реквием.

Н е м о р г а й. Хэйдзо чихает - котенком, коих ни разу не видел, но старшие говорят, что очень похожим удался он: что милой мордочкой с изумрудными светящимися глазами, что мурлыкающим говором, сладким и топленым, что маленькие ангелята (они тоже слеплены совсем недавно, крылышки еще не до конца покровом блестящим из мягких перышек покрылись и в межреберье не горит теплый огонек) вьются вокруг него и щебечут птенчиками. И не против ведь - машет ладонью и скользит голыми стопами по небесной дорожке, собирает меж пальцев ворсистые облака и пускает по воздуху - говорят, как одуванчики земные скитальцы раздувают по утренней прохладе. Изредка это заставляет задуматься, точно ли Хэйдзо ангелом уродился, а не человеческим ребенком просто с открытой душой, лучезарной улыбкой и блеском самых близких звезд - не только из теории расстояния, что их можно собирать в ладошки и с искренним изумлением разглядывать на фоне молочной блестящей кожи. Он сам из звезд соткан. Но есть звезды, которые достать проблематично - даже если те находятся еще ближе, чем те, которые он из скуки по вечерам собирает и разбрасывает в еще более хаотичном порядке: некоторые все равно роняет с темного покрывала и устраивает целое шоу людям, снующим внизу. Он сидит, как самая великолепная и выточенная картина, над которой кропотливо и тщательно, со всей нежностью и любовью работали в несколько рук - дедушка начинал в порыве неясного божественного поцелуя в темечко, отец продолжал, получая лишь святое прикосновение ко лбу, а сын - мальчишка, чьи руки грубы, как наждачка, и тяжелы, как гнусный тесак, - заканчивает, делая картину жестче, реалистичнее и мрачнее. Шрамом на месте левого крыла - мальчишка совсем не искусен и вместо кисти прошелся шпателем по нежным линиям позвоночника и гладкой - наверняка холодной, стальной - коже спины. Слепотой вместо правого ранее багряного глаза - сын не глуп и не слеп сам, но искусство в нем заложено не было, белила и перламутрово-алая краска оказались в непростительной близости друг с другом. Лезущими перьями из белоснежного крыла – не винить ребенка в его ошибках, ведь человек на них учиться, дышит ими и ощущает их своим продолжением, как руки или ноги; произведению искусства достался болезненный вид, выпирающая линия позвонков и резкость, угловатость мимики. И правда, не винить же ребенка. и л и в с е ж е . . . Винить лишь в том, что свет – для ангела привычный теплый, согревающий, томящий в себе надежду и любовь в несоизмеримых количествах; губкой впитывающий ласку, заботу и счастье – сгустился в чужом межреберье, стал неправильным, гибельным и кромешным, таким только детей пугать в деревне и сочинять страшные истории. Синий. Темный. Мрачный. Мертвенный. Тепла в нем мало – с о в с е м н е т. Хотя и имя у этой фигуры не отобрали, – вырвали крыло и растерзали спину плетью хлестко, разрывая ранее блестящую и нежную кожу – окрестили изгоем и оставили – бросили считай. Даже ангелы не святые. – Кадзу! – поворот головы, с отчетливым хрустом в шейных позвонках, будто тот – бывший уже ангел, исполосанный и испуганный – деревенеет, человеком становится и полностью топит свой свет. Кадзуха лишь улыбается так, - Хэйдзо спотыкается о собственные ноги и еле удерживает равновесие в хрупком теле - что слов подобрать невозможно именно тех, которые смеют подойти и встать как настоящие. Она вымученная, тяжелая и фальшивая; страхом сковывает и неисполненными обещаниями мучит, держит покрепче, пока не задушит проворной змеей - точно коброй или питоном, он точно не помнит, какая тварь множество веков назад испортило все сущее и вездесущее. Улыбка в и н о в а т а я. Будто любое произнесенное им слово станет последним, отчаянным и на выдохе – умирают лишь тогда, когда с губ отравленных и бледных срывает последний кислород, скопленный на всякий случай в лёгких, запасом в альвеолах. Но слова его всегда пробирали