Подпустить

      В попытках прогнать мысли и неуместные эмоции Шан Цинхуа весь день носился с пика на пик, пытаясь перевыполнить месячный, если не годовой, план. Цифры, просьбы, негодование, что угодно, лишь бы не вчерашний вечер и изнеженный, чёрт знает почему, Мобэй-цзюнь. Проклиная свои почувствовавшие свободу руки, он старался не налететь на Лю Цингэ прямо здесь и сейчас, слушая об очередном требовании заменить половину его пика. Шан Цинхуа, конечно, позволили, дали, сами того не осознавая, возможность осуществить тайное желание: дотронуться. Как теперь смотреть Мобэй-цзюню в глаза, он не знал. Один раз получив желаемое, отказаться и прийти в первоначальную точку сложно, почти невозможно, туда не хочется возвращаться. А Шан Цинхуа оправданно думалось, что такое счастье на его голову больше не упадет. Вынь да выбрось, не важно, что ты чувствуешь. В глаза он ему точно не посмотрит — задохнётся в потоке эмоций. С явным раздражением Лю Цингэ кидает очередную предъяву, что благополучно проходит мимо него — годы общения сделали свое дело. Видимо, заметив унылое настроение Шан Цинхуа, он чуть успокаивается и продолжает говорить:       — Ещё пополнить запас лекарств.       — Лю-шиди, вы с Му-… — начал Шан Цинхуа, уже поняв, что Лю Цингэ и Му Цинфан вновь повздорили из-за слишком частых визитов учеников пика Байчжань.       — Не лезь не в свое дело.       — Хорошо, — ответил Шан Цинхуа, изо всех сил стараясь не закатить глаза, ведь это «не его дело» теперь придётся разбирать именно ему. — Что-то ещё? Если нет, то я пойду. Рад был встретиться.       Не дожидаясь ответа, который Шан Цинхуа с большой вероятностью вовсе не получит, он развернулся, направляясь на пик Цаньцао. Он планировал навестить Му Цинфана завтра, провести чуть больше времени с одним из немногих людей, что его понимает. После того, как все узнали о шпионаже Шан Цинхуа на протяжении долгих лет, отношения с ним не ухудшились, даже наоборот. Теперь не приходилось так много лгать и увиливать, а еще Му Цинфан удивительно быстро достраивал в своей голове истории, рассказанные Шан Цинхуа раньше. Он подставлял детали, продумывал варианты и всегда был удивительно точен, что не могло не поражать. У него был лишь сухой пересказ рутины с парой деталей, а он достаточно ловко нагружал его дополнительными смыслами. Теперь Шан Цинхуа не боялся взболтнуть, откуда у него был синяк или как он в тот далекий раз сломал себе что-то, вернее, как ему сломали. Му Цинфан молча на всё кивал, хмурился, выжидая, когда он окончит рассказ, а потом набрасывался с причитаниями о безответственности и безалаберности. Идя вверх по склону уже не торопясь, Шан Цинхуа думал, что работа у него парадоксальна донельзя. Он планирует закупки, продажи, ремонт, работу и бюджет на это всё, однако планировать свой день не получается вовсе. Сначала собственные ученики отняли в два раза больше времени, чем он предполагал, потом Ци Цинци правда решила, что распланировать полгода за раз на всякий случай — это хорошая идея, затем еще Лю Цингэ. Остановившись, Шан Цинхуа взглянул на яркое чистое летнее небо, протер лицо свободной рукой. В этом году жарко, так что высаженные растения приходится поливать в два, а то и в три раза чаще, чем обычно. Воду в кувшинах они почти не держат, предпочитая почаще бегать к роднику, откуда она течёт, прохладная и позволяющая почувствовать себя живым человеком, а не растаявшим мороженным хотя бы на пять секунд. К слову о мороженом, Шан Цинхуа давно вынашивает мысль подкинуть идею Ло Бинхэ приготовить данное лакомство, а в качестве платы за довольное лицо дражайшего учителя попросить себе одну партию. Мысли о такой желанной прохладе вновь неизбежно привели к Мобэй-цзюню. Эта закономерность подводит его уже пару лет, стоит задуматься, как он тут же мысленно оказывается подле своего короля в ледяном дворце. Он чуть ускоряется, завидев в окне хижины сгорбившегося над какими-то склянками Му Цинфана.       — Ты бы поспал, Му-шиди, — без приветствий подходя к окну говорит Шан Цинхуа. — Твои синяки под глазами рискуют быть замечены не только мной.       — Шан-шисюн, доброе утро, — не поднимая глаз ответил он.       — Уже вечер, — тихо уведомил Шан Цинхуа, разглядывая заваленный высокий стол, с неудовольствием примечая пиалу с тёмно-бордовой, практически чёрной, жидкостью — аналог энергетика, сделанный Му Цинфаном ещё в годы ученичества и пару лет назад улучшенный, благодаря Шан Цинхуа, что достал в мире демонов несколько трав, усиливших эффект. Жижа, как они называли её между собой, бодрила в разы лучше кофе или тех же энергетиков, но если выпить чересчур много, то не уснешь, пока твое тело само не отключится. Свое изобретение они оставили в качестве небольшого секрета и решили, что передадут его лишь несчастным, что в дальнейшем вступят на их пост. — Я войду?       В ответ неразборчивое мычание, вместо внятного согласия. Шан Цинхуа обошел хижину, чтобы подойти к двери, ненадолго задержал взгляд на высаженных по краю стены в тени цветах, которые явно требовали по меньшей мере поливки. С подвявшими лепестками, они гнули бутоны вниз, к поросшей сорняками земле. Шан Цинхуа надеялся, что это не один из редких сортов, что обходятся слишком дорого для такого обращения. Открыв дверь, он почти сразу налетел на низкий письменный столик, что стоял крайне близко к двери. Помещение с каждым разом начинало всё больше походить на комнату безумного ученого из фильмов шестидесятых годов, которыми он засматривался ещё будучи Сян Тянь Да Фэйцзи. Когда они только начинали общение, он и подумать не мог, что Му Цинфан превратится в учёного сродни тем, что были в его прошлой жизни. Вокруг горшки с ростками, сосуды, напоминающие колбы, ступки с разнообразным порошком, свечи, над которыми располагается странная конструкция, предназначенная для удерживания пиалы сверху. Удивительно, что он, незнакомый с наукой как таковой, неосознанно двигается к биологическим открытиям. Шан Цинхуа, не скрывая любопытства, спрашивал у Му Цинфана о той или иной вещи, тот отвечал, не оборачиваясь. Размах поражал воображение, но больше поражал покрытый пылью чайник. Не боясь, что он нарушит чужие границы, Шан Цинхуа нашёл всё необходимое, отлучился в помещение наподобие кухни поставить закипать воду, а сам ополоснул посуду, коей явно давно не пользовались. Вернувшись с уже заваренным, душисто пахнущим пряностями чаем, Шан Цинхуа застал Му Цинфана в абсолютно том же месте и той же позе, словно и не прошло тридцати минут.       — Му-шиди, позволь тебя отвлечь не больше, чем на час, — Шан Цинхуа дождался, когда к нему обернутся с вопросительным взглядом. — Поставки, — коротко пояснил он, затем указал на чай и кивнул на место рядом с собой. — Что необходимо для пика Цаньцао? Помимо постоянных заказов, как форма и тот список трав, что ты утвердил как обязательные.       — На какой период? — присаживаясь рядом, спросил Му Цинфан. — Ты ведь меньше месяца назад просил, чтобы мы написали тебе списки.       — Не больше, чем на полгода. Ну знаешь, у Лю Цингэ очередной форсм… — он резко оборвал себя, прокашлявшись. Даже спустя столько лет несуществующие в этом мире слова проскальзывали в его речи, особенно часто это стало происходить после общения с Шэнь Цинцю. — Очередные непредвиденные обстоятельства. К слову о нём, что произошло? Он требует отдельную закупку лекарств на свой пик.       — А, это, — взяв в руки пиалу с чаем, ответил Му Цинфан — Он понял меня слишком буквально, — улыбнувшись, продолжил он. — Его ученики не выполняют банальных предписаний моих учеников касательно их здоровья. Многие так заработали себе осложнения. Они не умеют слушать, как и, — он замолчал, кивнув в окно, недвусмысленно намекая на Лю Цингэ, — с ним я потом разберусь сам.       