Подпустить

      Перед глазами плывёт, всё пространство погружается в белую муть усталости, движения становятся заторможенными или слишком резкими. Сил хватает только переместиться в кабинет и безвольно упасть на диван, в надежде уснуть здесь и сейчас. Желудок скручивало от голода, неприятными спазмами стягивая живот. Мобэй-цзюнь с неудовольствием понял, что абсолютно не помнит, когда последний раз ел. Со сном та же история. Тело словно соломой набитое, слушается плохо, тормозит, то и дело пытаясь хоть что-то понять. В памяти всплывают воспоминания из детства и его недельного пребывания в мире людей без еды, сна и спокойствия. Когда по возвращении во дворец он мог только кивать, сдерживая рыдания от изнеможения. Тогда всё было хуже, чем сейчас, тогда он боялся сказать лишнее слово или сделать неосторожное движение и до, и после спасения. Теперь он, развалившись на диване в своём кабинете, не боится, что его кто-то увидит и потревожит. Зайти без его разрешения сюда могут лишь два человека, а они вряд ли сунутся к нему в ночь. Словно в опровержение его мыслей, в коридоре раздаются шаги. Он бы услышал их намного раньше, если бы не шум, окутывающий его голову.       — Мой Король, — без спросу вваливается в кабинет Шан Цинхуа, как всегда нагруженный бумагами и бодрый, по крайней мере, с виду, — С возвращением! — голос звонкий, мягкий — Мобэй-цзюнь едва ли не дёргается, слыша неприкрытую радость в его словах. — Я разобрал всё, что вы просили. Вот, — он кладёт на большой пустой стол свой груз. — Но пара документов требует вашего рассмотрения, — разворачивается и уже не столь громко спрашивает. — Что случилось? Вы в порядке? — и голос теперь встревоженный, боязливый.       Мобэй-цзюнь моргает, разгоняя пелену перед глазами, пытаясь превратить жёлто-голубое пятно перед собой в отчётливо видимого Шан Цинхуа. Ничего не выходит, он прикрывает веки, выдыхает и говорит что-то в ответ, сам не разбирая толком что. Однако Шан Цинхуа его понимает, встаёт рядом молча, наверное, осматривает на наличие ран. Наверняка Мобэй-цзюнь сказать не может. Взгляд мутный, как лёд на лужах, не даёт рассмотреть перемены в лице напротив.       — Вы вообще ели? — шёпотом спрашивает тот, отступая назад.       Дверь не скрипит, но звук всё равно неприятно режет по слуху, восприимчивому ко всему от усталости. Тишина наступила так же внезапно, как и оборвалась до этого с приходом Шан Цинхуа, заговорившего прямо с порога. Он и не заметил, как исчез человек, что принёс с собой шорох одежд, и звенящие перекаты голоса, словно тот научился перемещаться в пространстве. Если бы Мобэй-цзюнь знал, то сказал бы, что Шан Цинхуа с собой приносит покой, уют и умиротворение. Но Мобэй-цзюнь не знает и склонен считать, что за годы, проведённые бок о бок, просто привык и не более. Воспалённый усталостью мозг реагирует на тишину парадоксально агрессивно. Проведя бесчисленные часы с Ло Бинхэ вне своего дворца в окружении криков, звона стали о сталь и тихих отчаянных мольб мятежников, он уже и забыл, что тишина бывает. Одежда липкая, пропитанная дорожной пылью, грязью и кровью, не приятна к телу, вызывает каждым своим движением брезгливую дрожь. Время тянется пустой бессмыслицей, диван в сотню раз удобнее всего, где ему удалось последние время сидеть, но от этого легче не становится. Непривычно, неудобно, любимая прохлада не даёт былого спокойствия. Хочется взвыть от дискомфорта, прямо как в детстве, бездвижным телом распластаться в покоях и не двигаться ближайшие сутки, а лучше несколько. Однако тогда его донесли, пусть небрежно, пусть с раздражением, но донесли и уложили на широкую мягкую кровать, а сейчас он вынужден терпеть узкий диван.       