходил, на вахте ключи брал, садился прям у окошка и красотой за окном любовался в ожидании табуна наших пацанов с сальными волосами.       — Одиннадцатый «А» в составе двадцати трёх человек на урок биологии прибыл! — браво чеканил наш ефрейтор и отдавал честь учителю. — Отсутствующих нет.       Я присел на корточки, выкинул бычок в щель между вагонами и снова выпрямился, громко коленями захрустел. А в кармане вдруг телефон зазвенел, сладостно так и приятно, впервые за несколько дней. И странно так, странно, что среди пустынных полей да орешников сигнал поймался.       На экране родное слово мелькнуло, белыми буквами на чёрном фоне запылало в самое сердце.       «Ушастый».       — Вить! — Тёмкин радостный голос послышался в трубке, не по имени меня будто назвал, а словно песню пропел. — Ты в поезде уже?       Глупая морда сама раскраснелась, а рот разошёлся в сладкой улыбке.       — В поезде, Тёмка, в поезде, — я ответил ему и пальцем провёл по пыльному стеклу.       — Послезавтра, да?       Опять за окном товарняк загудел, быстро-быстро пролетел мимо нашего поезда и исчез навсегда в шёлковых нитях железной дороги.       — Да, заяц, — тихо ответил я и приятно съёжился от того, что опять мог назвать его этим словом. — Послезавтра.       Целый год его зайцем не называл. В письмах даже к нему так не обращался, чтоб, не дай бог, любопытные офицерские крысы ничего не разнюхали. По телефону тем более его так не называл, всё Тёмка, Артём да Тёмыч, чтоб думали, что с другом или с братаном общаюсь. А «заяц» всё время на языке вертелось, постоянно будто наружу просилось бешеным криком. Чтобы знал, чтобы помнил. Чтобы не забывал, кому лопоухой мордахой будет улыбаться и глазками светить в самую душу.       — Скорей бы уже, а, — Тёмка жалобно протянул и громко выдохнул в трубку.       — Мы тут посреди поля едем, если вдруг сигнал пропадёт, не пугайся, ладно?       — Ладно, — и замолчал ненадолго. — Сам, главное, не пропадай.       — Поесть мне приготовишь чего-нибудь?       — Приготовлю. Ты там, в поезде-то, не голодный? Покушать взял чего?       Я призадумался и мордой прижался к холодному окну, взглядом завис в бесконечном море орешника. Сам того не желая, столбы начал считать, как дурак.       — Вить? — повторил Тёмка. — Еда есть у тебя? Алё?       — Да, да, есть, — я успокоил его, а сам вспомнил про пирожок, томящийся в спортивной сумке, и сглотнул слюну. — Не оголодаю, не боись.       Весь год за меня переживал ушастый, и до сих пор переживает, даже когда уже всё позади, когда уже на пути домой в поезде душном болтаюсь. Пропасть мне не давал всю мою службу. Пацанам в части кому по две тысячи в месяц на карточку кидали, кому три иногда, а Тёмка ничего не жалел, по пять и по десять штук заряжал. Говорил, лишь бы я голодным там не был, лишь бы меня не обижали, лишь бы за сигареты драться ни с кем не приходилось. Смешной такой и глупый. Милый и добрый.       Родной.       Я столько сигарет на эти деньги покупал, что меня весь полк чуть ли не блатным начал считать. Тёмка ведь ещё кого-то нашёл в Саратове, кто с передачками ко мне бегал, чего хочешь мне мог достать, даже колоду карт и дешёвые одноразовые телефоны.       — Витёк, слышь, — Захаров ко мне обратился как-то раз, робко так сел на краешек моей койки, громко зашмыгал и замялся, как баба. — А чё там, колбасу копчёную можешь притараканить, нет?       — Могу, — довольно ответил я, достал из тумбочки ручку с блокнотом и слушал дальше. — Чё ещё надо говори?       — Шоколадки, может, какие? — сказал он и неловко опустил взгляд, так виновато и постыдно, как будто малой у мамаши игрушку клянчил. — Тока баксовые какие-нибудь, с орехами там, с этой… Чтоб тянулось, короче.       — С нугой.       — Мгм. С ней, да.       