Тушечница нашлась быстрее, чем Шан Цинхуа ожидал, смотря на царивший вокруг хаос, свою он благополучно забыл, прихватив с собой только одну из любимых кистей. За свою забывчивость он уже получил парочку комментариев, на удивление не едких, а скорее изумленных. Будто все носят с собой набор письменных принадлежностей, когда на каждом из пиков их имеется в достатке. Однако Шан Цинхуа привык работать с милыми душе кистями и тушью, к которым он за годы успел достаточно сильно прикипеть, из-за чего сталкиваясь с чужими предпочтениями в данном вопросе — долго не мог привыкнуть. Удивительно, как много в этой жизни у него крутилось вокруг канцелярии, которой он практически не пользовался в прошлой. Воспоминания о стикерах для заметок становились горьким напоминанием о маленьких неудобствах этого мира, что хорошо прячутся за сотней-другой плюсов. Клочки бумаги, зачастую являющиеся уголками замаранных листов или частями ненужных свитков, прикреплялись им к любой поверхности, где это можно было осуществить. Особо важные заметки он раскладывал на столе, но сквозняк и порывы ветра из окна тут же их смахивали. Выше желания получить в свои владения клейкие цветные бумажки, была лишь мечта изобрести нормальный карандаш, на ручку он даже не рассчитывал. Все найденные аналоги казались издевательством — то свинец, то пачкающий все вокруг уголь. Шан Цинхуа окунул любимую кисть с надтреснутым кончиком в разведённую тушь и стал записывать слова Му Цинфана. Просьбы, едва ли выполнимые полгода назад, сейчас слетают с его губ так легко, словно поставки редких растений из мира демонов не обговариваются на всякий случай с Мобэй-цзюнем, точно он заранее уверен в успехе Шан Цинхуа и его дипломатических навыках.       — Му-шиди, — устало тянет Шан Цинхуа. — Почему ты думаешь, что я смогу всё это достать?       — Я уверен, что большую часть этого списка у тебя получится доставить, — спокойно отвечает тот, смотря пристально на поглядывающего на него из-под полуприкрытых глаз Шан Цинхуа, который кажется более взвинченным, чем обычно. — Опять он?       Всё, за исключением Юэ Цинъюаня и Шэнь Цинцю, тянули странное «он» исключительно по отношению к Мобэй-цзюню, либо Ло Бинхэ, иногда всё это сопровождалось покашливанием. Главы двенадцати пиков редко могли пересилить свое отвращение к демоническому роду, пусть их жизнь теперь связана с ними намного сильнее, чем они могут предположить. Обычно ещё каждый добавлял от себя в это «он» добрую горсть полутонов. Вот и сейчас Му Цинфан сказал короткую фразу с явным раздражением, зная, на что порой способен Мобэй-цзюнь, а ещё с доброй долей усталости, едва уловимой заботы.       — Мобэй-цзюнь, — спустя пару секунд тишины сказал Шан Цинхуа, едва по привычке не обронив: «Мой Король». — Просто он странный последнее время, — как можно более легко продолжил он. — Всё в порядке.       — Шан Цинхуа, пообещай мне, что вы с ним поговорите, — сказал Му Цинфан, вздохнув перед этим.       Шан Цинхуа согласно закивал, но ничего не ответил. Ложь — это инструмент, который необходимо использовать с конечной целью, сейчас врать Му Цинфану смысла нет. Он не может пообещать поговорить с Мобэй-цзюнем, он даже особо не понимает, к чему была сказана эта просьба. Тот, казалось, остался довольный и таким ответом, поэтому они плавно продолжили первоначальную тему, больше не возвращаясь к Мобэй-цзюню. Вот только мыслями Шан Цинхуа не умел владеть столь же хорошо, как голосом. Как бы он себя ни одёргивал, в голову постоянно приходил холодный величественный образ. Му Цинфан, подмечая перемены в лице собеседника, сразу замолкал и дожидался, когда Шан Цинхуа скинет наваждение и вернётся обратно в реальность. Медленно от первоначальной цели визита они отошли, переходя в неформальное дружеское общение. Солнце уже не столь сильно горячило воздух, давая возможность дышать глубже и свободнее в