Пока, заяц

II

Домой

             В одиннадцатом классе, когда перестал уже оставаться на ночь в интернате и опять домой начал ездить, возвращался, весь измученный после занятий, в старенькой буханке. Сорок минут трясся из Моторостроя на другой конец Верхнекамска в сторону Проспекта Победы, на междугороднюю трассу выезжал, мимо белёсых бескрайних полей проносился рядом с военным полигоном в Кимжах.       В родной частный сектор у Лагерной приезжал и выходил на обгрызенной остановке без крыши. После автобуса всегда холодно было, даже в ноябре, печка уже не греет, плечи сами зябко вжимались в бархатный чёрный китель или зимний бушлат. Смотря в какой день что носил.       Шапку пушистую со звездой поправлял и шагал по обледенелым нечищеным дорогам среди невысоких домишек в белых пушистых шубах. Розовыми возбуждённым закатами любовался, запах растопленных бань и жжёных листьев вдыхал, собачьи песни слушал вдали, в берцах из военторга шагал мимо магазина «Айсберг» у остановки. Сигареты иногда туда заходил покупать. Первое время боялся, думал, узнает ещё кто, расскажет, что кадет местный заходит постоянно за куревом. Думал, родителям ещё нажалуются, опять развоются про одно и то же, про здоровье и про рак лёгких.       Никто ничего не говорил. То ли плевать всем было, а то ли взрослым меня уже считали, поди разбери.       Как-то раз один пацан зелёный в магазин зашёл и тут же вышел, нос свесил и громко шмыгнул.       Сигарету в зубах у меня увидел и спросил:       — Дядь, закурить не дадите?       Пиздюк двенадцатилетний. Ещё дядей меня назвал. Стоял и смотрел на меня сопливой мордой.       — Не оперился ещё, — я бросил ему с насмешкой и довольно затянулся.       Он опять шмыгнул и захрустел снегом в сторону остановки.       — На, одну только, — я сказал ему вслед и протянул открытую золотистую пачку.       Сам таким же был, так же ходил стрелял, когда старшаки долго Стасу с Олегом ничего подогнать не могли. То ли дефицит, то ли денег не было.       — Самим курить нечего! — одиннадцатиклассник Вавилов из третьего взвода говорил нам за воротами школы. — Ещё на вас тратиться. Всё, гуляй.       Шли и гуляли. Три двенадцатилетних шкета в пухлых камуфляжных бушлатах на размер больше положенного. По дворам шараёхались, каждый ларёк облазили, всё сигареты искали, где поштучно, где подешевле.       Где вообще троим пацанам ростом под метр пятьдесят хоть что-нибудь продадут.       В выпускном классе, ещё до нашей с Тёмкой встречи, домой как-то раз приехал после занятий. За столько лет в интернате даже забыл это чувство, когда в будний день после уроков под вечер возвращаешься в автобусе. Домой. Не в кубрике душном спать буду, а в своей комнате, где всю жизнь спал, ещё до кадетской школы. В квартире неподалёку, которую мне мама купила, чтоб перед глазами не маячил, ремонт ещё шёл. Так бы туда сразу поехал.       У нас в тот день тётя Катя гостила со своей дочкой Аней. Моя ровесница, тоже в одиннадцатом классе училась, скромная такая и тихая, на меня всегда поглядывала украдкой, когда к нам приезжала. Я её этого взгляда с доброй улыбкой как огня боялся, глазами шарахался от неё и в своей комнате закрывался. Непонятно, на что только рассчитывала.       — Ты уж только, когда тётя Катя придут с Анькой, форму не снимай, ладно? — мама попросила меня за день до застолья. — Пусть посмотрят, какой ты у меня красивый, похвастаться дай мне маленько.       Всю жизнь так мной хвасталась. В восьмом классе когда учился, когда занятия отменяли и школу закрывали из-за сильных морозов, позвонил ей как-то на работу и сказал, что сейчас к ней приеду. Денег на автобус до дома с собой не было.       Приходил к ней в горгаз в центре города, у Московского рынка, в её маленьком кабинете садился и в телефон играл, уроки делал.       Каждые пять минут в кабинет к ней кто-то бегал, а она постоянно одно и то же повторяла:       — Вот, это сын мой. Мой Витя.       — Маленький такой, а уже воюет, да? — одна тётка с лошадиным лицом как-то раз пошутила и засмеялась.       Целый день мною хвасталась перед всеми. После девятого класса я как-то свой выпускной альбом стал искать, хотел посмотреть фотографии ребят, которые в ПТУ всякие и колледжи после кадетки ушли. Достал альбом из ящика в комнате на втором этаже, а он весь измятый какой-то был, покоцанный, угол один весь затрепался.       На работу его таскала, всем там показывала мою фотографию в чёрной парадной форме и в здоровенной фуражке не по размеру. Всё хвасталась мной перед подружками своими горгазовскими.       — Вот, это сын мой. Мой Витя.       Часто хвасталась, иногда даже надоедало. Однажды меня попросила постоять с ней на остановке возле работы в мороз, подождать, пока начальница с мужем на машине подъедет и подвезёт её до горгаза.       — Постой уж со мной, ладно? — говорила она, поправляя мне погоны с золотистыми буквами «КК» на плечах зимнего чёрного кителя. — Пусть посмотрят, какой ты у меня красивый.       Стоял и ждал, и показывал всем, какой я «у неё красивый». Стеснялся стоял, краснел солёной закатанной помидориной, а всё равно стоял, как на показе мод, переливался красными полосками и сверкал звездой в пушистой шапке.       И в тот день, когда тётя Катя к нам с Анькой пришли, тоже похвастаться мной всё хотела. Давно с тётей Катей не виделись, редко она к нам приезжала, в Екатеринбурге жила, родню в Верхнекамске иногда навещала.       Собрались в тот вечер за столом у нас на первом этаже: я, мама моя, тётя Катя и Аня. Отца не было, с работы ещё не пришёл. Сидели салатами чавкали, о жизни разговаривали, о новых завозах шмотья на рынке и о горгазе. Про бабусек противных всяких сплетничали с маминой работы.       И я, как дурак, в чёрном парадном кителе сидел и потел за столом и зимний салат лопал, чуть не заговнялся весь. И ведь не снимешь, и не переоденешься, мама же попросила. Посиди, говорит, в форме, пусть посмотрят, какой ты красивый у меня.       — Вот, это сын мой. Мой Витя.       Анька ещё сидела напротив с аккуратными своими косичками, на меня смотрела робко, украдкой и улыбалась. Рукой даже помахала как будто один раз, или мне показалось.       — Будешь? — спросил я её и миску крабового салата ей протянул через весь стол.       Анька тихонько головой замотала, локон волос поправила и тихо ответила:       — Нет, спасибо.       — Ты если оголодала, ты скажи, лады?       — Лады, — повторила она и взглядом испуганным где-то потерялась.       Не то жрать хотела, не то в туалет, хрен её разберёт. Мялась, как баба, честное слово, нет, чтобы напрямую сказать.       — Вить, а расскажи-ка нам, куда вы там ездили недавно? — задорно спросила меня мама и ещё по рюмке водки разлила себе и тёте Кате.       Я обглодал зажаренную куриную ножку, масляные пальцы салфеткой вытер и ответил:       — На полевые сборы.       Тётя Катя радостно повторила и посмотрела на свою Аньку:       — На полевые сборы, как интересно, да? Слыхала, Ань? А что вы там делали, Вить?       — По лесу бегали, — я пожал плечами и соку глотнул. — Флаг чужой команды захватывали.       — Интересно как, да, Ань? — тётя Катя спросила дочку и ткнула её локтем в плечо.       Аня молча сидела и жевала салат, кивала безразлично и даже на меня не смотрела.       — Из автомата стрелять, наверно, умеешь? — тётя Катя спросила.       — Ой, стреляет, ещё как, — вмешалась мама.       — И на сборах тоже, наверно, с автоматами бегали, да, Вить?       Я посмотрел на тётю Катю и плечами пожал:       — Мгм. Только не у всех автоматы настоящие. Даже не искусственные. Даже не для пейнтбола.       — А какие? — спросила она.       — У кого-то из Детского мира.       — Из Детского мира?       — Мгм. Игрушечные. Ну, такие, синими пульками стреляют, — сказал я и слопал маслину из глубокой посудины рядом с бутылкой водки.       Тётя Катя призадумалась, руками недоумённо развела и спросила:       — А как это? А, чтобы не повредили друг друга, наверно?       Я посмеялся над ней. Повредили, ага, скажет тоже.       — Да нет, — ответил я. — Нам же не выдают. Сами всё покупаем. Кто, что найдёт, с тем и приезжай. И бегают кто в чём может.       Тётя Катя скривилась какой-то недовольной миной, на маму мою покосилась, а потом на меня опять посмотрела. Застыла с ложкой салата в руке.       — Кто-то в берцах бегает, как и положено, — продолжил я. — Вон.       