Искупление для Змея

Эраста начинает трясти так явно, что настороженность во взгляде Грома тут же сменяется испугом, он подскакивает, опрокидывая стул, рывком забегая за спину юнкера, начиная проводить десятки раз отрабатываемый на практикумах приём Геннадия Геймлиха. Когда проклятущая вишня оказывается снова на блюдце, а синева с лица Фандорина спадает, Игорь попросту выдыхает, усаживаясь на корточки, держась руками за край стола несколько секунд, пока они оба не вернуться в себя. Во взгляде Фандорина - стыд тысячи нашкодивших щенков, так, что Грому самому совестно становится: вот и спрашивается, на кой напугал, раз всё и так известно? Но миг - и проступает сквозь виноватое, смущённое нечто стальное и глубинное, нерушимое. Нечто, что отделяет хорошего человека от плохого, что есть только у настоящего, которым можно только стать, хоть это иногда и кажется невозможным. Эраст на секунду опускает веки, прикрывая невозможно, упрямо горящую ледяную синь, но затем вскидывает голову, хрипло и просто отвечая. - Да. Не знаю правда, за что такая честь, но... Эраст знает. Знает, хоть и не помнит всецело, что был Ивану кем-то ближе, чем талантливый новичок, способный докопаться до правды. Кем-то дороже, раз тот даже не сомневался, когда встал выбор, чья жизнь должна оказаться под угрозой. Отчасти, Фандорин за это Врана ненавидит. За то, что решил за них обоих, не дал ему и шанса, времени во всём разобраться. За то, что ценил сильнее собственной жизни, но не настолько, чтобы верить. Хотя, понять его было можно: он сделал ему больно, так больно, возродив самый страшный кошмар - смерть родителей, что Эраст был готов придушить его на месте. Рука стискивает мундир на груди от боли. Вряд ли прошившие тело насквозь колья забора приятнее асфиксии, но... Они оба в этом виноваты. И разбираться нужно вместе. Вот очнётся Вран - и они обязательно обо всём поговорят. Эраст вздыхает, продолжая: - Азазели - не только гении, но и идеалисты. И в Нефелимы ищут себе схожих: всё, что они продумывают и проделывают, обязательно выстраивается так, чтобы жертв было как можно меньше, как и внимания. Даже их отвлекающие манёвры - полностью безвредны, вспомни фонтаны. Гром кивает, вспоминая, а затем хмурится ещё сильнее. - И тот, кто противостоит им, это знает. Он спектакль, собирает паству, свору. Привыкнут к крови - кинутся на любого, на кого Чумной укажет. - И при этом, - заметил Фандорин, - никакой политической подоплёки. Он противостоит не империи, не престолу, хоть и посягает на его право карать. Майор губами дёргает, вздыхает, сдвигая картуз с затылка на лоб. - Берёт что без дела лежит... Ну что поделать, если наш государь - размазня редкостный? Почти двадцать лет на престоле - ни одного смертного приговора! Кажется, после этого замирают они оба. Не от крамолы - от понимания. Гром тянет первым. - Двадцать лет. - Даже чуть больше. - нахмурился Эраст. - Помниться, император чудом не оказался вместе с императрицей в заложниках на "Двух капитанах". А затем... - "Крылья" - подхватил Гром. Фандорин потупился, ощущая смутную скорбь по прошлым императору и императрице, погибшим вместе со старшим братом нынешнего монарха, Георгия и двух сестёр - Марии и Александры. Только их смерть и позволила малодушному, не стремящемуся к трону и не обладающему хоть какими-то талантами Николаю занять престол. А вместе с тем, в душе росло подозрение. Крылья... Ужель мерещется ему и в этом связь, или всё же есть она? Всё-таки, фестиваль до сих пор проходит ежегодно, хотя, поговаривали, после взрыва благодетель напрочь отказался его поддерживать. - Полагаю, во флэхии будут раскрыты и другие смутные проишествия с важными людьми тех лет... - майор, туч мрачнее, медленно поднимается с места, начиная ходить из угла в угол, не в силах удержать себя. Даже к двери подходит, запирая буфет, чтобы им не помешали. - И понятно, почему сейчас: императрица беременна, после рождения наследника у неё будет больше прав, как у матери-императрицы, вмешиваться в дела государства, и управлять монархом и страной через Николая станет сложнее. - Азазели поддерживают Романовых. - кивает Эраст. - Тот же Бриллинг, за своё короткое руководство, раскрыл как минимум три ячейки антимонархистов, настоящих. - в этом он убедился, читая отчёты о деятельности отдела, что он пропустил, будучи в Москве. - И если кто-то нацелился на государей, то... -... сначала он должен этих демонов уничтожить. - остановившись и смотря в стену, завершил за него Гром. На стене, как раз на линии его взгляда, как раз расположился портрет Его Величества, куда более статный и властный на вид, чем был на деле. - Страшные вещи Вы говорите, Эраст Петрович, но... Фандорин и сам поджал губы. Да, страшные, а коль воплотятся - ещё страшнее. Да, домыслы, но... Как Вран и научил, Эраст учился доверять - но только себе и своему чутью. И тому, что на деле, всё может оказаться куда хуже любых домыслов. Разве мог он когда-то помыслить о том, что самый достойный, талантливый и умный человек, его возлюбленный, окажется членом тайного фанатичного сообщества? Разве мог он представить, что из-за этого лично, собственными руками, бросит его сердце на штыки? Уж точно нет. Гром рычит, жмурится, снова садясь рядом и допивая остывший чай, кажется, даже не из своей кружки. - Значит так: Азазели или нет, но если Чумной и дальше будет убивать, мы должны это предотвратить, особенно если последними жертвами должны будут стать Романовы. И если для этого нужно будет действовать совместно с этими чертями.. - он сжал кулак, но проскрипел. - Чёрт же с ними. Людей убивать нельзя, как и нельзя позволять убивать. Даже если они себя сами за людей не считают. Фандорин кивнул, чуть щурясь. - Значит, работаем сообща? - Пока что да, но... Эраст. Игорь заглянул в невозможно-голубые глаза, твёрдо произнося: - Я буду за тобой приглядывать, чтобы ты глупостей не натворил. Фандорин сглотнул, но кивнул. Это... даже успокаивало. Хотя свои самые опасные и большие ошибки он уже совершил.