до дрожи, мягко касались самых дальних задворок души, щекоча безмятежно и радушно, прижимая словно дитя к груди, который в любую секунду вскочит и убежит. Его слова – спасение и погибель, зависимость и отчаяние, надежда и холодный расчет. – Тебе не стоит тут гулять. – Я к тебе. – Я про тоже и говорю, – шёпот его эквивалентен немыслимой мольбе, невозможной обиде и наэлектризованной печалью. Хэйдзо оглядывается и подходит ближе, присаживаясь рядом, подбирая под себя ноги и складывая крылья – у него их два, горделивое зрелище, убогое в своей тщедушности, когда взгляд лижет рваный, грубый шрам на чужой л е в о й лопатке и горстку перьев около сидящего силуэта. Но Кадзуха никак на это не реагирует – не супится, не грызется и не пытается отогнать от себя, просто утыкается лицом в острые, побитые и в синяках коленки, грязные и кровоточащие. У ангелов не бывает человеческих пороков, потребностей и отметин настолько реальных, что Хэйдзо режет нос металлический запах и слезятся глаза от этого зрелища. Кровь он видел единожды. И это е д и н о ж д ы – алые ссадины, обрывки кожи и лоскуты мяса, с виднеющейся костью лопатки от вывернутого наружу крыла, болтающегося на одних сухожилиях. И больше нет сомнений в том, что… Кадзуха ч е л о в е к о м становится. Ангел с одним крылом долго не проживет, поэтому душу его готовят заранее к тому, чтобы скинуть вниз, позволить родиться заново – найти себя. – Хэйдзо, мы должны любить всех? – бубнит в разбитые коленки и ежится от холода, расчесывая открытое плечо до заметных со стороны Хэйдзо белых полос, лёгкого раздражения из-за скопившейся под кожей – бледной и не блестящей – крови. Ангелы не ощущают ни холода, ни тепла - они не хладнокровные, не теплокровные. Но Кадзуха дрожит, как маленькая зверушка, кою отрывают от обычной среды, растерзали где-то в овраге и выбросили под рассохшуюся за время ель - догнивать, разлагаться и привлекать падальщиков. Хэйдзо знает, что над однокрылым ангелом смеются демоны - мерзко хихикают, тычут пальцем и посылают весточки на пропитанном смрадом и грязью пергаменте; зазывают, заранее предрешают, куда его распределят уже в качестве смертной, греховной от и до (до и от тоже) души. Но не пропадает даже так вся утонченность хрупкой, нежной и аккуратной натуры - он никогда не забудет, как смел вопреки всему чрезмерно трепетно целовать между л о п а т о к, где красовались ранее пушистые к р ы л ь я; и сжимать исступленно и чувственно скрытые под белой-белой рясой бока, пока там еще не было синяков, кровоподтеков и резных полос, напоминанием служащих за то, что взял это все на себя. Он якобы заставлял целовать, обнимать и шептать какую-то неразбериху в заостренные ушки, въедливой мыслью заползая под кожу и там развиваться паразитом, который ангелы пропагандируют, которому ангелы учат любую живую душу - л ю б о в ь имя этой раковой опухоли в святом организме. Он будто бы подтрунивал на грех молодого, еще пернатого и хохлатого ангелочка - который, как котенок, по словам старших, оттого и мудрых и тщеславных, властолюбивых и контролирующих. Он прикрывал собой, не давал прикоснуться грубым - хотя Хэйдзо считал, что у напыщенных опытом старших они мягкие - ладоням к нему, утащить на разбирательства; прятал за спиной, скрывая к р ы л ь я м и от ядовитых - но ведь ангелы чистые, невинные и мягкие существа, пропитанные тем, что в груди свербило у него самого, когда Кадзуха смеялся переливом перламутра и касался подушечками пальцев двух родинок-близняшек - взглядов, шипя и едва не рыча, выкрикивая раскатами грома и блеском молний, что о н виноват, что пусть наказывают е г о. Наказали. Не пощадили. Хэйдзо увидел только результат этой кармы - точно не небесной, это ведь слишком жестоко, когда тот, кого он так трепетно жал к себе и любил, не может подняться на ноги, приподымаясь с усилиями на локтях и со звонким вскриком и хлопком - это был удар влажного тела