Дверь всё с тем же звуком открывается, впуская в комнату опять несущего в своих руках что-то Шан Цинхуа. Сколько времени прошло с его ухода, прошло ли оно вообще, происходящее как щелчок пальцев, быстро и резко, едва успеваешь уловить. Он привычно придерживает дверь ногой, ей же её и прикрывая. Идёт прямо к Мобэй-цзюню, что не может рассмотреть предмет в его руках. Неизвестное чувство доверия растекается по телу тёплыми волнами. Будь на месте Шан Цинхуа кто-нибудь другой, уже непременно умер бы во избежание рисков. Он мог нести что угодно, свои привычные свитки, оружие, яд, талисман, способный по рукам и ногам сковать измождённого Мобэй-цзюня прямо на месте. Однако ничего не происходит. Шан Цинхуа берёт свою ношу в одну руку, с трудом удерживая её. Мобэй-цзюнь смотрит пристально, моргает, садится ровнее, ведомый неуверенной рукой, и различает в объекте поднос, заставленный тарелками.       — Поешьте, пожалуйста, Мой Король, — говорит Шан Цинхуа, ставя поднос к нему на колени. — Справитесь? — неуверенно добавляет он, смотря глаза в глаза с опаской, зная, что подставил под сомнение силы Мобэй-цзюня, способного убить его даже в таком состоянии.       Содержимое тарелок не разобрать, но пахнет от них приятно. Мобэй-цзюнь берет в руку палочки, всеми силами старается скрыть дрожь, игнорирует поджатые губы нервничающего Шан Цинхуа. Тянет их к первой попавшейся тарелке, подцепляет чуть склизкий кусок неведомо чего и подносит ко рту. Вкуса по ощущениям нет, а может он так устал, что еда лишь тихо проваливается дальше в желудок. Он даже толком её не жуёт. По ощущениям мясо, по вкусу снег. Прохладное и абсолютно никакое. Мобэй-цзюнь молча ел, особо не разбираясь в том, что он конкретно жевал. Запивал то ли чаем, то ли водой, изредка косясь в сторону Шан Цинхуа, смотрящего на него совсем безумным взглядом. Горло неприятно сжималось, организм, отвыкший от пищи, не понимал, что ему с ней делать. Непонятно, кто вообще это всё приготовил, уже глубокая ночь, вся немногочисленная прислуга должна была разбежаться. Ногу свело судорогой, несильно, но поднос пошатнулся, тарелка чуть не упала на пол. Всё ещё хуже, подумал Мобэй-цзюнь, поправляя посуду. После еды захотелось спать сильнее прежнего. Сон — это то, что исцелит его с концами. Ему не плохо, ци мирно течет по меридианам, он просто вымотан, выжат в ноль. Одежда бесконечно тяжелым грузом висит на плечах, любимый плащ раздражает и душит.       — Мой Король, — шёпотом говорит Шан Цинхуа, а сам тянется к застежке плаща и, получая кивок, снимает его, — Вас отвести до купален? — ещё тише спрашивает он, опуская голову вниз.       В ответ вновь кивок, Шан Цинхуа берёт поднос, ставит его на стол к ранее скинутым документам. Дерево с мерзким скрипом скользит по дереву, вызывая толпу мурашек у Мобэй-цзюня. Словно кто-то прошелся прямо по напряженным нервам пальцами точно по струнам гуциня, умело выводя нужные ноты. Он даже не знал, что звук может так его задеть. Встать на ноги сперва кажется легкой задачей — разогнуть колени и дело с концом, а вот сделать шаг под пристальным вниманием карих глаз сложнее. Единственная мысль в голове о том, как бы не упасть, растянувшись на сером ковре. Шан Цинхуа чересчур услужливый, чересчур понимающий, чересчур… чересчур Шан Цинхуа. Он встает под боком, не слишком близко, но достаточно, чтобы успеть схватить в случае чего обмякшее от усталости тело. Без слов понимает, что привычно переместиться не получится, открывает дверь, пропуская Мобэй-цзюня вперёд, лепечет что-то неразборчиво, шум в ушах всё ещё глушит его речь. Затем сразу возвращается под бок, клонит голову в сторону, сам весь как тетива натянут, наверняка думает, что Мобэй-цзюнь не видит его беспокойства. И это наверняка не работает, он видит. Мобэй-цзюню от этого тошно, неправильно, раздражает. Как с этим бороться, он не понимает, мозг отключается медленно, с каждым шагом позволяя всё дальше падать в забытьё. Вот только забытьё так далеко, что кажется, никогда не удастся его достичь.       