Я кивнул в сторону коридора, тётя Катя посмотрела на мою обувь на старой дырявой тряпке у самого входа. Берцы стояли в талых кучках грязного снега рядом с тумбочкой.       — А кто-то вообще в кроссовках, — сказал я и съел кусок салями. — Кто в туфлях вообще школьных бегает. Неудобно, мокро, по лесу-то хреначить, да?       — Витя, — мама одёрнула меня за неряшливое словцо и громко брякнула ложкой.       — Извиняюсь. Неудобно, говорю, а куда деваться-то, да? Не выдают же. Сам покупай.       Мама меня вдруг перебила:       — Ладно тебе, а! Прям самый несчастный сидит, самый голый! Всего одеваем каждый год, и берцы, и форма, и ремень лучше всех.       — Да, — усмехнулся я. — А я про себя и не говорю. У меня-то всё хорошо. Но не у всех ведь так, да? Я вон слышал в суворовском пацанам выдают. Каждый год. А у нас?       Мама махнула рукой в мою сторону и сказала:       — Ой, Кать, Анют, ладно, не слушайте этого дурака, господи. Школа ещё новая, она чего, открылась-то в четвёртом году. Он на третий год или на четвёртый поступил.       На меня посмотрела, нахмурилась и цокнула.       — Свинёныш ты, ба, — сказала мама. — Кормят вас там от пуза, жопа всегда в тепле в ваших бараках, спортзал такой красивый, не спортзал, а сказка.       Я затряс указательным пальцем и добавил:       — Это да, это ты правильно говоришь. Красивый, да.       — Вот, — мама довольно протянула и опять на тётю Катю с Анькой посмотрела. — Видите?       — Это когда камеры приезжают, — сказал я и ещё себе соку налил. — А когда уезжают, то всю красоту прячут. Вот мы с Олегом, с товарищем моим, в прошлом месяце попросили лапы достать. Руками немножко поработать хотели.       — Лапы? — переспросила тётя Катя.       — Ну, для бокса. Эти… — и я похлопал кулаками друг об дружку.       — А, поняла. И что?       — А ничего. Майор ходил к директору. Сказал нельзя. Сказал, что реквизит. Они такие красивые ещё, новые. Эверласт. Хорошие, очень хорошие.       Мама опять заворчала:       — Лапы, лапы… Свои носить надо. Со своими заниматься, а не клянчить.       — Так Стас принёс в том году, — сказал я. — Неделю с ними занимались.       — Вот, вот, — довольно повторила мама.       — Неделю позанимались, тёть Кать, Ань. Украли, прикиньте?       Тётя Катя шёпотом спросила меня:       — Воруют у вас там?       — О-о-о, ещё как, — я засмеялся. — Такие крысы здоровые водятся. В этих, в как его, в Черепашках Ниндзя даже таких не было.       Тётя Катя вопросительно с Анькой переглянулась, плечами пожала, склонилась над столом и спросила меня осторожно:       — Где не было?       — Да там в мультике одном большая крыса была, — сказал я и махнул рукой в её сторону. — Ладно, вы не поняли. Воруют у нас короче, да. У меня вон. Глядите-ка.       Я выскочил из-за стола и метнулся в коридор, берцы оттуда притащил все грязнющие и затряс ими перед тётей Катей с Анькой.       Мама закричала:       — Витя, ну что ты порося какая, господи, сыплешь землей ведь, а!       — Вон, видали? — сказал я и ткнул пальцем в подошву.       А на подошве выцарапано «КАТАЕВ 9А», небрежно так и криво. Как уж получилось, как ножик в руку лёг.       — Одну пару уже свистнули, — сказал я. — Подписываю, чтоб не украли. Ножом царапаю. Стирается иногда, я опять подновляю, ещё режу, ещё и ещё. Глубже и глубже, скоро до стельки с другой стороны уже дорежу. Вон, Анька, видала?       И Аньке чуть ли не под нос эти берцы сунул, ошмётком сырой чёрной земли ей попал на краешек тарелки. Она резко дёрнулась, съёжилась вся в недовольной гримасе и небрежно кинула «ай!»       — А почему воруют-то? — удивлялась тётя Катя. — Как так получается-то, Витька? Не следят, что ли?       — Ну а как получается, тёть Кать? — я пожал плечами. — Так и получается. У нас же в основном кто учится? Деревенские. С области. Городских совсем мало. А в деревне, чего там, прям деньги, что ли есть? Вот и воруют. Не знаю я, почему воруют. Так уж, мои догадки.       И ненадолго всё стихло, только и слышно, как Анька тихонько салаты хомячит и соком хлюпает в гранёном стакане. Я вернул обувь в коридор, сел на своё место и тоже салатом зачавкал. Мама с тётей Катей ещё налили себе по рюмашке, чокнулись звонко и выпили.       — Лапы, берцы, воровство, это ещё ладно, — сказал я и посмеялся. — Хрен с ними, как говорится. У нас вот некоторые ребята с понедельника по субботу в одних и тех же трусах, бывает, ходят…       И мама как заорёт на весь дом:       — Витя!       И по спине меня стала хреначить рукой, полотенце с цветочками схватила и всего меня им исполосовала. Смешно так стало, я прямо не сдержался и весь раскраснелся.       — Да что ж такое-то, ёклмн! — кричала мама, продолжая лупить меня полотенцем по спине в плотном чёрном кителе. — Сиди жри уже!       И опять тишь да гладь повисли над нашим застольем. Мама с тётей Катей о своём опять затрещали, телевизор на фоне включили, а я уткнулся в тарелку с едой.       Анька ко мне потянулась через весь стол и тихо спросила:       — А у вас там постирать негде, что ли?       — Не-а, — я ответил ей шёпотом. — Или меняй и вози домой стирать в выходные или в одних ходи всю неделю.       — Охренеть, фу, — сказала она, поморщилась и глазами стрельнула куда-то вниз.       — Нет, я-то меняю, всё нормально. У меня чистые. Щас вообще ещё чаще менять буду, я же теперь домой буду ездить, на ночь больше не буду оставаться.       И опять мама меня треснула по почти лысой тупой башке и прикрикнула:       — Всё, рот свой закрой уже со своими трусами, сколько можно, а?!       Тётя Катя посмеялась негромко, на нас с мамой поглядела и сказала, чтобы нас успокоить:       — Витенька, это всё очень грустно, что у вас такое в школе творится, что в школе денег не хватает. Но финансирование школы — это не главное. Главное — это воспитание. Я сейчас сижу и вижу перед собой взрослого молодого человека. Опрятного. Порядочного. Который красиво говорит. Аккуратно ест. И которым гордится мама.       Мама заёрзала на диване, платок на голове поправила и тихонько добавила:       — Он КМС по боксу у меня, между прочим.       Тётя Катя молча заулыбалась и на меня посмотрела, взглядом сказала, мол, молодец, так держать.       Когда они с Анькой домой уже уходили, я с ними в коридоре пересёкся, пальто тёте Кате подал и сумку из комнаты ей принёс.       — Ладно, Витенька, давай, пока, — сказала тётя Катя, приобняла меня и по спине похлопала. — Удачи тебе в учёбе, в боксе, ладно? Рано ещё, ой, рано, но заранее — с Новым годом, хорошо?       А на дворе ноябрь ещё был, я посмеялся и сказал:       — Да ну это когда ещё, вы чего уж?       — Нет, нет, мы только в следующем году теперь увидимся, ближе к лету. Давай, всего хорошего тебе. И это…       Она ко мне подошла поближе, пальцем к себе подманила и сказала негромко:       — Даму какую-нибудь уже себе найди, ладно? А то маму расстраиваешь. Такой весь красавец у неё мужчина. — взглядом меня окинула с ног до головы и нитку какую-то аккуратно с погонов убрала. — Медалями её радуешь, учёбой, а девушки всё нет. Нехорошо, скажи, да?       — Мгм, — ответил я и глупо заулыбался.       Анька уже на улицу вышла, а тётя Катя за ручку двери схватилась и вдруг что-то вспомнила:       — Это ещё, Вить… Я отцу сказала. Ты если что звони, пиши. Не дай бог чего. Что там по лечению ещё если надо будет. Ладно?       И покосилась мне через плечо, в сторону зала, где мама суетилась вокруг стола и звенела тарелками.       — Ладно, — ответил я.       — Просто так говорю, на всякий случай, хорошо? Не стесняйтесь с папашей своим, понял меня? Звони! Ночью, когда надо, тогда и звони. Отвечу, прилечу, если надо.       — Понял, — повторил я и закивал.       Тётя Катя глянула под ноги и распереживалась:       — Ой, насорили мы тут вам, извини.       — Да не плац уж, уберу, — сказал я и махнул рукой.       И ушла, а я дверь за ней закрыл. Тихо так дома стало и даже немного страшно. С мамой словился испуганным взглядом в коридоре, когда она в дверном проёме стояла со стопкой грязных тарелок. Посмотрела на меня, цокнула недовольно и головой покачала. Как будто и ругала меня этим взглядом, а как будто даже и плакала. Расстраивалась так точно.       И на кухню ушла, зашаркала ногами в вязаных стельках по холодному линолеуму.       Стыдно так стало.       Обидел её.       