об собственную кровь - валился обратно. Но он не плакал - лишь хрипел и выл, пытаясь скрыться от зорких глаз, заостренных клыков и мерзких перешептываний тембров голосов на разный лад. Детей не прятали - детям показывали, причитали и говорили о любви, как о пороке и как о грехе. - Я…не могу ответить, прости, - а Кадзухе извинения не нужны, потому что он таить обиду и прятать зловонность намерений за масками не умеет и не смеет, потому что дал обет, дал обещание не только пред сиянием великим, который и когда-то дал ему два крыла и искристый нимб - того больше нет, он потух спустя пару дней, как крыло оказалось отдельно от тела, и еще через время рассыпался пеплом черным, обожженным на белоснежные волосы. Он обещал е м у. И он сдержит слово, даже если вновь нарвется на невиданных, яростных зверей - Хэйдзо все еще не верит своим глазам и своим ушам, что ангелы оказались таковыми, что в них тоже живет, роится и растет противная, мерзкая жилка наживы и злобы. Кадзуха улыбается и смеется тихо, пряча грустный взгляд - как острая игра, как лезвие ножа и как наточенные копья - и наблюдая, как очередное перо падает вниз, расстворяясь черным пеплом - все таким же обожженым, будто проклятым. Хэйдзо хмурится и сжимает ладони в кулаки, стискивая зубы и звеня собственным нимбом - он рассыпает золотой блеск на волосах и переливом колокольчиков играет у него на нервах. Он не хочет думать о том, что в один из день, когда вернется сюда, то знакомого силуэта тут больше не будет, что тот пропадет, что тот окажется где-то в любом конце земного шара в теле хрупкого младенца, кричащего в первую секунду своей человеческой жизни, забыв о том, что когда-то был ангелом. Что останется на этом плоском камне лишь горстка пепла - черного, обожженного и ощутимого на пальцах, как пыль потухших звезд в багряных глазах и мягкость - с твердостью напополам - л ю б и м о г о тела. Хэйдзо вытирает глаза ладошками и шмыгает носом - по-детски, наивно и глупо рыдать, хотя ведь не ему пришлось все это пережить, ощутить и стать лишь тенью бродящей среди благословленных деревьев и кустарников. - Ну ты чего? - слезы, быстро стекающие по блестящим от ангельской пыли щекам, мгновенно превращаются в маленькие жемчужины - телом то благословлены, очищены и святы в любом движении, во вдохе и выдохе и в словах, сорванных с губ; душою не всегда выходит продержаться, не осыпаться пеплом тем самым и не потрескаться вдоль умиротворенного лица. Кадзуха аккуратно подсаживается ближе, берет - едва касаясь пальцами, боясь передать собственное проклятие и наложенную на плечи карму - за крыло п р а в о е, слегка поглаживая чужие сияющие перышки, перебирая слабо и улыбаясь тепло и блаженно. Хэйдзо всхлипывает громче и выпрямляет облюбованное крыло и накрывает им парня, который сразу мягко прижимается. Точно также, как тогда он закрыл е г о. Как тогда, когда Хэйдзо не смог от буравящего страха и слова сказать - лишь цеплялся слабо за белое одеяние и тянул слабо на себя, чтобы утащить подальше. Кадзуха кладет ладонь - и правда холодную, ледяную и морозящую похуже колючих завываний снежных буранов в темных облаках - поверх его, сжимая слабо, какими силами только способен, тонкие пальцы. д е р е в е н е е т. - Не плачь - не нужно. Ну же, посмотри на меня, - Хэйдзо с усилием поворачивает голову и позволяет свободной ладони вытирать мокрые дорожки - жемчугом проложенные - пальцами и мягко втирать их в кожу. Его поцелуй - как резкий залп картечью, как шум стягивающихся в торнадо облаков и как смертельный вальс звезд на грани своего взрыва, который разнесет их по разным уголкам необъятной галактики. - Я побуду тут еще столько, сколько смогу. Обещаю. Обещание ведь держит. Словами не разбрасывается. Даже тогда, когда Хэйдзо видит, как мелкая трещинка бежит вдоль чужой лебединой шеи, разрушая ангельскую оболочку - заливается вновь слезами. н е т. п о ж а л у й с т а.