Никогда в жизни дешёвые вафли не любил, особенно в кадетской школе, когда их на полдник с какао давали. Всегда Стасяну их скармливал. А в армии, как одичавший, на эти вафли накидывался, только так жрал, ещё и с других столов хватал, когда кто-то оставлял после завтрака.       Печенья самые дешёвые, квадратные, с уродливой мультяшной коровой. В руках рассыпаются только так. И даже их лопал беспощадно, будто не печенья ел весовые, а дорогущий мёд с экскурсии в Краснодарском крае. Тёмке как-то случайно проболтался, что на сладости в армии резко пробило, так он только их мне и стал посылать. У всей части чуть жопа не слиплась.       — Катаев, писарем будешь у меня? — Терёхин, наш замполит, однажды спросил меня.       — Так точно, — уверенно ответил я.       Всё лучше, чем бездумно по углам отбиваться целыми днями. Устроил меня к себе, всякую документацию на меня повесил, журналы отчётные, стенгазеты и прочую мишуру.       Терёхин как-то обратился ко мне в ноябре:       — Катаев, ко дню артиллериста стенгазета нужно. Нарисуешь?       — Так точно.       — Соси сочно! — дразнился полковник Золотов за спиной у Терёхина.       Как зверёныш на всех постоянно смотрел, взглядом всех пожирал. Мелкий такой шкет, метр шестьдесят, не больше, ниже Тёмки, крепкий такой, коренастый, а орал так, что на гранате подорваться хотелось.       — Кончелыги! — Золотов неистово вопил на наших пацанов на плацу. — Я вам хуи нарисую в военниках!       А замполит хороший был. Добрый был Терёхин, свой мужик, родной такой и самый обыкновенный. Рядом с нашей частью в военном городке жил вместе с женой. Меня как-то раз на выписку своего первого сына в роддом позвал, пофотографировать попросил. Ты же, говорит, разбираешься, ты же писарь. В программах, говорит, разбираешься, в компьютере шаришь, значит, и с фотоаппаратом разберёшься.       — Разберёшься ведь? — спрашивал меня Терёхин. — С фотоаппаратом-то?       — Так точно, разберусь, — отвечал я, изо всех сил стараясь не пожимать неуверенно плечами.       — Конечно уж разберёшься, вон какие стенгазеты красивые делаешь.       Он ведь даже не знал, что я Тёмку запрягал эти стенгазеты за меня рисовать. А он уже на студии с Андрюхой, с графическим дизайнером, договаривался. Такую газету шикарную сделали на день артиллериста, Терёхину и офицерам аж чеку сорвало. Всем сразу. Грамотно всё так было нарисовано, детально, профессионально, будто не стенгазета, а дорогущий промо-материал из глянцевого журнала.       — Это ты на нашем втором пеньке такое вот намалевал? — удивлялся Терёхин, разглядывая стенгазету. — Мне в том году писарь сказал, что у него страница в интернете полчаса грузится на этом компьютере. А ты тут дизайном, значит, занимаешься, да?       — Так точно, — отвечал я уже не так уверенно. — Занимаюсь дизайном.       После выписки сына Терёхин меня оставлял у себя в квартире, в свободную комнату селил на пару деньков. Жена его, Алёна Григорьевна, молоденькая такая, как Танька моя, кормила меня, вино даже выпить давала за здоровье первого сынишки. Витькой меня с мужем называли, не «рядовой Катаев», а просто Витькой, всю жизнь меня будто знали.       Уж больно ему нравилось, как я там ответственно у него работал, а не гасился, как некоторые. Говорил, мол, в кадетской школе, наверно, так воспитывают, поэтому и исполнительность у меня такая. Терёхин подсуетился, и за хорошую работу в декабре мне дали ефрейтора, а через два месяца уже младшего сержанта. Поначалу приятно было, на плечах будто золотом две полоски горели. А потом привык.       Всю жизнь, наверно, добрым словом буду его вспоминать. В Саратов если приеду, обязательно с ним повидаться хочу, гостинцев каких-нибудь привезу, и сынишке его тоже. Подрастёт уже, наверно, игрушек можно будет ему подогнать.       — Приезжай поскорее, ладно, Вить? — сказал Тёмка и опять громко выдохнул в трубку.       Я с него посмеялся:       — Ладно. Щас к машинисту сбегаю, скажу, чтобы поторопился.       