Искупление для Змея

Натаниэль ругается от души на русском, что с его исконно-парижским акцентом звучит даже мило. Звучало бы, не сопровождайся каждый звук стежком кривой хирургической иглы, сшивающей его плоть по кусочкам, ровным чешуйчатым узором. Ругается, но тихо, про себя, не мешая делу. Даже чёлку рыжую убрал, что бывает лишь когда серьёзен по-настоящему, открывая цепкие бирюзовые глазища. Иван любуется искренне им, смотря в ответ - вот везёт ему на рыжих! Половину крыла Солнце словно спьяну расцеловывало. Капли мерно падают на кожу, забирая с собою боль. Натаниэль плачет, исходит слезами, тает, как свеча. Заостряются черты миловидного, почти лишенного влияния пола лица, светлеет кожа, пока на Бриллинга не начинает смотреть слепой в своей бессильной ярости череп. Череп клацает, перекусывая сверкающую в неоновой темноте нить-паутинку. Натаниэль качает седой головой, костяной остов крыльев за его спиной укоризненно стучит чечёточным перебором. Лоб морозит поцелуй, впечатывающийся в кости гневным алым оттиском. - Спи. И Иван покорно засыпает.

***

Эраст очнулся от грохота - от волны хлопков, ставшей несдержимым валом, которому волей-неволей пришлось присоединиться, очумело разглядывая две знакомые фигуры на сцене. Проходит всего одно моргание для обычных людей - минут пять, не больше, когда те подходят к нему, все ещё сидящему на шатком стуле в опустевшем зале. - Четвертый день уже так. - вздыхает Грушин, взмахивая рукой. - И вот что поделать не знаю, право. Не подскажете, Фёдор Иванович? - М-да... - разглядев собеседника, Эраст попытался встать, поприветствовать, но тот веско положил ладонь на его плечо, усаживая обратно. Прокопенко вздохнул, качая головой. - Игорёк вот таким же, подмороженным, после смерти отца был, только пару лет назад оттаивать начал. Но Бриллинг же жив? Значит, шанс есть у.. - Бриллинг жив? - хрипло, впервые за несколько дней открыв рот, всё же вскочил Эраст. Голова тут же закружилась, повело влево, и когда в следующий раз он открыл глаза, его поддерживали с двух сторон. Прокопыч покачал пальцем перед носом. - Тише, тише, не балуй... - сказал он мягко, помогая вместе с Ксаверием Феофилактовичем усаживая его обратно. Стыд обжёг щёки, подпуская кровь к мозгу. Бриллинг жив? Он, конечно, слышал песню Амалии, но сначала воспринял её чуть ли не как жестокую насмешку и посмертную исповедь - они же так и не поговорили, хотя Иван отвечал на любой вопрос, что Эраст ему задавал, откладывая в сторону пистолет. - Он что, не знал? - Скорее всего. Впрочем, оно и неудивительно: Бриллинга чуть ли не на труповозке увезли, только потом разобрались... - выдохнул Грушин и повернулся - сидящий на стуле Фандорин дергал его за рукав, смотря с мольбой. - Пожалуйста, Ксаверий! Отвезите меня к нему! Я... я должен... - Эраст снова закашлялся, чувствуя, как сводит горло в спазме. Мужчины снова переглядываются и Грушин снова выдыхает, кивая. Эраст едва сдерживает себя от того, чтобы ринутся на стоянку бегом.