***

             За окном совсем ничего не видно, темень стояла непроглядной стеной чернющих деревьев. В форточке отражалась моя камуфляжная фуражка и голодная морда на потной подушке. Быстрее бы завтра, на станции выбегу, где стоянка подольше, деньги с карты сниму, тётку найду с шоколадками и брошу ей фразу из родного детского фильма — «Мы возьмём всё.»       — Женщина, извините, — девушка с нижней полки подо мной обратилась к проводнице, за краешек пиджака её дёрнула легонько. — А можно немножко попрохладнее как-то сделать?       Проводница тяжело вздохнула и пожала плечами:       — Кондиционеры работают, поезд идёт, форточки у всех открыты. Вы уж извините, холоднее никак.       — Ладно, — грустно ответила девушка и обняла себя за коленки. — Спасибо.       Голова проводницы мимо меня пронеслась и исчезла меж ровными рядами коричневых клеток на колючих верблюжьих одеялах. Тихо так и спокойно, холодный стук колёс только слышно, храп мужика на соседней боковушке и негромкий разговор двух бабулек через два купе. Едой хотя бы мне назло не пахло, ни лапшой, ни колбасой не воняло, только газетной бумагой совсем чуть-чуть от кроссворда соседки с нижней полки.       — Да что такое, а, — тихо завозмущалась она и зашебуршала сумками. — Как сквозь землю провалилось, господи.       Табличка «туалет свободен» замигала зелёными кругляшочками в самом конце коридора. Мама с мальчиком на руках вернулась в вагон и громко хлопнула металлической дверью.       Поезд резко дёрнулся и ещё сильней задрожал, когда за окном заревел встречный товарняк. Прорычал холодным металлическим воем, мне ветром в окошко брызнул легонько и замолчал. Исчез в ночной тишине между плотными лесопосадками.       Женщина с полки подо мной похлопала рукой мою простынь, и снизу послышался её робкий шёпот:       — Молодой человек.       Я снял фуражку и высунулся в проход:       — Да?       — Как вас? — она спросила меня и заулыбалась.       — Витя.       — Я Света, очень приятно. Витя, садитесь, может, покушаете со мной? Доширак любите?       Я улыбнулся ей широко, во все зубы, спрыгнул с верхней полки и сел напротив.       — Любите, что ли? — Света опять спросила меня.       — Вы даже представить себе не можете, — ответил я.       — Давайте, давайте.       Она зашелестела пакетами, достала две белые пластиковые коробки с зелёными этикетками и пододвинула их мне.       — За кипяточком нам сходите? — она спросила шёпотом.       — Схожу.       С двумя коробками с лапшой и кипятком идти от самого титана было тяжеловато. Поезд болтало в разные стороны, то в одну качнёт и нога случайно наступит на краешек чьего-то одеяла, то в другую сторону дёрнется всей металлической тушей и плечом в зелёных погонах случайно задену холодную железку у верхней полки.       — Вот, здорово как, — сказала Света, сняла очки и аппетитно потёрла ладони.       Она пододвинула к себе одну упаковку, а вторую оставила на краю рядом со мной. Я сел напротив, руки выпрямил по швам, как будто на уроке перед учительницей.       — Пусть настоится немножко, — Света тихо сказала и громко втянула носом едкий соевый запах. — Слушайте, а я видела, вы там смотрели на телефоне сериал.       Я махнул рукой и неловко заулыбался:       — Давай на «ты», чего уж прям.       — Сериал, видела, ты смотрел. Букиных, что ли?       — Мгм, — ответил я и тихонько усмехнулся, уже уверенней себя почувствовал, руки в задранной по локоть камуфляжке на стол положил. — Смотрел, да.        — Ну надо же, а, — Света сказала и немножко посмеялась.       За окном ненадолго мелькнула речка, ярко засияла рыжими огоньками вдоль берега. Поезд по железному костлявому мосту громко пробежал, а потом снова в чёрном древесном пуху утонул. Опять ничего не видать, темень сплошная и наши со Светой отраженья в окне.       — Хрень такая эти ситкомы, я вот никогда не понимала, — сказала она и захрустела упаковкой влажных салфеток. — Интересно хоть?       — Я тоже раньше не понимал, — ответил я и вытянул себе одну салфетку из пачки. — Потом вот зато всё понял.       — Что понял?       — Да ничего. Братишка у меня, говорю, этот сериал любит. Целыми днями может смотреть.       — Ой, мило как, а.       Пацан в красной футболке в самом конце вагона громко и пронзительно закричал, а потом мама на него громко шикнула, и опять всё в вагоне стихло. Бабульки в двух купе от нас бросили презрительный взгляд, головы седые любопытные высунули в проход и опять затараторили о своём, обмахиваясь журналом с кроссвордами.       Света пододвинула к себе пачку с лапшой, подняла крышку, и воздух вокруг заискрился горячим вонючим паром.       — Это не мамина домашняя еда, конечно, — сказала она и вилку взяла. — Но тоже пойдёт, да?       Я открыл свой доширак, слегка обжёг кончик носа кипящим паром и ответил ей:       — Пойдёт-пойдёт. Спасибо за подгон.       На весь вагон с ней зачавкали и захлюпали, каждая петелька в казённых верблюжьих одеялах нашей лапшой, наверно, провоняла. Я оставил вилку в пустой коробке с мутным желтоватым бульоном на самом дне и прижался к стенке. Руки на брюхо сложил и громко вздохнул с довольной улыбкой.       — Вот, червячка заморили, — Света пожала плечами и свою упаковку в сторонку отодвинула. — В армии, наверно, хорошо кормят, да?       — Так уж. Пойдёт.       — Не дошираком?       Я заулыбался:       — Не, не, не дошираком. Но его тоже ели, тоже покупали. Жрать-то всё время охота.       — Это да, понимаю, — она грустно закивала и надела очки. — Сама, когда ночью в больнице у себя дежурю, чего только не ем, какой падалью только не травлюсь. Знаете, в каком отделении?       — В гастро, что ли?       — Да!       Мы со Светой громко заржали и вдруг словили ядовитый взгляд бабулек неподалёку. Тут же себя одёрнули, прокашлялись и заткнулись. Друг на дружку ещё смотрели недолго и давились смешинкой. Света рукой махнула и закатила глаза, мол, пофиг на них, пусть сидят там, ворчат. Сами всю ночь трещат без умолку, бабульки эти.       С едой в брюхе как-то полегче зажилось, и старая простынь изодранная будто шёлком стала, и воздух уже лёгкие не прожаривал, а будто нежно так теплом своим согревал. Чуть-чуть совсем, лето же, можно и погреться, зимой мёрзнуть надо.       — Уважаемые пассажиры, скорый поезд с сообщением «Саратов — Верхнекамск» прибыл на третий путь, — объявил голос в громкоговорителе на станции «Возрождение». — Нумерация вагонов с головы состава.       И снова всё замолчало, опять сверчки громко запели в ночной прохладной тиши вокруг нашего поезда.       Я спрыгнул на перрон и громко потянулся. Сигарету достал и сладостно закурил в ласковых объятиях летнего ветерка. Скромное одноэтажное здание вокзала за невысоким забором утопало в рыжем свете фонарного столба. Только я и мужик из соседнего вагона, больше нет никого. Тоже, наверно, курить вышел. Шлёпками зашаркал и побрёл неспешно вдоль перрона.       Я сел на деревянную скамейку и посмотрел в небо. Взглядом утонул в бесконечных звёздных мириадах. Синий густой дым выдыхал неспешно и глядел, как он таял на фоне редких алмазных переливов в тёмно-синей летней акварели.       Красиво и кайфово по-настоящему.       Одна лишь мысль о том, что всё лето ещё впереди, приятно травила сердце сладостным ядом. Не один его проведу, а в компании родной лопоухой души. Прохладно будет иль жарко — каждую ночь крепко-крепко обнимать стану, чтоб только не мёрз, чтоб не дрожал. Чтоб из кровати не вылезал и лишнее одеяло искать не ходил. Сам ему одеялом и печкой стану, заботой и трепетом его разожгу.       