Наш поезд постоял в Татищево две минуты, как проводница и обещала, и опять тронулся, опять в путь сорвался по бесконечной железной дороге. В окнах запестрили орешники, редкие лесопосадки и золотистые поля в объятиях жгучего солнца.       После разговора с Тёмкой я ещё одну сигарету выкурил. Не хотелось из прохладного тамбура опять в духоту нашего вагона нырять. Ноги ещё так сильно гудели, стопы будто стекляшками резало. И так жарко в берцах и неудобно, теперь ещё и больно стало.       Я убежал в туалет, дверь изнутри на замок запер, ногу на крышку унитаза поставил и развязал шнурки. Одну берцу снял, рукой внутрь залез и нащупал потную железную пластину в куче ошмётков картона и резиновых катышек.       — Сука, — вырвалось у меня.       Я вытащил вонючую мокрую стельку, кусочки картона с неё пообрывал и в мусорку их выкинул. Смотрю, а с пластины малюсенькие гвоздики вдруг посыпались, прям на металлический пол звонко упали и задрожали в болтанке нашего вагона. И ступня вся красная, а на пятке вообще один гвоздик впился в самую кожу. Я этот гвоздик вытащил, зашипел от боли, потёр пятку немножко и опять ногу на унитаз поставил.       К чёртовой матери выдрал железные стельки, весь картон оттуда повыкидывал и в унитаз это всё смыл. Обратно на ноги берцы надел, и сразу лучше стало, и не больно уже. То ли мне такие бракованные попались с гвоздями какими-то, а то ли так и было задумано. Чтоб до последнего страдал, чтоб служба мёдом не казалась. Она и так никогда не казалась, ноги-то зачем убивать?       — Журналы, газеты, шоколадки, напитки, — будто назло мне опять закричала бабулька с тележкой. — Журналы, газеты, шоколадки, напитки.       Она кое-как протиснулась в коридоре нашего плацкартного вагона и опять исчезла. Ещё, наверно, придёт, куда ж она денется? Жрать так захотелось, особенно после её криков про шоколадки. Так приятно дошираком и колбасой завоняло, нарочно, что ли?       Я сел за стол напротив девушки и зарылся в спортивной сумке. Комплект мыльно-рыльных казённых принадлежностей оттуда достал, бритвы всякие разные, носки, свёрнутые в комок.       Зелёную коробку сухого пайка со звездой вытащил, а потом обратно засунул. Не буду открывать, Ромке обещал привезти. Он по телевизору как-то увидел и захотел. У детей так бывает, дурость какую-то увидят где-то, услышат, а потом клянчат. Паёк его слопаю — расстроится. Я же обещал ему.       Вдруг так приятно луком и мясом запахло, а на самом дне сумки показался блестящий пакетик, а в нём ярко переливалось жиром и маслом румяное тесто. Я достал пирожок, который мне ещё та бабушка дала в Саратове, пакет развернул и здоровенный кусман оттяпал.       На весь вагон завонял. Зато хорошо резко стало, сочно и вкусно.       — Приятного аппетита, — девушка напротив сказала мне и опять уткнулась в кроссворд.       — Спасибо, — я пробубнил с набитым ртом еле разборчиво и ещё раз пирожок откусил, чуть с пакетом его не слопал.       Надолго пирожка не хватило, через два часа опять жрать захотелось. Чтоб в животе громко не урчало, руки на брюхо сложил и крепко к телу прижал. И сна ни в одном глазу не было, рано ещё, солнце вовсю в окна лупило назойливыми лучами.       А тут ещё эта бабка со своей шарманкой всё ходила и издевалась:       — Журналы, газеты, шоколадки, напитки. Журналы, газеты, шоколадки, напитки.       И налички с собой, как назло, никакой не осталось, и не купить никак эти несчастные шоколадки и напитки. И журналы тоже не купить, так бы хоть газетную бумагу пожевал. Она вкусная, наверно, пахнет ведь приятно, аппетитно даже.       В голове будто нарочно сплошняком мысли и воспоминания о еде вспыхивали. О том, как из кадетской школы возвращался по вечерам домой, как мама застолья и посиделки с нашей роднёй устраивала, как готовила вкусно. У неё так точно не голодал никогда. Газеты грызть не мечтал с голодухи. Слова даже такого не знал.       Голодуха.       До чего себя довёл, а? Мама бы отругала.