Коридоры одинаковы, сменяются один другим, лестницы, закутки, его, сам того не понимая, ведёт Шан Цинхуа. Порой Мобэй-цзюню кажется, что он знает дворец лучше него самого. Всё время находит какой-то короткий путь, перемещается быстро и уверенно в кругу промёрзлых стен, будто ему известен каждый тайный проход. Вероятно, о некоторых не знает сам Мобэй-цзюнь. Шан Цинхуа кажется трусом, что попусту болтает, лишь бы оттянуть свою кончину, но это настолько вопиющая ложь, что у Мобэй-цзюня скрипят зубы от одной этой мысли. Шан Цинхуа знает больше, намного больше, чем можно подумать, даже больше, чем он должен знать. Он похож на неумелого пророка, часто предполагает чужие ходы и всегда угадывает исход. Мобэй-цзюнь встряхнул головой, отгоняя странные мысли, в глазах вновь появилась пелена, а от резкого движения мир поплыл. Когда за локоть схватили, он привычно отдернул руку в сторону, приходя в порядок самостоятельно. Под боком совсем тихо прошептали: «Простите».       Дверь купальни появилась перед лицом неожиданно, резко. Шан Цинхуа распахнул её, довёл Мобэй-цзюня до кушетки, а сам спешно убежал. Шум воды заполнил пространство, она мерно текла, наполняя бочку. Вокруг прохладно и влажно, одним словом, приятно. Воздух будто наконец-то попадает в легкие, плеск отвлекает, бормотания Шан Цинхуа уже привычно неразборчивые, но успокаивающие. А вот руки странные, словно инородные, Мобэй-цзюнь смотрит на свои ладони, не понимая, что не так. Смотрит и слишком поздно понимает, что те просто грязные, покрыты тонким слоем пыли и крови, все в мозолях. Новый непонятный приступ брезгливости. Кажется, он слишком комфортно живёт последнее время, раз такие мелочи начали коробить его душу. Он сжимает и разжимает пальцы, тянет их к поясу ханьфу, развязывая его с трудом. Хочется спать, лечь на эту кушетку и уснуть. Зачем его сюда притащили, он не помнит, раздевается как по наитию, медленно, неуверенно, неловко. Ноги путаются в штанах, наручи еле слезают с кистей, украшения из волос выпутать не получается вовсе.       — Я сейчас вернусь, — на ходу бросает Шан Цинхуа, вновь убегая.       Он вечно так. Бегает туда-сюда: со своего пика во дворец, во дворце из кабинета в кабинет, из комнаты в комнату, потом к границам, а то и на другие земли, и снова на пик. Мобэй-цзюнь знает, что и там ему приходится бегать. Из хижины в хижину, с пика на пик, а там до соседних городов и мало ли куда ещё. Везде и всегда Шан Цинхуа бежит, торопится. Погрузившись в свои мысли, он не заметил, как дошел до бочки, наполненной водой, аккуратно сел туда, погружаясь в мокрую прохладу почти по нос. Вода, окутывающая его тело, смывала грязь и кровь, к счастью чужую, даже без дополнительных действий. Просто растворяла физическое напоминание о бессчётном количестве часов без сна, еды и отдыха. Сейчас же вроде всё хорошо, Мобэй-цзюню хотелось думать, что хорошо. Спокойно, только слишком тихо, Шан Цинхуа опять куда-то ушёл. Он чувствует, как вода подобралась ближе к носу, глаза у него прикрыты, вспомнилось, что Шан Цинхуа предупредил о своем уходе. Значит, это ненадолго, значит, надо. Мобэй-цзюнь тянется к мыльному корню и ткани на ощупь, он видел, что они находятся рядом, стоит только руку вытянуть. Пара движений, и всё необходимое оказывается в руках. Он с трудом садится, открывает глаза, и вновь всё мутное, подёрнутое туманом. Натирает ткань, убирает мыльный корень в сторону, проводит по рукам, животу и ногам.       — Помочь? — спрашивают за спиной.       