В самом конце перрона послышались чьи-то негромкие шаги, кто-то тапочками зашуршал по сухому асфальту. Женщина в домашнем синем халате и с платком на голове стояла в конце следующего вагона и высматривала кого-то. А из поезда парнишка выскочил, высокий такой, подтянутый, тоже в тёмно-зелёной военной форме. Сумку тяжёлую на землю бросил и маму кинулся обнимать, поднял её невысоко над землёй и покружился с ней в тёплых семейных объятиях.       И взгляд мой замер и сдох в этой бездушной прохладной тиши. Нос громко шмыгнул, а губы сжались крепким дрожащим замком. По груди колючий яд стал разливаться кипящей смолой, мерзко так и паскудно вдруг сделалось. И звёзды все с неба будто попадали колючими гвоздиками из стелек в дешёвых берцах. И сверчков всех в округе прибить мухобойкой вдруг захотелось.       — Ай, сука, — вырвалось у меня, когда горячий пух с кончика сигареты пальцы ошпарил.       Я швырнул окурок в мусорку, руки в карманы важно засунул и медленно зашагал в сторону поезда. В вагон ловко запрыгнул, ещё разок глянул в небесную гладь и исчез в зелёной железной туше. Опять в жару и запах газет провалился. Шёл по узеньким коридорам и все боковушки протирал своим кителем, шарахаясь от чьих-то пяток на верхней полке.       Поезд тихонечко тронулся и опять зазвенел холодным железным стуком. Опять ветерок подул через форточки нежно и ласково. Словно не дул, а летним дыханием целовал приятно всех пассажиров в душной болтанке.       — Лёша, лежи смирно, я сказала! — женщина в самом конце вагона процедила сквозь зубы и громко шлёпнула рукой по казённой простыни. — Все уже спят, ты посмотри на него, а!       А мальчишка в красной футболке, лёжа под тонким покрывалом, развопился писклявым голоском:       — Я уже спал один раз сегодня! Вы мне сказали, вот я когда два раза посплю, то тогда вот домой приедем!       — Да, два раза, — спокойно ответил его отец и закивал. — Сейчас один раз поспишь ночью, а потом ещё раз ночью. И приедем.       Пацан не успокаивался и ещё сильнее разнылся:       — Я уже спал один раз, ещё один остался!       Мама его отчаянно вздохнула, согнулась беспомощной закорючкой и посмотрела в окно. Поезд уже вовсю разбежался по рельсам и стремительно проплывал среди густой чёрной листвы. Совсем-совсем редко рыжие огоньки проносились за окошком, вагон тогда вспыхивал приятным бархатом, а потом опять проваливался в полумрак еле живых светильников в потолке.       У самого выхода из вагона папаша взглядом со мной словился, ткнул в меня пальцем и сказал сынишке:       — Вон, смотри-ка, сейчас дядя солдат тебя в полицию заберёт. Видал? Хочешь?       Пацан высунулся из-под белого покрывала, на меня испуганно глянул, и я ему улыбнулся в ответ. А мужик опять на меня посмотрел и так дёрнул бровями и губу скривил, мол, ну, помоги, подыграй, жалко тебе, что ли?       — Так, а чего тут у нас, не понял? — пробасил я, специально глотку напряг, чтоб прям грозно-грозно звучать. — Кто хулиганит, а?       — Вон, Лёшка у нас, — ответил отец и кивнул в сторону сына. — Не спит, не слушается.       Я сел на нижнюю боковушку напротив их купе, фуражку на потной голове важно поправил, нахмурился весь и спросил пацана:       — Сколько вам лет, Алексей?       — Шесть, — мальчик тихо ответил мне, и ещё сильней под одеяло своё зарылся, рта уже было не видно.       Шесть ему. Чуть младше моего Ромки. И голос даже похожий, такой же писклявый, надоедливый немножко, но в меру.       — Алексей, спать надо, — я сказал ему и дёрнул бровями, мол, понял меня?       А он так жалобно промямлил:       — Я мультики хотел посмотреть.       — Мультики, значит, любишь? — я спросил уже более добрым голосом и слегка призадумался. — Я тоже люблю. «Чокнутого» смотрел?       Лёшка помотал головой.       — Да, точно, — я закивал. — Он давно уже был. До тебя ещё.       — А там поют? — мальчик спросил меня и высунулся из-под одеяла, уже не боялся и с интересом со мной разговаривал.       Я почесал затылок, фуражку поправил на потной башке и ответил:       — Поют, как не поют. В заставке точно поют.       И я запел заглавную песенку смешным мультяшным голосом:       — Жил на белом свете в нарисованной стране…       Всю песенку ему пропел, а Лёшка смотрел на меня с едва заметным испугом и непониманием в глазах. Рот даже чуть-чуть приоткрыл.       — Петь любишь? — поинтересовался я.       Мама его вмешалась, по ногам сынишку погладила и гордо сказала:       — Он у нас да, и петь любит, и играть его немножко учим. Сами вон, вся семья музыкантов.       Она кивнула в сторону гитары в чёрном чехле на верхней полке и улыбнулась мне. Поезд вдруг задрожал ещё сильнее, опять за окном товарняк встречный пронёсся. Гитара на железной полке даже задвигалась слегка и поползла к самому краю. Специально как будто, словно нарочно поиграть на себе попросила.       — Гитара, да? — тихо произнёс я и нахмурено глянул наверх.       — Играете? — спросил мужчина.       — Можно?       Он махнул рукой и пожал плечами, пожалуйста, мол, бери. Я вытянулся, заскрипел толстым тугим ремнём со здоровенной позолоченной пряжкой, достал инструмент и сел на место. Аккуратно расстегнул чехол и вытащил гитару на тусклый жёлтый свет грязных лампочек в железном потолке.       — Молодой человек, ну? — буркнула бабулька-болтушка из середины вагона.       Раскорячилась в проходе, меня пожирала недовольным взглядом и всё ждала, пока я гитару в сторону отодвину и чехол куда-нибудь уберу.       — Извините, — я тихо ответил и всё это музыкальное добро на верхнюю полку боковушки закинул.       Бабка презрительно цокнула и зашаркала резиновыми тапочками в сторону туалета. Я сел с гитарой в руках рядом с папашей прямо напротив Лёшки и невесомо коснулся струн кончиками мозолистых пальцев.       — Как же там, а? — я пробубнил себе под нос. — Так, что ли?       Я покрутил колки, замер на секунду и хлопнул по струнам. Гитара плюнулась жалобным стоном и противно зажужжала на всё купе, громко так и энергично, будто из рук у меня выскочить захотела.       — Не-а, — вырвалось у меня, и я прикусил нижнюю губу.       Лёшка сидел, завернувшись в покрывало, и с интересом наблюдал за моей неуклюжей игрой, взглядом вцепился в мои пальцы, что отчаянно так пытались настроить гитару, каждое движение моей руки глазами любопытными провожал и застыл в тихом стуке колёс за окном.       — Во, всё, — сказал я, довольно кивнул и поправил фуражку. — Из мультика одного песню тебе сейчас спою. Про зайца.       Мама прижала сыночка поближе, заискрилась радостным смехом и тихо прошептала ему на ушко:       — Помнишь, мы ведь с тобой «Ну, погоди» смотрели, да? Да, Лёш?       И только я хотел хлопнуть разок по струнам, как вдруг бабулька скрипнула обшарпанной дверью и вцепилась в меня любопытным взглядом. Пустую кружку в железной подставке в руке держала и тихо звенела ложкой, шатаясь из стороны в сторону. Стояла и ждала, пока я заиграю. Скучно ей, представление ей надо. И пацан на меня уставился, и родители его с меня глаз не сводили. Шея вдруг предательски задёргалась, и лоб совсем немножко вспотел.       — Ладно, — вырвалось у меня на выдохе, и я заиграл.       Сладко, медленно и размеренно. Не рукой по струнам провёл, а нежно и ласково гитару сжал в невесомых объятиях. С первой ноты, с первой вибрации душу разжёг тёплыми воспоминаниями и только об одном с замиранием сердца думал в тот момент.       Лишь бы только глаза не намокли.                     