надвигающейся ночной тишине. Проговорили они не час и не два, но против никто не был. Шан Цинхуа возвращался не спеша уже в темноте, нёс сделанные за день заметки, вслушиваясь в редкие одинокие трели птиц, что до сих пор не спали. Цикады стрекотали, как и днем, беспрерывно и звонко, но будто на пол-октавы ниже, ощущая, что время уже не то. Хребет Цанцюн действительно великолепное место, рассматривая пейзаж, точно в первый раз, думал Шан Цинхуа. Уже не верилось, что когда-то всё это было лично создано им, пусть в виде букв, но им. Его фантазия породила действительно удивительно прекрасное место, где сила и энергия чувствовалась на каждом шагу. Отдаленные участки каждого из пиков были заполнены лесной тишиной, что по сути своей тишиной никогда не являлась. Шелест листьев, пение птиц, шорох травы, мелкие звери, фыркающие и щебечущие на лишь им одним понятном языке. А на каждом из двенадцати пиков день и ночь слышатся голоса учеников, то звонкие и громкие, то разливающиеся по полу шёпотом, который никто не должен услышать. Он рад, что сюжет изменился, рад, что Шэнь Цинцю сохранил всё это, но никогда не признается ему в столь очевидном факте. Сейчас думать о том, как всё могло бы в итоге стать — тошно и страшно.       Остановившись перед тропинкой, ведущей прямиком в его жилище, что Шан Цинхуа с натяжкой, но может теперь назвать своим домом, где его всегда ждут уставшие от работы ученики, готовые выслушать и превратить в жизнь любую его идею, ведь будут уверены в ней задолго до реализации. Обведя взглядом ученические домики, он заметил в некоторых из окон горящий свет. Отбой был уже давно, пусть за режимом никто строго и не следил, но ночь для адептов пика Андин — время, что они могут провести в тишине и спокойствии, не ожидая поручений. Удивительно, как он смог сохранить расположение этих детей даже после того, как всё вскрылось. Вместо щенячьей преданности, в глазах уважение и доверие, готовность простить всё лишь потому, что лично их он ни разу не подвел. Главное, чтобы они не поняли, что Шан Цинхуа их подводил, не раз и не два, так много, что он уже сбился со счету. Такого удара он просто не выдержит. Не сможет спокойно смотреть, как в паре десятков глаз уважение меняется на самое что ни на есть чистое презрение. Если такое когда-то произойдёт, то у него не останется больше причин задерживаться на Цанцюн. Единственное место, куда он сможет податься — северные земли царства демонов, вернее, один конкретный там дворец. Вот вновь мысли свернули, куда не надо. Слишком часто также собственноручно созданный образ терзал его мысли, душу, а по временам и тело слишком большими нагрузками или рукоприкладством. «У меня развивается стокгольмский синдром,» – подумал Шан Цинхуа, вновь зашагав по тропинке. Ночь окончательно опустилась, окутывая всё во мрак, нарушаемый лишь сиянием звёзд и луны. Ветер уже не обжигающе горячий, а даже весьма прохладный, приятно забирался под слои одежды, извиняясь за то, как был неприветлив ранее. Дверь открывается без ключа, Шан Цинхуа не видит смысла запирать её, когда там нет бумаг из Северного Дворца, всё самое важное спрятано достаточно хорошо, чтобы никто не нашёл, а остальное пусть забирают за милую душу. Он зажигает ближайшую ко входу лампу, не осматриваясь по сторонам, его ждёт длинная ночь за столом. Работать ради того, чтобы забыться, всё возвращается в бытность им ещё ребенком, когда работа до изнеможения помогала забыть прошлый мир. Подходит к столу, ставит на него лампу, освещая немногочисленные предметы на нём, он недавно убрался, поднимает взгляд и вскрикивает от неожиданности:       — Мой Король! — едва ли не отпрыгивая назад, сердце словно не стучит, разорвалось от испуга на сотни крошечных кусков. — Что-нибудь необходимо? — отдышавшись, спросил он, — Я, вроде, сделал всё, что вы просили. Какие-то вопросы? — обходит стол, создавая физическую преграду между ними, так спокойнее. — Смету на месяц я составлю чуть позже, ещё не вся информация есть, — раскладывает сделанные сегодня заметки на столе. — Или надо что-то?       