Мобэй-цзюнь слышал, как он вошел, нарочито тихо и осторожно, принёс, видимо, сменную одежду, а дальше молча ждал. Почему именно, Мобэй-цзюнь не знал. Чувствовал лишь, как его спину прожигают взглядом, но делать с этим ничего не хотел. У Шан Цинхуа был не один шанс распрощаться с жизнью и забрать его, Мобэй-цзюня, жизнь с собой. Вот только он этого не делал, стоял тихо, мозолил ныне воспаленное сознание и задал совершенно глупый вопрос. Он хотел ответить, но вместо этого прикрыл глаза, не в силах пялиться на молочно-белую гладь вокруг себя, протянул руку с обрезом ткани в сторону. Шан Цинхуа торопливо идёт вперед, его шаги эхом отражаются от стен, а затем гулко отскакивают друг от друга в голове Мобэй-цзюня. Волосы аккуратно перекидывают через плечо, ткань заново намыливают, подносят к спине, дожидаются, когда он чуть наклонится вперед и, не сильно надавливая, растирают легкую пену по коже. Горячее дыхание прямо над шеей заставляет чувствовать себя странно, Мобэй-цзюнь думает, что никогда этого не поймет. Никогда не поймет Шан Цинхуа и его вечные парадоксы. Никогда не поймет себя и все свои противоречия. Его не учили понимать. Его учили править, убивать и расправляться, а остальное неважно. Возможно, он разберётся с этим чуть позже, когда голова не будет предательски гудеть, а тело перестанет так остро реагировать на пальцы, тепло которых не чувствуется сквозь смоченную и сложенную в несколько раз ткань. Мобэй-цзюнь из последних сил держится, чтобы не поддаться назад к ласкающей его руке. А рука именно ласкает, медленно и нежно, словно Шан Цинхуа боится навредить, хотя не понятно, как он вообще может это сделать. Движения аккуратные, настороженные, к ним легко привыкнуть. И стоило им прекратиться, где-то в груди неприятно стянуло.       Вода заструилась по вновь откинутым за спину волосам, Шан Цинхуа аккуратно поливал их, стараясь не допустить, чтобы вода потекла по лицу, но она все равно струилась по щекам, скулам, собираясь на подбородке. Мобэй-цзюнь чуть наклонил голову назад, чувствуя, как гребень оттягивает волоски на затылке. Было в происходящем что-то медитативное, расслабляющее. Шан Цинхуа, выпутывая украшения из волос, иногда слишком сильно их тянул и, словно специально, тихо шипел или ругался после этого, зная, что никакой эмоциональной реакции от Мобэй-цзюня он не получит. Едва дотрагиваясь, зубчики скользили по коже головы, иногда задевая плечи. Еще реже плечи задевали пальцы Шан Цинхуа. Они касались незаметно, Мобэй-цзюнь не сразу понял даже, что это. Все закончилось неожиданно, словно и не началось, казалось, впереди ещё непостижимая бездвижная вечность в окружении воды и перебирающих волосы рук. Вновь бормотания, предложение помочь, протянутое в руки полотенце. Он треплет мокрой рукой каштановые волосы, без того неаккуратный пучок выпускает из себя еще с половину прядей. Последнее время подобные порывы сдерживать всё труднее. Мобэй-цзюнь вытирает лишнюю влагу с тела, надевает принесённые одежды небрежно, зная, что скоро снимет их, его отведут в кровать. Диван в кабинете кажется уже чем-то далеким и нереальным, словно воспоминание из прошлой жизни, а не произошедшее менее часа назад. Перед глазами вновь вереницы коридоров, и теперь Мобэй-цзюнь уверен, что Шан Цинхуа их знает лучше него. Из купален до его покоев идти намного дольше, а тут он успел лишь пару раз моргнуть, как дверь перед ним распахнулась, открывая вид на широкую постель.       Мобэй-цзюнь шагнул внутрь, Шан Цинхуа подбежал следом, встал недалеко от изголовья кровати, куда и сел он сам. Кивок, и Шан Цинхуа уже помогает снять недавно надетые верхние одежды, берет их в руки, быстро складывает, относя на комод. Мобэй-цзюню почему-то думается, что это явно не работа секретаря и шпиона. Думает он правда об этом не долго, Шан Цинхуа вновь стоит рядом, практически напротив, на губах улыбка, едва заметная, то ли из-за освещения, то ли от никуда не девшейся усталости. Мобэй-цзюнь с удивлением понимает, что ему стало значительно лучше. Взгляд все еще временами мутный, а тело ломит, но уже нет давящего чувства, словно он меч на наковальне у неумелого кузнеца. Шан Цинхуа чуть нагибается, ведет рукой по его волосам, отдернув её тут же, как только услышал вздох со стороны. Решил, что именно эту его вольность осудил присмиревший Мобэй-цзюнь. Словно тот не мог прервать чужой порыв ещё на полпути или смахнуть руку, как только пальцы коснулись щеки в желании заправить прядь за чуть заострённое ухо. Теплые пальцы хотелось оставить на себе невыносимым ощущением близости и спокойствия, но Шан Цинхуа боится, хотя бояться уже нечего. Мобэй-цзюнь принял то, что тонет медленно и не отвратимо в глубине доселе невиданных чувств. Хочется попросить вернуть осторожное, боязливое касание.       — Что? — спрашивает Шан Цинхуа сбоку, глаза широко распахнуты, смотрят удивленно и непонимающе.       Рука тянется обратно, мелко дрожит, обводя контур уха. Движется дальше, зарываясь во влажные волосы, всё так же страшась. Без дальнейших слов он понимает Мобэй-цзюня, ведь годы подле научили его, Шан Цинхуа, считывать чужие невысказанные желания. Не идеально, но достаточно хорошо, чтобы быть уверенным в том, что плещется в глубине голубых глаз. Мобэй-цзюнь таким похвастаться не может, он видит только мелькающий в теплых глазах страх. Поведение Шан Цинхуа ставит его в тупик, ломает все привычные схемы, без шума нарушает выстроенные за годы границы. Не столько со страхом, сколько с трепетом ведет руку вниз, очерчивая челюсть. Взгляд неверящий, открытый. Мобэй-цзюнь следит за его движениями, боясь спугнуть. А сон лишь накатывает с новой силой, но он отгоняет его как можно дальше, лишь бы растянуть момент. Пальцы дергаются, рука исчезает в мгновение, Шан Цинхуа тупит взгляд и бормочет извинения, но Мобэй-цзюнь не может их толком расслышать.       — Ложитесь, Мой Король, — давит едва на плечи, чтобы тот лег. Мобэй-цзюнь поддаётся.       Подушки как никогда мягкие — тяжелая голова в них утопает. Теплота пальцев ощущается даже через ткань нижних одежд, прогоняя по телу искорки, как от костра. Непривычно, но приятно. Шан Цинхуа руки не убирает, едва ощутимо гладит напряжённые плечи. Разносит тепло дальше по телу, не прикасаясь, ладони от этого чувства сводит словно судорогой. По шее и спине тянет комфортом, Мобэй-цзюнь позволяет себе закрыть глаза и расслабиться, в кои-то веки, довериться кому-то, кроме себя. Тому, кто пробыл рядом так долго, что не привязаться было просто невозможно. Особенно когда тебе раз за разом доказывали верность. Заботились, хоть в этом и не было смысла. Да и сегодня, сейчас, Мобэй-цзюнь мог бы просто проспать ближайшие сутки и потом уже разобраться с голодом, грязной одеждой, ноющей спиной. Однако Шан Цинхуа другого мнения, он вынуждает прилипчиво, припадая к ногам, не забывать про себя, не осознавая, что своим с виду незатейливым действием выбивает из легких весь воздух. Он убирает руку, Мобэй-цзюнь тут же перехватывает её, чувствуя, как Шан Цинхуа всем телом содрогнулся, но не отошел, внимательно вглядываясь. Из-под полуприкрытых глаз Мобэй-цзюнь смотрит на него, не говоря ни слова, направляет небольшой поток Ци, помогая избавиться от холода. Немая просьба в секунду была понята верно.       — Мне остаться?       Нет ни кивка в ответ, ни неуверенного обращения «Мой Король» в попытке услышать конкретику. Есть только легший рядом Шан Цинхуа, небрежно снявший ботинки нога об ногу. Лежит недалеко от Мобэй-цзюня, что не смог сдержать очередной вздох, который явно будет понят неправильно. Он сам двигается ближе, но оставляя пространство, помнит, что Шан Цинхуа говорил, как он ненавидит отсутствие выбора. Сейчас этот выбор у него есть благодаря пересилившему себя Мобэй-цзюню. Выбор, а не приказ, очередная за сегодня просьба, бессловесная, от чего ещё более громкая. Пожалеет ли он о своей уязвимости завтра, когда усталость уйдет окончательно, вытеснит из тела всё неудержимое желание почувствовать заботу, чувство, до недавнего времени толком не известное. Забота не потому что сказали, не потому что должны, а почему именно ему толком и неизвестно. Шан Цинхуа двигается ближе, сам, по своему желанию, потому что хочет. Рука скользит по шее к челюсти, убирает очередную прилипшую к скуле прядь. Вторую Мобэй-цзюнь слегка сжимает в своей ладони и чувствует, как в ответ его гладят подушечками пальцев. Ему тепло, и это не то липкое чувство, как в их первую встречу, сейчас оно желанное, в нем нет ожидания подвоха. Теперь он может позволить себе поверить, что кто-то не желает ему зла неведомо почему. Несмотря на отношение к себе, условия и недосып, Шан Цинхуа остается рядом, пусть один раз практически ушел, исчез из его жизни.       