А заяц прыг, а заяц скок, он убежал,

И на прощанье лапкой мне он помахал,

Убежал туда, где города,

Туда, где зим нет никогда,

Туда, где всегда царит пустота, и кругом суета.

      

      

А заяц мой зимой придёт ко мне во сне,

Меня оставил одного в этом огне,

Убежал туда, где города,

Туда, где зим нет никогда,

Туда, где всегда царит пустота, и кругом суета.

             Гитара ещё долго жужжала, когда я последний раз пробежался рукой по струнам. Я голову приподнял, глянул на удивлённого Лёшку, на родителей его, на их добрые умилительные улыбки и сцепился взглядом с недовольной бабкой в проходе. Она стояла и пялилась на меня, глазами будто мне говорила, «и чего, всё, что ли?» Постояла так немножко и зашуршала тапочками на своё место, железной ложкой загремела в гранёном стакане.       — Это из какого мультика? — Лёшкина мама тихо спросила меня и сыночка погладила по спине.       — Не помню уже, — ответил я и отдал папаше гитару. — Про зайца что-то.       Женщина склонилась над мальчиком и тихо ему сказала:       — Что надо дяде сказать, а?       — Спасибо, — Лёшка ответил писклявым голосом.       — Пожалуйста, — я заулыбался и по белым пушистым волосам его потрепал. — Спи только давай, ладно? А то громко кричишь, никому спать не даёшь.       Он закивал мне и плюхнулся на подушку. Я пожал руку его отцу, мужик мне одобрительно кивнул, будто молча за помощь с мелким поблагодарил.       А позади Света застыла в самом проходе, на верхнюю боковушку облокотилась, очки сложенные держала в руках и довольно мне улыбалась. Давно здесь стояла, похоже, всю песню, наверно, слышала.       — Ты куришь? — она тихо спросила меня.       — Мгм.       — Пошли покурим? — и плечами пожала.       Мы вышли с ней в прохладный тамбур, зазвенели грязным железным полом и забились в уголок около оранжевой двери с иллюминатором.       — Куришь такие? — я спросил Свету и протянул ей открытую золотистую пачку.       Она рукой махнула, одну сигаретку вытянула и сказала:       — Нормально, пойдёт. Спасибо.       Над голубой зажигалкой в моих руках склонилась и закурила. Облокотилась о холодную железную стену, ноги скрестила и медленно выдохнула густой серый дым.       Лампочка в потолке мерцала тусклым янтарным бархатом, холодные железки и стены тамбура освещала и ярким рыжим кругляшком отражалась в чёрном окошке. Пусто за окном, совсем ничего не видно: ни огней, ни листвы, ни орешников, будто в космосе где-то летели, невесомо парили в бесконечной чёрной глуши.       Пару раз со Светкой всего дымом пыхнули, а всё вокруг уже утонуло в тонком вонючем тумане. Тишина ночная и сладкая вокруг, и стука колёс уже будто и не заметно, словно железная стрелка настенных часов колотится и секунды отсчитывает до прибытия в родной Верхнекамск.       — Эта песня, — сказала Света, замолчала на миг и опять затянулась. — Она ведь про любовь, да?       — Нет, — негромко ответил я, а сам смущённо взгляд в железный пол уронил. — Из мультика, сказал же.       Она довольно заулыбалась, глаз один хитро прищурила и сказала:       — Да ладно тебе уж. В мультиках таких не бывает.       Опять затянулась, дым медленно выдохнула и добавила:       — Про то самое песня, про то самое. Слышно ведь. И в нотах, и в голосе у тебя, когда пел.       Я ей ничего не ответил, одной рукой за ремень кожаный схватился, а во второй сигаретку держал. Холодом железной стены спину студил в тонком кителе и неуклюже шатался на невесомых волнах железной дороги.       — М, — Света вдруг что-то вспомнила и полезла в маленькую кондукторскую сумку у себя на поясе. — Я чего к тебе-то пошла? Забыла уже, со своей песней меня отвлёк. На-ка. Не теряй больше.       И протянула мой кошелёк в хрупкой ладошке с аккуратными ногтями. Холодным взглядом меня сверлила и почти незаметно губами задёргала.       — Спасибо, — я тихо ответил и забрал кошелёк, в карман его положил.       — Ты, когда с полки слезал, наверно, выронил, — сказала она и прислонилась на секунду к окошку, ничего в нём не разглядела и расстроенно цокнула. — Я ничего не трогала, проверь. Открыла, чтоб посмотреть чей это. Так и думала, что твой.       Я махнул рукой и ещё разок затянулся:       — Да ладно. Там ничего нет всё равно, карточки только. Налички нет никакой. Спасибо, что подобрала.       — Пожалуйста, — тихо бросила Света и как-то странно бровями дёрнула, так показушно, будто нарочно, чтоб я что-то заметил.       Она выкинула сигарету в широченную щель между вагонами, мне рукой помахала и двинулась к выходу. Остановилась вдруг у самой двери, схватилась за ручку и опять на меня посмотрела. Молчала недолго, будто всё на что-то решалась, боялась как будто чего-то. Мне вдруг так страшно стало, каждый удар колёс по холодным рельсам будто в сердце отзывался оглушительным стуком.       — Ты бы так не палился, Вить, — тихо сказала она и едва заметно мне улыбнулась. — Красивый. На тебя чем-то похож.       Дверь открыла и ушла, одного меня в тамбуре оставила. Одного наедине с оглушительными ударами сердца в висках, с мерцающими чёрными мушками в глазах. Кончики пальцев даже закололо от страха, как будто током шарахнуло. Я выкинул сигарету в щель и открыл кошелёк.       Банковская карта, ещё одна, монеток несколько штук, чеки какие-то обгрызенные. И фотография маленькая и потёртая. Скромно так выглядывала из бокового кармашка помятым глянцевым уголком. И в голову будто молотком резко шарахнуло. Захотелось в окно вышвырнуться прямо под встречный товарняк.       Меж дрожащих вспотевших пальцев застыла фотография родной лопоухой моськи. Лицо его гладкое, кудряшки светлые и родные, улыбка яркая-яркая, как июньское солнце, и клетчатая рубашка с белой футболкой под ней.       Тёмка. Заяц мой.       А рядом с ним моя морда корчилась, в какой-то смешливой гримасе кривилась и один глаз зажимала, будто подмигивала кому-то. В вязаном белом свитере, в светло-сером даже. И морда такая счастливая и довольная, а сзади наш стол новогодний в квартире у его мамы. Кучки салатов в сверкающих хрустальных посудинах, тусклая россыпь гирлянд и занавески с цветочками. Смотришь на эту фотографию, вроде и не понятно же ничего, два друга как будто сфотографировались, два брата как будто.       Нет, всё-то она поняла. Лучше бы промолчала и в сладком незнании мне дала утопиться, чтоб спалось крепче. Теперь-то вообще не усну. Идиотина, такие вещи в кошельке вот так показушно таскаю и совсем никого не боюсь.       Я вышел из тамбура и медленно побрёл вдоль спящего коридора. Зелёная табличка с температурой воздуха за окном сияла мне путеводной звездой в плацкартном полумраке. Я остановился возле своего места, взглядом со Светой словился и на верхнюю полку ловко запрыгнул. Уставился испуганными зенками в холодный железный потолок и громко задышал, скрестив руки на камуфляжной груди.       — Свет? — прошептал я и высунулся в проход.       — Да? — так же шёпотом ответила она, толстые очки сняла и книжку отложила в сторонку.       — Ты это. Никому только, ладно?       Она тихонечко усмехнулась:       — Не рассказывать имеешь в виду? С ума, что ли сошёл?       Хлопнула рукой по моему матрасу на верхней полке и, улыбаясь, сказала:       — Дрыхни давай. Боец.       Я схватился за пыльную железную раму, изо всех сил напрягся и закрыл форточку. Не жарко уже, холодно даже немножко, ещё продует. Не на речку поеду с Тёмкой купаться, а к его маме уколы от воспаления лёгких ставить.       Я раскатал рукава заношенного кителя, лицом к стене повернулся и укрылся тонким покрывалом с серийным номером на уголке. Спать совсем не хотелось, сердце бешено колотилось под потной тельняшкой, шарахалось об грудную клетку так шустро и резво, словно в такт стуку колёс.       Полной грудью дышать не получалось. Я повернулся на спину, поясницу приподнял и расстегнул тугой кожаный ремень с позолоченной пряжкой. Снял его и на сетчатую полку над головой положил рядом с вафельным полотенцем. Полегче немножко стало. Сердце только всё так же лупило в груди.       Спать надо и о плохом не думать. Ещё две ночи и окажусь дома. И всё, что случилось в этом поезде, сделается воспоминанием, запах сканвордов, лапши и гниющей мусорки у туалета станут историей. Вспоминать ещё всё это буду с улыбкой.       И кошельки больше не буду терять.              