Мобэй-цзюнь сидел молча, сложив руки на груди, облокотился на спинку кровати, как вековое изваяние. Шан Цинхуа скользнул по нему взглядом, рядом лежащая книга не привлекла его внимания, мельком взглянул на спокойное лицо и обратно потупил глаза в стол. Вести себя как обычно оказалось намного проще. Едва уловимые взгляды и много болтовни — отработанная схема, функционирующая даже без контроля. Накатанная колея, по которой едешь исключительно по инерции, не боясь, что свернёшь не туда. И Мобэй-цзюнь, словно придерживаясь негласного сценария, молчит, как и обычно, отчего вся изначальная паника сходит. Все ранние мысли кажутся надуманным преувеличением, какое ему вообще дело до кого-то вроде Шан Цинхуа. Он позволяет себе ещё один быстрый взгляд на бледное, практически белое, лицо с преступной голубизной глаз. Когда-то он описывал Мобэй-цзюня как того, кем бы он хотел быть, а спустя целую новую жизнь Шан Цинхуа им больше быть не хочет, хочет быть с ним. До боли в груди и пульсации в ладонях. Не важно как, главное рядом. С возвращением Ло Бинхэ многое поменялось, и это отнюдь не сюжет, поменялся сам Шан Цинхуа. Он, сидя вечерами в сером одиночестве кабинета, завидует Шэнь Цинцю, потому что, несмотря на все его отрицания и увещевания, он всё ещё рядом с Ло Бинхэ. Абсолютно не важно, что он говорит в адрес своего щеночка, Шэнь Цинцю его любит, и отрицать это глупо. У Шан Цинхуа нет этой близости, открытости, эмоций. Есть редкие разговоры и постоянное ожидание, а ещё есть желание, непреодолимое желание вцепиться в меховую накидку и в секунду вывалить все свои чувства. Однако он так не может, боится потерять крохи, имеющиеся у него сейчас. Рисковать ради зыбкой надежды на большее не для него. Шан Цинхуа всегда выбирал и выбирает долгий путь к цели, выверенный десятки раз. Риск — это глупость. Он вновь смотрит на Мобэй-цзюня, на его сложенные поперек груди руки, сглатывает вязкие от нервов слюни и садится за стол. Наверное, сегодня один из тех дней, когда Мобэй-цзюнь молча наблюдает за его работой, непонятно только зачем. Шан Цинхуа зажигает второй фонарик и ставит его на противоположную сторону, теперь стол равномерно освещен, пусть и не очень хорошо, однако этого вполне достаточно, чтобы комфортно работать. Единственное, что мешает — это ощущение пристального взгляда на своем лице.       — Что-то не так, Мой Король? — не выдержав, поинтересовался Шан Цинхуа.       Ответа не последовало, в комнате наступила тишина, не нарушаемая ни дыханием, ни мазками кисти о бумагу, казалось, даже на улице всё вмиг утихло. Шан Цинхуа хотел услышать ответ, но сказанные Мобэй-цзюнем, будто вырванные из полноценного предложения, слова его удивили и напугали.       — Твои слова вчера, — сказав это, он вновь замолчал.       — Какие именно, Мой Король? — едва не заикаясь, спросил Шан Цинхуа, прекрасно понимая, о чём пойдет речь дальше. Он и не думал, что его надрывающийся голос услышат. И как их теперь интерпретировали, известно только самому Мобэй-цзюню, что будет молчать, наблюдая, как Шан Цинхуа умирает изнутри.       — Последние, — прозвучал окончательный приговор.       — Я… — он не планировал быть услышанным, он не планировал говорить об этом, он вообще ничего не планировал. — Просто… Мой Король, я… — слова не складывались. Каждая последующая фраза казалась глупее предыдущей. Он всё порылся бормотать что-то несвязное, пока не понял, что его дёрнули за рукав, едва ли не роняя.       — Успокойся.       