***

Алексей моргает, заново вчитываясь в отсканированную статью. - Это что же... Получается... Разумовский поджимает губы, спешно сворачивая изображение, и, поигравшись с настройками, убирает его с глаз, но не удаляет, ставя пароль. - Ничего не получается, Зефон, понятно? Не было ничего. Макаров переводит взгляд на обер-кибергера, щурится, но хмыкает, кивая и почёсывая затылок. - Я, вообще-то, понимаю. - миг спустя он вспоминает Пахадрона и мрачнеет. - Даже слишком хорошо. - Вряд ли полностью. - тянет Разумовский, от греха подальше пряча ещё пару документов. - Дело не в... - он осекается, так и не произнося очевидного. - Он и так мечется. Я не хочу влиять на его решение. - а затем добавляет, немного иным тоном. - И на ваше - тоже. - О. - а теперь Лёша точно удивлён и улыбки не скрывает. - Неужели Вы... Разумовский отвлекается от экрана, закатывая глаза. - Алексей, не мне, бывшему хакеру, говорить о морали и нравственности. О свободе слова и воли - да. Я знаю, уже ознакомился с тем, - он кивает на файлы, - что вы делаете и... Сергей жмурится, чувствуя пламя внутри себя. Если с братом они похожи не только внешне и талантами, если они оба, хоть раз в жизни сходились в своём бессилии перед системой... - ... и если бы всё сложилось чуть иначе, и я, а не брат, попал в эстернат, будь я чуть решительнее и смелее... Он выдыхает, признавая больше самому себе. - Это я носил бы крылатое имя. Пламя внутри обжигает взрывом, сладко облизывая осколки рёбер - - зачатки крыльев, которым только предстоит взрасти...

***

- Что.. - Иван утирает пот, что взлетает со лба серебристой пылью, развеиваясь в темноте. - Что это за твари? Рядом истлевают бурым прахом ошмётки существ, которых его богатое, но в иную сторону, фантазия и в жизни, и в смерти придумать не могла. Натаниэль батистовым платом оттерев клинок, вкладывает его в трость, опираясь на неё заново. - Стая. Точнее, ещё стайка - сюда, за грань, им вернуться труднее, вот поэтому их и мало. - Мало?! - возмущается Иван, тянется ближе, нити заставляя звенеть. - Это ты называешь мало?! - Да, мало, ещё и ослаблены. - кивает тот. Череп светится уже слабее, но всё ещё мерцает, хотя Бриллинг и улавливает в поведении, в позе, в жестах слишком резких, то, что брат истощён даже сильнее его, держась на одном упрямстве и лекарской выучке. - Другое дело, почему они так быстро тебя почуяли... Натаниэль начинает обходить его кругом, адуляры то зеленью, то синью, то полночной чернотой бликуют, под тихий говор на креольском - не французский, точно нет, нет назализации и другой порядок слов. Иван замирает, вслушиваясь в редкие комментарии на русском, проскакивающие между фраз хунгана: - Не Юг, точно нет, но сопряжёно... Восток? Да, но не дальний, не ками, но близко, близко, ближе...Русский! Не совсем, но точно! Понятно, что ворона, у графини мы все воронятами вырастаем, не изначально, так сызмальства перьями обрастаем... И не белая, нет, у нас в крыле поровну, Гермаэль, Рамиэль и Пура - светлые, хотя мелкая от боли и начала темнеть... Но быстро, слишком быстро, тебя же здесь, считай, и нет... О! Иван скривился, почувствовав гулкий, точно ему на голову надели кастрюли и от души избили её половником, звон. Он схватился за череп, но его не ощутил - руки наткнулись тёплый, под кожей теплеющий металл, и зрение изменилось: стало стрельчатым, как в шорах, но более острым - под маской-черепом Натаниэля проступили даже его настоящие черты и бирюзовые глаза. - Оу... - повторил брат, отскакивая прыгуче на шаг. Неразличимая раньше глазом двуцветная, двугласая близнецовая дымка напряжённо заметалась быстрее, поддерживая его по эту сторону, не давая соскользнуть уставшему духу в жизнь. Натаниэль поднял руку, указуя на собственную голову, спрашивая: - А это ещё что такое и откуда у тебя? Месяц назад ещё этого не было. Иван, всё это время ощупывающий голову, заворчал: - А я знаю?! И потянул шлем с головы. Предупреждающий крик Натаниэля неразличимо-быстро обернулся писком оглашенного кардиомонитора. Иван моргнул, повертел головой, привыкая к обычному зрению, и, кое-как сфокусировал взгляд на Назиате, почему-то в униформе медбрата, и криво улыбнулся. Хотел сказать, да не смог, из горла только хрип булькающий вырвался. Альбинос моргнул, тут же подходя к тумбочке и забирая с неё стакан с водой, помогая напиться и ворча: - Невовремя ты брат, ой, невовремя... Иван согласно забулькал, различая за его спиной несколько тел на полу. Из огня да в полымя...