***

      После того, как тётя Катя с Анькой ушли, холодно дома так стало. То ли к вечеру мороз ноябрьский разошёлся, а, может, перед мамой ещё было стыдно за выходки за столом.       Я валялся на диване в своей старой комнате на первом этаже. Прокуренную растянутую тельняшку нацепил, в которой отец ещё, наверно, ходил в молодости. В потолок смотрел и всё думал, как вместо того, чтобы дать ей за столом похвастаться сыном-кадетом, цирк какой-то устроил.       — Вот, это сын мой. Мой Витя.       Нет. Не дал ей в тот день это произнести с гордостью в голосе. Гордости никакой и не было, один лишь стыд в материнских глазах. Даже из комнаты выходить не хотелось. Заперся изнутри в холодных стенах с синими, изодранными у плинтуса обоями и жался поближе к толстенной ровной трубе батареи под окошком.       Зимой здесь хорошо спать, не жарко и не холодно, в самый раз. И куриным дерьмом, как летом, не воняет. Спят куры, закрыты в курятнике, по двору за окошком целыми днями не шастают. А курятник прям за стеной ещё, поэтому летом и воняет, жарища такая стеной стоит. За всю жизнь привык уже, чего жаловаться.       С детства любил с отцом во двор выходить, когда он курицам бошки рубил. В старых дырявых калошах выйду, за птицей с ним побегаю, а потом к пеньку пойдём. Топором сверкнёт в лучах яркого солнца, солью на пенёк посыплет и ударит разок.       Херак!       Я однажды башку куриную подобрал и бегал с ней по всему огороду, игрался, как дурачок. Ладно хоть никакой травмой на мне это не отразилось. Сейчас бы ни за что в жизни так делать не стал, вырос уже.       Когда семь лет было, я как-то спросил у отца:       — Пап, а когда козу рубить будешь, меня позовёшь?       — Не, я козу не могу, — ответил отец, пот со лба вытер и закурил. — Козы плачут, страшно их резать.       На всю жизнь это запомнил, всё детство пытался представить козлиный плач у себя в голове. Может, и хорошо, что никогда его и не слышал.       Я поправил штрипки на трико у самой пятки и осторожно вышел из комнаты. А дверь будто назло громко скрипнула, мама точно услышала. В тёплых вязаных носках прошёлся по коридору, остановился возле зала и внутрь заглянул аккуратно.       Мама сидела за столом перед зеркалом, платок меняла, надевала домашний, поскромней и попроще, в котором не жарко. Взгляд будто сразу током ударило, я от двери отдёрнулся и назад шажок сделал.       — Чего там крысишься стоишь? — спросила мама и посмеялась. — Заходи давай.       Зашёл. А она за столом сидит и газету с программой передач читает, на меня косится из-под очков и всё так же недовольно мотает головой, как тогда, когда тётя Катя только ушла.       — Д-а-а-а, — протянула она и сняла очки в позолоченной оправе. — Позоришь меня только, ой, позоришь, Витюшка. Похвалиться мне даже не даёшь, батюшки, ой.       Я сел рядышком за круглый стол в кружевной скатерти и с вонючим алоэ в пластиковой вазе посерединке и тихо сказал:       — Я же просто. Беседу поддержать.       — Поддержал. Школу родную всю обосрал.       — Так я же не выдумал ничего, — сказал я уже чуть уверенней. — Не наврал.       Мама пальцем в меня ткнула, нахмурилась вся и строго заговорила:       — Меня послушай. Я про наш горгаз такие страсти никому не рассказываю, понял? Думаешь, нечего мне рассказать? Не насмотрелась я за всю жизнь, да? Ты мужик, а треплешься, как баба, как девка базарная сплетничаешь!       — Мам, — жалобно вырвалось у меня.       — Чего «мам»? Другой бы замолчал, сел бы красиво, культурно, выпрямился, — и по спине меня треснула, чтоб не сутулился. — Сказал бы, «да, тётя Катя, здорово у нас всё в школе, всё хорошо.» Похвастался бы, как на парад в этом году ездили, как вы там перед губернатором маршировали.       И замолчала. Руки задумчиво сложила у подбородка и глянула в сторону окна, в уснувшую зимнюю тьму нашего частного сектора уставилась.       — Я, может, последний раз так на парад тебя смотреть ходила? — сказала она и строго на меня посмотрела, перебирая очками в морщинистых руках. — Не знаю вот, в следующем году смогу так прийти или нет.       — Мам, ну хватит.       — А что «хватит»? А тебя и не позовут больше, болтуна такого, понял? Твой дед не спрашивал, какие там берцы у него или не берцы. Надо было, значит, надо! Всё ходил, маршировал, воевал, понял? Неженка ты.       Тут я не выдержал, дёрнулся резко и чуть из-за стола не выскочил:       — Неженка? Мам. В армии даже казённое выдают! Ну что за смех, а? Всю жизнь ведь своё покупаем. Что я, неправду, что ли говорю, ну?       Она на меня ещё строже посмотрела, губы так страшно скривила и сказала:       — Не ты покупаешь, понял меня? Нашим с отцом деньгам счёту вести нечего. Смотрите-ка, распереживался, ба, прям обеднел. Сколько надо будет, столько и буду покупать, понял меня? Хоть ещё семь лет там учись, ради бога.       Скажет тоже. Ещё семь лет. И так семь лет проучился. С пятого класса не в догонялки, а в войнушки всякие играл с ребятами в школе. Другого как будто и не видел, как будто упустил что-то.       — Ещё раз, Витя, ещё раз я услышу от тебя криво про школу, — мама сказала, пальцем опять затрясла передо мной и очки надела. — Смотри у меня. Отучись, закончи сначала. Потом болтать будешь. Понял меня?       Ничего ей не ответил, как дурачок, сидел перед ней и дёргал себя за дырочку на краешке тельняшного рукава.       — Я что сказала? — переспросила она ещё строже.       — Понял, — я ответил ей и громко шмыгнул.       Я встал из-за стола и тихонько зашагал к двери, еле слышно ногами в шерстяных носках зашаркал по холодному полу. В проёме замер, руку на косяк положил и вдруг за крестик на шее схватился. Крестик на широкой плетёной цепочке. Почернела вся, давно уже не сверкала.       И мамин голос вдруг послышался за спиной:       — Я в девять кино по «России» буду глядеть. Хочешь, приходи.       Сухо так сказала и холодно даже немножко, без энтузиазма совсем. Будто бы всё равно, приду я к ней вечером или нет.       — Про что кино? — я тихо спросил её.       Она махнула рукой и бросила недовольно:       — Ай. Прошмандень какая-то в Москву приезжает, чего-то там жопой будет вертеть. С мужиком каким-то.       Краешек губы у меня сам пополз в сторонку в лёгкой едва заметной улыбке.       — Не хочешь, не смотри, батюшки, — сказала мама. — Больно заставлять тебя ещё буду.       — Нет. Хочу. Я приду.       Только хотел за порог зала шагнуть, как опять вдруг замер и тихо спросил:       — Мам?       — Чего?       — В девять, да?       — В девять. Да.       Отец вечером баню растопил, хорошо так растопил, уже в предбаннике лёгкие ошпарились горячим воздухом. В деревянном полумраке с себя всю одежду скинул, старый железный ковш достал с верхней полки, в другую руку воротничок от кителя взял и нырнул в душную парилку. Весь вмиг потом покрылся. На скамейке расселся и хозяйственным мылом воротничок хорошенько растёр. По краешкам весь какой-то чёрный был, будто огнём его опалило.       Потом в комнате у себя сидел и воротничок пришивал к кителю, нитки зубищами разгрыз, форму повесил на дверную ручку и довольно закивал. Чисто и аккуратно, выглажено всё, и офицер-воспитатель орать не будет.       Девять почти. Я достал из рюкзака пачку печенья и на кухню убежал. С двумя чашками чая потом пришёл к маме в зал. Мама сидела на кресле, укрыв ноги шалью, в полумраке телевизора сидела и стёклами в очках переливалась.       — Не уснём ведь, а, — сказала мама и взяла у меня кружку горячего чая.       — Я зелёный налил, — сказал я, сел на другом кресле рядышком с ней и подул на свою чашку. — Пей знай.       А за стеной отец уже храпел вовсю. Рано ложился, в пять утра на работу вставал, упахивался, как собака.       — А, это зелёный, — сказала мама и прищурилась, на кружку в своих руках посмотрела. — Я даже и не заметила.       Я зашуршал упаковкой печенья, достал себе одну штучку и остальную пачку ей протянул.       — На. Я сегодня купил.       — А они…       — Без сахара, — я перебил её. — Ешь, господи. Тебе можно такие.       