***

С двумя офицерами столь высоких рангов, к Бриллингу их пустили без долгих уговоров. Заодно Эраст, немного пришедший в себя, наконец-то узнал, на какой церемонии он имел честь быть. Оказалось, на торжественных проводах Грушина на заслуженную пенсию. Фандорин чуть со стыда не сгорел, начав спешно поздравлять и извиняться, но мужчины лишь махнули рукой, нисколько не обиженные - отлично понимали, что ему не до того. Однако, перед тем, как Эраст наконец-то увидел Ивана, произошло ещё несколько значимых встреч. У нужной палаты Фандорин первым делом увидел знакомую, но весьма неожиданную фигуру, и лишь затем получил удар: сначала под дых чужой головой, а затем и в душу, словами: - Ты! Это всё твоя вина! Ненавижу! - Оля! - Зуров, как кутёнка, поднимает девчонку за шкирку, буквально отрывая от Фандорина и встряхивая. - Ты что творишь, а? - Но это же он! Из-за него всё, его вина! - короткие, обгрызенные до мяса ногти разрезали воздух, лишь чудом не коснувшись носа Эраста. - Оля, успокойся! - повысив голос, повторил гусар. - Я обещал твоему брату, что буду с тобой помягче, но я не он, я и под за... - мужчина сам себя оборвал, вернув самообладание и завершил: - Я и подзатыльник дать могу! Охолонься! Девчонка фыркнула, но тут же юркнула ему за спину, прожигая Фандорина взглядом уже оттуда. Ипполит всплеснул руками, медленно их опуская, чтобы взёрошить зелёную макушку. - Ну вот что ты с ней будешь делать, а? - с бессильной нежностью выдохнул он. - Валькирией растёт! Оля что-то гневно буркнула под нос, что не валькирией, а Алайсиагой, и Ипполит с Эрастом обменялись тревожно-подозрительными взглядами, по которому Фандорин понял - знает. Зуров знает больше, чем могло показаться с виду. Однако, когда Фандорин с тревогой обернулся на Грушина и Прокопенко, то осознал, то последнее они если и слышали, то не разобрали, а значит, всё в порядке. Дверь в палату внезапно распахнулась, и между ними возникла женщина средних лет, в форме медсестры, низенькая, крепенькая, с улыбчивым добродушным лицом и отчетливым малоросским говором: - Ну шо, судари! Нам тильки кроха осталась, можно заходить, навещать голубу, токмо по одному! Хто первой? - Эразм. Эразм будет первым. - не дав никому и слова сказать, толкнул Фандорина в спину к дверям ближе Ипполит. - Поль! - возмущенно пискнула Оля, но тот посмотрел на неё строго. - Я тебя, пока ты не успокоишься, к нему не пущу, тем более... - гусар обернулся на Эразма, в который раз поражая Фандорина внезапной пронзительностью, даже мудростью взгляда. - Ему нужнее. А мы пока в буфете посидим. - Ксаверий, пожалуй, я тоже от кофийя не откажусь, что скажешь? - подмигнув Эрасту, Прокопыч подхватил коллегу под локоть, уводя Грушина вслед за Зуровым, что-то шёпотом втолковывая другу на ходу. Эразм, оглянувшись на них, перемялся всего секунду, пока не услышал "И шо?", после чего, вытерев влажные ладони на ходу о брюки, проскользнул между медсестрой и косяком, бочком, в палату. Бриллинг был не один: у самой кроватью с капельницей возился медбрат в повязке. И пусть тот был закрыт униформой, Эраст узнал его сразу. Так и не отданный в качестве улики пистолет, только заряженный, чуть ли не сам скользнул в руку, но едва Эраст понял, что держит его, как тут же оружие оказалось в руках медсестры, прижатым к его виску, неувиденным, неуловимым, но знакомым жестом. Эраст сглотнул, выдыхая слышимое лишь раз, то ли имя, то ли звание: - Дума. Про себя он исподволь изумился чужому гению: ведь ничего, ничего в облике существенно не изменилось, перед ним всё та же женщина, те же черты, тот же облик, но перед ним точно другой человек! Совершенно другой! Настолько, что задаёшься вопросом: а человек ли она, или действительно...??? - В-вы, - от напряжения он даже начал заикаться. - Вы собираетесь убить его? Нас? Дума, склонив голову к плечу, секунду спустя покрутила пальцем свободной руки у виска, скорчив при этом столь выразительную гримасу, что Эраст удержался от облегченной улыбки больше вопреки себе. Белоглазый, закончив возиться с капельницей, повернулся к ним, и Эраст понял, что снова ошибся: Белоглазым тот не был, и ныне растерянно хлопал белесыми ресницами розоватых, со светло-светло голубой кромкой, с легкой косинкой, чисто кроличьих глаз. - Соня? - медленно повернув и приподняв ладони