***

Ступает тяжелыми, деревянными шагами - более скользить стопами по мягким облакам ни желания, ни сил нет - и вглядывается вперед, замечая все тот же тихий, невзрачный силуэт на плоском камне. Крыло п р а в о е почти полностью облезло, оставляя лишь каркас и мелкие косточки, которые звоном противным отдаются в пустой голове. Хэйдзо улыбается слабо и отряхивает пепел черный с темных волос; едва сдерживает себя от жалких - но счастливых, искренних - рыданий. - Знаешь, мы не должны любить всех, - говорить громко и звонко как раньше более не получается, поэтому остается хрипеть и сипеть надорванным от криков сухих горлом; да и дышать тяжеловато, когда зияющая рана на правой лопатке жжет и кровоточит. Кровь он теперь видел лишь дважды - у Кадзухи на спине вовремя (не)божественного наказания и (не)святой кармы небесной - ни один из Архонтов не присутствовал на этом злодеянии и истязании фарфорового ангела, не давал согласия на самосуд каким-то мелким, старым, грязным змеям в блестящих одеяниях и со звенящим колокольчиками нимбом; второй раз, когда собравшись с силами и с духом, схватился за острие ножа - порезал мелко руку, крови не было, была легкого перламутра золотистая жидкость, а рана мгновенно затянулась - и вогнал его через пару промедлений себе в район правой лопатки, глуша крики и вопли - он тоже не плакал - оборванным от рясы белоснежным искристым рукавом. Тогда он впервые почувствовал кровь, льющуюся по спине и хлюпающую под стопами, которая была алая и слышался металлический запах, остающийся привкусом на языке и отзвуком капель в пустой голове. И кровь была его с о б с т в е н н а я. Кадзуха едва не подрывается с места, слыша знакомый голос с надорванными в крике голосовыми связками - подумал явно, что упустил момент, когда его возлюбленного схватили за основание крыльев и утащили на тот самый страшный суд; что почему-то не услышал ни воплей, ни криков толпы и ни чтения молитв от старших, который хотят как лучше, а делают как хуже. Трещины расходятся шире и больше, опадая будто штукатуркой от тела, расслаиваясь и обнажая абсолютное ничто - пустоту звездного пространства, легкий звезды блеск и холодный синий свет в межреберье - у Хэйдзо теперь точно такой же. Ведь Кадзуха полностью теряет тело, распыляя себя пылью, пока не останется одна душа, которая падающей звездой окажется на земле. Он неверяще качает головой и падает синюшными коленками на пушистое облако. Хэйдзо улыбается и делает еще пару шагов - ужасно тяжело и невероятно легко одновременно, игра на контрастах и музыка в диссонанс. - Мне хватит любить лишь тебя, - Кадзуха шмыгает носом и смеется звонко, надрывно и облегченно. Хэйдзо садится перед ним и утягивает к себе в объятия, трется щекой о нечто звездное, открывающееся из облезшего от оболочки лживой плеча. Он уйдет за Кадзухой вниз, переступит чертог небес и окажется ч е л о в е к о м, безгранично беззащитным малышом с наивными большими глазами - надеется, что внешность эта останется при нем. Да, он забудет Кадзуху, напрочь сотрет из памяти и улыбки его, и поцелуи томящие внутри ожидание встреч и любви ощущение, и смех перезвон и шум прибоя, и мягкость голоса шелестящего и ложащегося на уши сладким тягучим медом. Но небеса, Архонты и, черт ее возьми, Селестия не могут закрыть на это глаза - можно ведь дать шанс встретиться им уже там: двум людям с ограниченным временем, с разбитыми коленками и локтями и с часовым механизмом вместо сердца. Он отдал добровольно свое п р а в о е крыло на это - отказался от ангельской сущности, треща по швам и осыпаясь пеплом, чтобы иметь надежду, что они встретятся где-нибудь в самом неожиданном месте уже людьми. Кадзуху за любовь и за ласку к себе подобному лишили насильно л е в о г о крыла - отрубили тесаком связывающую его нить с ангелами, разорвали кожу - тоже ангельская суть - в клочья плетью и ветками с шипами - и бросили в собственной крови на потеху, как нравоучение и как пример, что будет, если полюбить. Кадзуха крепко обнимает его дрожащими ладошками и прикрывает обугленным, костлявым и с редкими перьями л е в ы м крылом Хэйдзо со стороны его слабой п р а в о й зоны; Хэйдзо повторяет за ним и прижимает ближе слишком холодное и рассыпающееся нечто в ладонях, закрывая и пряча еще более-менее целым п р а в ы м крылом л е в ы й бок с затянувшимся на лопатке шрамом. Они встретятся. Это не реквием - это лишь начало.