Одну штучку себе достала и тихо захрустела над блюдечком, всё на пол косилась, боялась, что намусорит. Глупости такие, уберу, если надо будет.       — Смотри, Витька, — сказала она и посмеялась. — Точно, что ли, без сахара? А то мать отравишь. А то вон, — и кивнула в сторону телевизора. — у Малахова показывают, как-то мать убьёт ради квартиры, то из-за компьютера родителей зарежет. Чего делается то, б-а-а-а.       Я на неё глянул и заулыбался, хрустнул печеньем и ответил:       — Я в компьютер сто лет уже не играю, ты чего?       — Значит, из-за квартиры меня потравишь.       И оба с ней засмеялись. Перед телевизором пар от горячего чай проплывал невесомо, вверх поднимался и исчезал где-то под потолком в ночном домашнем уюте.       — У тебя на обед-то ещё есть на этой неделе? — спросила мама и чашку чая на стол поставила.       — Есть. Хватит мне.       — Смотри. Опять будешь голодный ходить, скажут мне потом.       — Не буду. Ем я, не переживай, — и печенье будто нарочно смачно откусил.       — Бал-то у вас когда будет? Объявили уже?       Я пожал плечами и хлюпнул чаем:       — Да хрен знает. Двадцатого декабря, наверно, как в том году. Посмотрим. Я уж тебе заранее скажу, чего ты переживаешь?       Она помолчала немножко, звук на телевизоре чуть-чуть прибавила, шаль поправила на коленках и пробубнила:       — Не знаю, не знаю.       — Мам, — я одёрнул её.       — Чего «мам»? Ты себя так ведёшь. Я ещё после этого должна на твои балы ходить? Ноги уже не ходят совсем.       За окном соседская псина развылась, разоралась на весь посёлок, погавкала немножко и заткнулась. Машина пронеслась по нечищеным снежным дорогам, громко затрещала, сверкнула красными огнями нам в окошко и исчезла в лабиринтах невысоких домов. Темень такая на улице, кроме деревянного фонарного столба рядом с калиткой не видать ни черта.       — Я днём на работу звонила, — сказала мама. — Не дадут нам путёвку. Сказали, ты уже не ребёнок, ты жеребёнок. Я говорю, «восемнадцати-то ещё нет ему». Плевать они хотели. Скоты эти. Думала хоть, как в тот раз, с тобой на море съездим.       — Съездим, — ответил я и ладонь положил на её сухую морщинистую руку. — Потом как-нибудь съездим. Сами купим.       — Я там половину шарлотки в холодильнике оставила. Возьми завтра этим своим обезьянам. Угостишь.       Я заулыбался:       — Возьму. Спасибо.       — У Олега-то как дела? Похудел хоть маненько?       — Нормально всё у него. Не похудел. Жиреет только.       — Не давай ему ничего тогда, — мама сказала и засмеялась. — Худеет пускай.       Мы сидели, болтали и телевизор будто даже и не смотрели с ней. А там уже минут двадцать, как сериал этот шёл по «России». Баба какая-то перед мужиком стояла посреди зелёного поля, узелок на платке своём закручивала и разговаривала писклявым голосом, а бородатый мужик с бандитской мордой на неё смотрел влюблёнными глазами.       — Даша, — громко сказал мужик в сериале, будто пытаясь перекричать музыку за кадром. — Я когда вас увидел, подумал, что у меня земля ушла из-под ног.       — Да что вы говорите, Алексей? — ответила девушка и засмущалась.       А мама моя её передразнивала смешным ворчливым голосом:       — Да что вы говорите, Алексей? — в сторону экрана рукой махнула и выругалась: — У, дура колхозная. Да?       Я на неё покосился и плечами пожал:       — Я пока не знаю. Только началось ещё.       — А чего, не видно, что ли? Ещё какую-то крокодилиху на роль выбрали, ба. Чего у неё с губищами-то, ну? Как у этой… господи… забыла. Про очкастую дылду-то эту. Кино было. Ну?       — «Не родись красивой»? — предположил я.       — Да, да. Красивой. Вон. Такая же страхуилина.       Мама взяла кружку с чаем, подула аккуратно, сделала один глоток и спросила:       — Неужели хотя бы вот такую себе найти не можешь, а? Витька?       — Мам, — вырвалось у меня.       — Мам. Мам. Тебе ж не надо этого.       — Ну, мам.       — Тебе ж другого надо. — и посмотрела на меня, нахмурив брови, немножко даже лицом скривилась. — Мужик хоть у неё хороший, что ли?       — Мам, — сказал я и звонко брякнул железной ложкой. — Я щас спать пойду.       — Спать пойду, — ворчала она. — Сиди, смотри, я тебя гоню, что ли? Спать он пойдёт.       Я посидел молча немножко, ногой подрыгал, на маму покосился с хитрой улыбкой и негромко заговорил:       — Ну, вот этот вот. Другой, который с бородкой. Он получше уже, да.       Она на меня замахнулась тем же полотенцем, которым за столом меня отлупила, и проворчала:       — Как врежу щас только!       Я над ней посмеялся и в сторонку дёрнулся, чтоб полотенцем не смогла меня достать.       — Шучу, шучу, — сказал я сквозь смех. — Все страшные. Под стать этой колхознице.       — Селушка она. Селушка. У нас вон, выйди на улицу, полно таких шастают. Всем теперь в Москву, что ли, ехать? Приехала она. Дома пускай за курями бегает.       Сижу с ней, вроде смотрю сериал, полчаса ведь уже прошло, а ничего не соображаю совсем. Кто куда идёт, зачем, что говорит, для чего? Только и делал, что на собственные мысли отвлекался и по странному смаковал момент, пока с ней рядышком сидел на старом и пыльном кресле в полумраке нашего телевизора.        — Витька, — сказала мама и глянула на меня. — Ко мне начальница отдела на той неделе должна в гости приехать. Придёшь уж после школы, посидишь, что ли? В форме ей покажешься?       — Так она меня уже видела. В девятом классе. Разве нет?       — Это другая. Новая там какая-то. Хорошая такая, говорят. Может, с путёвкой ещё поможет, фиг его знает. Придёшь уж пораньше, посидишь? Убудет у тебя, что ли?       — Приду, — сказал я и в подтверждение своим словам искренне ей улыбнулся и кивнул.       — Без своих выступлений только давай. Медали там все свои покажи, кубки, чего там у тебя ещё есть? Понял меня?       — Понял.       И опять замолчала, довольная сидела, чаем хлюпала и хрустела печеньями.       — Любишь ты мной похвастаться, да? — я хитро спросил её.       — Чего ещё?       — Похвастаться, говорю, мной любишь.       — Сиди ещё знай. Болтает тут. Хвастаться. Было бы чем.       А сериал всё шёл и шёл и не заканчивался даже, мутной тягомотной речкой струился прям по мозгам. Больно так было и неприятно, будто солярку в башке разлили. Я сидел на кресле, подперев щёку рукой, на миг глаза закрывал, резко дёргался и громко вздыхал. Раз пять так, наверно, чуть не уснул. А мама, смотрю, всё сидит, печеньями трескает, и ни в одном глазу даже.       Я встал с кресла и потянулся, старая тельняшка аж до пупка задралась. К маме подошёл, на пол сел и голову ей на колени положил. Шаль у неё на коленках была такая мягкая, тёплая, пушистая, и не кололась совсем. Духами её любимыми пахла, совсем чуть-чуть, прямо на кончике носа.       — Мам? — жалобно протянул я и посмотрел на неё снизу вверх.       — Чего? — бросила она.       — Спать я хочу, чего. Сама не хочешь?       Она посмеялась:       — А мне-то что? Я не устала. Ты в школе-то носишься целыми днями с пулемётами своими, не я. Иди спи ради бога.       Я поднялся на ноги, по руке её тихонько погладил и зашагал в сторону двери.       В дверном косяке застыл, глянул на маму и сказал ей, громко зевая:       — Расскажешь завтра, что там было? Чтоб я на второй серии у тебя каждую минуту не спрашивал.       Она брезгливо махнула в сторону телевизора и проворчала:       — Да не буду я дальше смотреть. Мутотень эту ещё. Этого она любит, того она не любит, третьего, оказывается, тоже любит. Пиздорвань какая-то.       Я вернулся в кромешную тьму своей комнаты и заперся изнутри. Свет даже не стал включать, чтобы сон не спугнуть. Даже не раздевался, так в постель прямо плюхнулся, в трико и в тельняшке. А за окном метель скреблась по стеклу сухими снежинками, собаки разлаялись где-то вдали, ветер свистел в щёлках в окне. И луна где-то высоко-высоко в ноябрьском холодном небе зависла бледной лампочкой.       Только она в ту ночь мои сны освещала.                     