Под бесконечные мысли удивительно хорошо засыпается, можно сказать, парадоксально хорошо. Почему-то вспоминаются совсем уж старые истории из жизни, разговоры, которым он не придавал значения. Постоянный шёпот Шан Цинхуа, пока тот работает, слишком сильно погружаясь в себя, так, что не может контролировать собственный язык. В комнате было темно, тусклый свет невозможно увидеть сквозь сомкнутые веки. Шума вокруг нет, даже дыхания Шан Цинхуа Мобэй-цзюнь не слышит. Мысли и дремота окружили со всех сторон, утаскивая его сознание всё дальше и дальше. Под боком становится ещё теплее, видимо, придвинулся неосознанно сквозь окутывающую его дымку.       — Что же вы со мной делаете, Мой Король? — придушенно шепчет Шан Цинхуа, так тихо, что засыпающий Мобэй-цзюнь не сразу понял сказанные слова. — Я ведь не выдержу, — пальцы обводят контур губ, невесомо, почти неощутимо.       Сказанного Мобэй-цзюнь не понял, не потому что не разобрал, а потому что тон и едва различимые ноты в чужой голове явно несли какой-то иной смысл. Сил сейчас выяснять, что он имел ввиду, не было. Шан Цинхуа ведь никуда не уйдет, он ведь обещал. Поговорить можно утром, главное не забыть об этом. Руки все так же аккуратно гладят, зарываются в волосы, проходятся по щекам. Он уверен, что Шан Цинхуа едва уловимо, точно как и за работой, движет губами, не произнося слова, щурится, внимательно рассматривая объект перед собой. Хотелось посмотреть, и отказывать себе Мобэй-цзюнь не собирался, вот только открыв глаза, он увидел лишь потолок, повёл взглядом по сторонам, убедившись, что рядом никого нет. Он сел на кровати, чувствуя легкость. Усталости нет никакой. По коридору ходят слуги, он любезно укрыт одеялом, что абсолютно не имело смысла. На комоде, где Шан Цинхуа оставил вещи, лежит явно другой комплект, а также аккуратно сложенный плащ. Долго думать не пришлось, дабы понять, что сейчас время близится к вечеру.       Переодевшись, Мобэй-цзюнь первым делом дошёл до покоев Шан Цинхуа в надежде застать его, но там было холодно — явный знак, что теплолюбивый человек давно здесь не появлялся. Вспомнились вчера принесённые документы, оставленные в кабинете скинутой второпях грудой. Теперь вместо неаккуратной кучи они представляли из себя рассортированные по значению стопки, к каждой из которых прилагался небольшой листок с пояснениями. Неудивительно, что и тут Шан Цинхуа не нашёлся, но листки с на скорую руку выведенными иероглифами ясно и отчетливо говорили, что тот по каким-то причинам был вынужден вернуться к себе на пик. Мобэй-цзюнь опустился на кресло за столом, как бы ни хотелось прямо сейчас отправиться на пик Андин, к сожалению, есть дела, которые откладывать не получится. Он недолго провозился в слабо освещённом кабинете, прошелся по нескольким комнатам дворца, раздавая указы. Он вполне мог бы вызвать слуг к себе, но это займёт слишком много времени. Напоследок, Мобэй-цзюнь отправился отобедать, или же скорее, отужинать прямо на кухню, чтобы под его пристальным взглядом работа шла в разы быстрее. Демоны, смотрящие на него, возможно думали о том, что им скоро конец. Мобэй-цзюнь же думал о Шан Цинхуа. Зайдя в маленький домик на пике Андин, в котором царили пыль, чернила и бумага, он с неудовольствием понял, что никого тут тоже нет. Запах от благовоний рассеялся, остывший чайник стоял рядом с перевёрнутой пиалой. Ничего удивительного в этом не было, Шан Цинхуа либо весь день за столом, либо весь день на ногах. Мобэй-цзюнь, недолго поразглядывав давно знакомые ему полки, выудил с одной из них какую-то книгу, скорее для виду, чем из желания прочесть, лёг на кровать и принялся ждать.