выше, спросил он. Фандорин припомнил, что на бейджике Думы, точнее, медсестры, которую та изображала, действительно значилось "тётя Соня". Дума вздохнула, причудливо повела рукой и пальцами по воздуху, и Эраст услышал: -Никто никого убивать не будет. Отбой тревоге. Голосом, обычным, человеческим, назвать это было трудно. Даже у Алёнушки, голосового помощника Портретъ, в механизированных нотках было больше живости и плавности. Хотя, в плане передачи информации и эмоций тот был точно эффективнее. Осознав, что в ближайшие минуты его никто убивать не собирается, Фандорин спросил: - Тогда что вы здесь делаете? Дума пожала плечами. - Я - проведываю Змея. Назиат - отбывает карму. - Карму? - удивился, моргая, Фандорин. Азазели коротко переглянулись, после чего Белоглазый аккуратно, чтобы никого не спровоцировать, опустился на колени, попутно стянув с рук перчатки, обнажая ладони, а именно - свежие, ещё воспалённые, причудливые узоры на них. - Его поступок вышел за рамки дозволенного. Ныне он не Азазель, а джинн, раб своих последствий. - Пояснила Дума. После чего, уже чуть более быстрым тоном, резко танцуя пальцами в воздухе, предложила: - Кстати, хочешь убить его? Лично, ну, или я могу пристрелить... Он не будет против. Слова с делом у неё не расходились, потому что дуло пистолета тут же оказалось направлено в сторону Белоглазого. Тот не дёрнулся, лишь снова моргнул, скашивая зрачки чтобы сфокусировать на оружии взгляд. Но не более. - Что? Нет! - возмутился Эраст. Пусть один раз тот почти его убил, но позволять, чтобы того убили на его глазах... Нет. С него хватит смертей. Одной - хватило. - О. Ну ладно. Передумаешь - обращайся, право у тебя есть. - "сказала" Дума, после чего провернула пистолет на пальце и протянула его, возвращая Фандорину. Эраст покосился на это удивленно, но мгновенно забрал, хоть и понимал, что сразу двум специалистам он не соперник. Фандорин, только-только начавший понимать, что из себя представляют Азазели, снова запутался. То ли он так ничего и не понял, то ли эти двое были слишком чудными сами по себе. - Дума. - послышалось от Белоглазого, продолжавшего быть непривычно смирным, даже кротким. - Он не понимает. Анак, но больше человек. Дума склонила голову к другом плечу, а после кивнула, и, внезапно, улыбнулась. Улыбка была совершенно чужеродной, видимо, искренней, но приятной. - Это ненадолго. Любопытный. Но ты прав - пусть сначала поговорит с другими. Идём. Белоглазый плавно встал, следуя за ней, но парой шагов спустя повернулся к Бриллингу, точнее, к столику возле его койки, и забрал за собой поднос с инструментами. После чего вышел вперёд пропустившей его Думы, которая повторила своё первое прощание с Фандориным, напоминая, что будет следить за ним, и ушла, закрыв дверь. Эраст выдохнул, чувствуя, как от пережитых эмоций его немного шатает, сделал несколько нетвёрдых шагов, добираясь до стула у больничной койки, куда и благополучно осел. Подышал, вспоминая изученную восточную технику для очищения разума, минуту-две. Прикрыл глаза, сосредотачиваясь, и только убедившись, что вернул себе хоть немного сил, ёрзая, повернулся к больному. Иван не выглядел больным. Уставшим, разве что, а потому спящим очень крепким, мёр... морёным сном. Грудная клетка, облаченная в непривычно-светлую, с легким медовым оттенком пижамную рубашку, плавно поднималась при дыхании, хотя сам Бриллинг был почти недвижим. От настоящего спящего его отличали разве что болезненно заострившиеся черты лица, слишком прямая поза и несколько трубок, включая катетер в руке, идущих от его тела к различным приборам. Лишь из боязни нарушить хрупкую систему, поддерживающую чужую жизнь, Эраст не прикоснулся к нему, хотя так хотелось проверить, ощутить, что тот не видение, не сон, а жив, действительно жив, а не чудится, не грезится в очередном кошмаре... Эраст выдохнул, опуская голову, чувствуя, как впервые за эти несколько гнетущих дней его сердцу становится легче. Глаза омыло горячими, но такими счастливыми слезами, одна из которых, не сдержавшись, упала на пол прямо с кончика носа, заставив его задумчиво хмыкнуть, поднимая лицо к мужчине. Улыбка, робкая ещё, несмелая, но с каждой секундой всё сильнее кривищая губы, завладела его лицом. Эраст, как мог, сморгнул слезы, дрожащим голосом произнося: - Здравствуй, Вран.