***

      Вид за окном замедлился. Совсем тихо перрон поплыл и вдруг полностью замер. Поезд шумно фыркнул и густым паром окатил прохожих с чемоданами на колёсиках.       — Уважаемые пассажиры, — захрипели на весь вокзал громкоговорители. — Скорый поезд «Саратов — Верхнекамск» прибыл на первый путь. Нумерация вагонов с головы состава.       На улице так ярко, как будто и не ночь, как будто день. Как будто рядышком где-то футбольное поле с ослепительными софитами. Белым солнцем будто зависли над вокзалом и разбивали тугой мрак летний ночи.       Нога сама как-то нервно задёргалась и застучала носом поцарапанных берцев по железному полу возле двери с иллюминатором. Стою, зажав кончик нижней губы меж зубами, а сам взглядом бегаю по перрону, лицо знакомое высматриваю. Никого не знаю, одни рожи чужие да безликие, спешат, мельтешат, куда-то несутся и хрустят колёсами чемоданов по сухому асфальту.       — Молодой человек, стоянка долгая, куда торопимся? — проводница сказала мне.       Я отошёл в сторонку, она подбежала к иллюминатору, ручкой громко затрещала и дверь распахнула с холодным металлическим скрипом. На улице уже не так жарко, совсем не как в Саратове. Летняя прохлада нежно прямо в нос меня чмокнула, когда дверь открылась. Я поправил на плече потрёпанную спортивную сумку и на перрон спрыгнул.       Туго завязанными берцами будто землю родную поцеловал.       Мир вокруг весь куда-то тихонько поплыл, долго ещё буду от двухсуточной болтанки отходить и привыкать к спокойной твёрдой поверхности. Я поправил фуражку на голове и огляделся. Стоял, зажатый между двумя зелёными тушами старых поездов на обгрызенном перроне, и терялся в бесконечном потоке галдящих людей.       Я глянул в сторону надземного перехода и на миг ослепился ярким огнём высокого вокзального софита. Он холодным солнцем светил и не давал станции совсем во тьме утонуть. А сзади в тёмно-синем спящем небе ленивыми белыми клубами проплывали облака пара из двух здоровенных труб химсорбентного завода. Медленно и спокойно плыли, никуда не торопились, растворялись в ночной тиши и всё так же наш город травили невесомым ядом.       Как раньше. Как будто и года этого не прошло.       По спине вдруг мурашки непонятные пробежали, тяжесть чьего-то взгляда всем телом почувствовалась. Я обернулся и вмиг потерялся в пёстрой толпе пассажиров.       Тёмка.       Там вон стоял, у деревянной скамейки с отломленной спинкой, рядом с бетонной мусоркой, наспех выкрашенной белой краской. Прямо под тусклым жёлтым фонарём, в его бархатном приятном сиянии утопал. В джинсовой куртейке стоял, с красно-жёлтым букетом цветов. Большущий букет, пышный, от самого брюха и до головы весь вид на самого Тёмку мне закрывал.       Заяц мой.       Стоит далеко, на меня смотрит, а я отсюда уже вижу, как у него глаза погибающими снежинками сверкают и переливаются родным теплом. Тёмка взглядом со мной словился и ещё сильнее заулыбался, ярче вокзальных софитов будто бы засиял. С места боялся двинуться, меня, наверное, ждал, пока первый к нему подойду.       Ноги как будто не к нему зашагали, а изо всех сил вырывали меня из мучительного ожидания. Выдёргивали из пучины мыслей и переживаний о том самом миге, который настал. Который вот, прямо сейчас происходит. Сладкий миг и долгожданный. Летней прохладой пахнет, огнями ночного вокзала пылает и шелестит на ветру его пушистыми кудряшками.       — Привет, — Тёмка сказал негромко.       И слово его затерялось в громком шмыганье носа и в стуке колёс уходящего поезда. Одно слово всего лишь сказал, а целый пожар мурашек разжёг на моей спине под кителем потным.       — Привет, — я ответил ему и заулыбался тупорылой идиотиной во все зубы.       Так глупо заулыбался и бессмысленно, аж стыдно стало. Плечо само будто дёрнулось и сумку тяжёлую скинуло на разбитый асфальт. Всего Тёмку в объятиях утопил, камуфляжными тёмно-зелёными руками его крепко прижал, жгучим родным теплом в самое сердце ошпарился и почувствовал горячее дыхание его смятого носика где-то у самой груди.       — Держись только, ладно? — я шепнул ему на ухо и по спине легонечко потрепал.       — Стараюсь, — он произнёс еле слышно и ещё сильнее весь задрожал.       — Ты куда убежал-то? Я же тебе сказал, что семнадцатый вагон.       — Я голову поезда с хвостом перепутал, — Тёмка ответил и ещё крепче меня обнял, ещё сильней задрожал и смех дурацкий во мне разжёг своей невнимательностью.       Я выпустил его из объятий, он назад шажок сделал, шмыгнул громко и моську вытер рукавом джинсовой куртки. На меня смотрел, вздёрнув брови, будто нарочно показывал, что не плачет, что держать себя в руках старается изо всех сил.       — Это что за цветы такие? — спросил я.       Он зашуршал громко переливающейся прозрачной плёнкой и ответил:       — Герберы. Дед сказал, мужские цветы. Сказал, можно на дембель дарить.       Тёмка трясущимися руками протянул мне красно-жёлтый пышный букет, испуганным взглядом в меня вцепился и терпеливо ждал моего ответа или хотя бы улыбки.       — Спасибо, — тихо сказал я и почувствовал, как нос немножко защекотало от цветочной пыльцы.       Он покосился на мою сумку, схватил её за истрёпанный ремешок и сказал:       — Давай мне, за весь год натаскался, наверно.       — Тём, — тихо произнёс я, и он замер. — Пошли давай.       — Домой поедем?       Поезд справа от меня громко расфыркался вонючим густым паром, звонко пропищал на весь вокзал и застучал колёсами по чёрным блестящим рельсам.       — Да. Домой, — ответил я и поправил сумку на уставшем плече. — Куда-то ещё собрался?       — Нет, — Тёмка заулыбался, замолчал ненадолго, и вдруг уточнил: — К нам ведь домой поедем?       — Да. К нам.       Сели с ним в такси к мужику в клетчатой кепке, что дежурил возле вокзала, и молча поехали по ночному Верхнекамску.       Столько наездился за всю жизнь по родным облезлым улицам, а всё равно глазами в окно вцепился, как мальчишка в парке аттракционов. Взглядом каждый серый столбик с обгрызенными объявлениями провожал, каждый ларёк с шаурмой, каждую остановку без крыши и ржавые металлические туши гаражей с автосервисами. Вывесками родными в окне запестрило на фоне тёмно-синего летнего неба — «развал-схождение», «шиномонтаж», «автозапчасти».       — Какие войска? — спросил водитель, пока мы стояли на светофоре, и на меня в зеркало покосился.       — Артиллерия, — тихо ответил я, а сам на Тёмку посмотрел.       Сидел рядом, руки на коленках аккуратно сложил и на меня смотрел, улыбаясь. От гордости как будто сиял, или мне так показалось, или, может, просто устал и спать хотел лечь поскорее.       — Молоток, молоток, — водитель ответил и газанул в сторону авторынка. — С дембелем тебя тогда.       — Спасибо, — сказал я.       А сам опять к окошку прилип, когда торговый центр «Восторг» проезжали. Всё так же стоял посреди гигантской парковки, вывесками круглосуточными сверкал и будто зазывал бездумно поскитаться в лабиринтах своих магазинов. Как в детстве, когда с мамой за школьной формой мне ходили и ручки с тетрадками и пеналами мне искали.       Тёмка едва заметно коснулся холодной рукой моей зелёной штанины и тихо спросил:       — Голодный?       — Мгм. Очень.       Он на меня посмотрел и заулыбался, ничего мне не сказал. Еды, наверно, какой-нибудь наготовил. Мой поварёнок ушастый.       Помятая девятка остановилась во дворике, окружённом бежевыми хрущёвками с ржавыми крышами. Водитель прямо у палисадника затормозил, чуть в деревянный забор не впечатался разбитой фарой.       — Спасибо, — сказал Тёмка, деньги водителю передал и дверью хлопнул на весь двор.       Мужик из окошка высунулся, помахал мне и сказал:       — Давай, удачи, ладно? Гуляй, развлекайся, нагоняй, чего упустил. Понял меня?       И засмеялся, подмигнул мне и зубом золотым сверкнул. Рулём закрутил, машина его затрещала громко-громко на весь двор и исчезла в клубах вонючих выхлопов где-то между ржавыми гаражами с белыми уродливыми рисунками.       — Здесь, да? — я спросил Тёмку и заулыбался, сумку поправил на плече и снял фуражку.       — Да. Нравится?       — Дома тебе скажу. Показывай, куда там идти?       Тихо во дворе и спокойно, совсем никого не видать. И собаки вдали не лают, и дорога за домами не шелестит, всё уснуло как будто. Черёмуха в палисаднике стояла поломанная и унылая, а нос ласкал приятный запах поздней сирени. Вдоль подъездов шины вкопаны вокруг всего дома, будто забором выстроились чёрные пыльные грядки. На пустыре возле скрипучей берёзы ржавый скелет старой железной качели рос прямо из-под земли, пыльным ковром шелестел на холодной туше, а рядом пластмассовая выбивалка валялась. И нет никого вокруг, забыл кто-то, наверно.       — Курить будешь? — он спросил меня осторожно. — Или сразу в дом?       — Пошли давай, — сказал я и зашагал в сторону подъезда с железной дверью без домофона.       На четвёртый этаж мы с ним поднялись, ногами громко зашаркали по ступенькам в зелёных облупленных стенах. Мимо дверей всяких разных с ним проходили, мимо облезлых и деревянных, массивных железных и старых советских, с кожаной обивкой и проволочным плетением в виде ромбиков. Сто лет назад такие видел, когда ещё с мамой бабушку Любу навещали на Тридцать Пятом квартале.       — Здесь? — спросил я и кивнул на железную дверь в мелких гладких пупырышках.       — Здесь, — Тёмка ответил и зазвенел ключами на весь подъезд.       Дверь передо мной открыл в чернющий коридор и замер, меня приглашал внутрь без всяких слов.       — А, погоди, — сообразил Тёмка, юркнул в квартиру и щёлкнул выключателем.       Я закрыл дверь и вдохнул носом приятный аромат старых вещей. Совсем не противный, едва уловимый, как будто всю жизнь такой знакомый и сладкий даже немножко.       — Тём, у меня там термос пролился на дне, можешь сумку в ванну занес…       Договорить мне даже не дал. Как бешеный на меня набросился, руками дрожащими повис крепко на шее и бросился целоваться. Всю грудь мне расцеловал в прокуренной тельняшке под кителем, морду мне всю расщекотал пушистыми кудряшками.       — Так. Так, — повторил я и заулыбался. — Всё, всё. Тут я, тут. Чего ты прям?       Он намертво в меня вцепился, лицо моё зажал в холодных ладошках и прямо в губы поцеловал. Крепко меня держал и хватку не ослаблял совсем, тяжело и неровно весь задышал и потешно зажмурился. Всю дорогу, наверно, этого ждал, в такси только об этом и думал. На вокзале ведь так не обнимешься с ним и не поцелуешься, на улице тоже.       — Так сильно ждал, что ли? — я спросил его и засмеялся, рот весь слюнявый протёр рукавом.       — В жизни так сильно не ждал, — Тёмка ответил мне и опять бросился обниматься.       Всем телом прижался к тугому ремню с позолоченной пряжкой, руками своими меня обхватил и не выпускал.       Я погладил его по спине в джинсовой летней куртейке, в макушку его поцеловал и тихо прошептал ему:       — Я тоже скучал, Тём. Ты не плачь только, ладно?       — Не буду, — он произнёс еле слышно, а сам шмыгнул, будто специально.       — Ну чего ты, а? — и опять его по спине похлопал. — Заяц?       — Ничего.       Он от меня отлип, сумку мою в комнату потащил и спросил:       — Кушать будешь?       — Буду. Давай хвастайся, чего там наготовил?