Фраза сработала прямо противоположно своему смыслу. Болтать Шан Цинхуа перестал, но теперь, словно зверек, застигнутый врасплох, смотрел на Мобэй-цзюня, широко распахнув глаза, не смея пошевелиться. Сердце, казалось, разорванное на куски еще час назад, забилось столь неистово, что Шан Цинхуа был уверен, не заметить этот шум Мобэй-цзюнь не мог. Слишком громко, слишком резко, он не моргает, боится незнамо чего, глаза начинают предательски слезиться. Шан Цинхуа зажмуривается до белых искр перед глазами, удивительно похожих на мерцающие в солнечном свете снежинки. Пытается сосчитать до десяти: когда-то он читал, что во время стресса надо делать именно так, но где-то на пятерке он резко распахивает глаза. Он бы точно громко воскликнул: «Что?!», если бы не Мобэй-цзюнь, целующий его губы. Ощущается сухо и прохладно, Шан Цинхуа готов был раствориться в этом незнакомом доселе ощущении, но инстинкты кричат бежать, и он резко отстраняется, наконец-то произнося:       — Что? — негромко, неуверенно, загнанно и придушенно звучит вопрос из одного единственного слова.       — Я понял тебя неправильно, — делает собственные выводы Мобэй-цзюнь, сжимая кулаки.       — Нет, нет, я просто, — он затихает, ведет рукой по воздуху в поисках нужного слова, — удивлён, — это явно не то слово, что описало бы весь спектр его эмоций сейчас.       — Значит, я тебе нравлюсь, — сделал новый вывод Мобэй-цзюнь.       — Да, — практически промычал Шан Цинхуа, в ужасе от собственных слов, от слов Мобэй-цзюня, в шоке от действий того и в полнейшем непонимании происходящего.       — Хорошо.       Мобэй-цзюнь подвинулся ближе к вновь выглядящему как загнанный зверек Шан Цинхуа, с явным намерением в глазах продолжить начатое. Шан Цинхуа не был уверен, что переживет ещё один такой порыв. А ещё он был уверен в том, что, если он до конца осмыслит невысказанные, но затаившиеся между реплик слова Мобэй-цзюня, он точно отправится к чьим бы то ни было праотцам. Му Цинфан удивительно точно подметил, что им надо поговорить. События минувших дней наконец-то складывались в одну полноценную картинку. Как бы ни брыкалось его сознание от лавины скатывающихся мыслей, он не мог теперь, хотя бы немного осознав ситуацию, не потворствовать собственному желанию дотронуться. Губы у Мобэй-цзюня тонкие, покрытые заметными только на ощупь трещинками от мороза. Отвечал Шан Цинхуа неумело и робко, радуясь, что не прописывал Мобэй-цзюню любовных линий. Для него это в новинку. Для них это в новинку. Руки, что плетьми висели до этого, ложатся поверх плаща, зарываются пальцами в мех, сжимают чересчур сильно, боясь спугнуть наваждение. Становится жарко, словно солнце не уходило за горизонт, словно оно всё ещё печет голову, обволакивая тело жаром. Воздух заканчивается, Шан Цинхуа поддается чуть вперед последний раз перед тем, как отстраниться. В голове всё ещё есть страх перед последствиями, стоит взять от возможности всё. Рвано дышит, наклоняет голову вниз, уходя от прямого взгляда, только сейчас понимая, что всё это время Мобэй-цзюнь держал руки на его талии и продолжает их там держать.       — Нам надо это всё обсудить, — тихо говорит Шан Цинхуа.       — Утром, — отвечает Мобэй-цзюнь, но увидев, как на него подняли непонимающий взгляд, поясняет. — Обсудим утром, раз ты хочешь.       — Хорошо, — болванчиком кивает Шан Цинхуа. — Думаю, сейчас стоит лечь спать.       Он не решается вставать, противореча собственным словам о сне. Сидит, как и раньше, не понимая, что теперь делать и в каких они отношениях. На языке крутится соблазнительно-опасная мысль предложить Мобэй-цзюню переночевать вместе, но как он к этому отнесется и как он это поймёт, для Шан Цинхуа загадка. Под ногами резко исчезает пространство, а талию начинают сжимать чуть сильнее, его привычно мутит, пока мир погружается в тёмную дымку на мгновение. Мобэй-цзюнь перенес их в его покои, пока он пребывал в слишком глубоких раздумьях. Видимо, Шан Цинхуа не единственный, кто об этом подумал. Видимо, не только Шан Цинхуа терзал сам себя последние сутки. В обширной богато заставленной комнате очень тепло.