твоя сука хочет снега будто кристал мейден

Промерзшая насквозь стена холодит спину, заставляя Руслана нервно вздрогнуть, словно пробуждая от какого-то абсолютно шизофазического температурного сна. Но он не спал нормально уже двое суток точно, поэтому вряд ли за две минуты отключки ему что-то да показал его уставший мозг. Причиной недосыпа являлась одна фантастическая тварь, которую он же сам, своими же руками затащил и оставил существовать в одной с собой же квартире. Потому и хер заснешь с таким гостем — чуть положишь голову на подушку или уже, банально, на локоть, лбом уперевшись в предплечье, — то сразу начинаются громыхания, словно это чудовище чувствует, нутром ощущает, когда Тушенцов хоть немного прикрывает глаза, надеясь дать хоть какой-то отдых и телу, и мозгу. Но все равно, несмотря на баранье упрямство, с каждым часом мысли о том, чтобы лечь поспать на балконе в -17, увеличивались в геометрической прогрессии. Все это дошло до того, что Руслан действительно чуть не заснул с потухшей сигаретой на морозе. Вокруг только успокаивающий мерный гул машин, да монотонные разговоры школьников внизу, на площадке, которая явно была уже побывавшей в бою: вхлам раздолбанные качели, цепь одной из которых просто волочилась по земле; разрисованное все, что можно и нельзя разрисовать различными тэгами, да писюнами; песочница почти без песка, потому что к новому году все решают проявить свою истинную русскую смекалку и стырить песок в ведро для елки прям с площадки. Это, бесспорно, умно, но тогда и нехер каждый раз жаловаться, что ничего не меняется в этом несправедливом мире. — Я ни о чем не сожалею. Бросает полушепотом противным ледяным лапам ветра, которые, словно взбесившись, начали взбалмошно раскидывать с крыш снег, обрушивая и заметая балконы и редких индивидуумов, что решили в такую погоду подольше постоять и покурить на чересчур свежем воздухе. Руслан мог бы спокойно провернуть сие действо в форточку на кухне, но есть одна загвоздка, сидевшая как раз таки в этой комнате на полу. — Рус, пусти… — Устало и бесцветно звучит откуда-то снизу, из темноты. Болезненно-желтый свет неприятно обжигает, заставляя Тушенцова из раза в раз, из раза в, сука, раз рассматривать это исхудавшее тело, эти нездоровые синяки под глазами, эти красные глаза, которые еле-еле приоткрывались, но все же смотрели на него все эти разы, что Руслан заходил проведать. Все это было похоже на поход в какой-то дерьмовый цирк, где вместо главного клоуна выступал Кашин, светя своим бледно-зеленоватым ебальником. Зато без белого порошка. Хоть какой-то прогресс. — Куда тебя пустить, блять? А? Где твое «пошел нахуй, Рус, к своей шлюхе, мне не нужна твоя помощь, а ты тем более»? Че ебало прикрыл? — Переходивший уже в нездоровую стадию недосып явно не самым хорошим образом сказывался на Руслане. И если первый день он стойко терпел и игнорировал то агрессивные, то жалобные просьбы, списывая на нестабильное состояние Дани и умножая это на биполярку, оправдывая у себя в голове все эти гнилые слова в свою сторону, то к концу второго дня и у него начала протекать крыша. Он буквально в резко наступившей тишине сквозь сбитое дыхание Дани слышал это ебливое кап-кап, кап-кап-кап. Шаг. И цепь, звеня, натягивается, впиваясь в и без того уже красную кожу, кое-где покрытую бордовыми корками. Шаг. Единственное, что удерживает животное на отходняках — это браслеты и батарея, которая еле давала тепло. Если бы они были на севере, то тот бы уже давно спекся. А так и не замерзнет, и не перегреется. Шаг. — Дань. — Нельзя показывать слабость. Тем более перед ним. Кашин в абсолютно чистом и адекватном состоянии мог за долю секунды почувствовать чужой страх или неуверенность, или нерешительность, или… вообще все, что поможет втоптать этого же человека в говно, если тот решит залупаться на него или его корешей. А в таком-то загнанном состоянии и того быстрее. Потрясающая способность, которая используется как раз таки против Руслана в последнее время. Тушенцов сидит на корточках напротив Кашина, который, натянув цепь и одной рукой упираясь в пол, тянется вперед, словно никаких сдерживающих факторов нет, будто, если он сейчас решит дернуться, то она порвется, и будет все совсем нехорошо. А о том, что будет нехорошо, если эта псина рыжая сорвется, ярко напоминают гематомы на ребрах, да сбитые костяшки, что у одного, что у другого. — Кашин, сука, я тебе помочь хочу. — Себе помоги, блять. Кровавая слюна с мерзким звуком летит на грязный ковер, на котором кое-где виднелись маленькие клоки ярко-красных волос, и приземляется в сантиметре от рыжей башки. В глазах у Руслана вместо лежавшего заломанного им же Дани была неприятная чернота, которая мешала дышать, которая мерзким шепотом туманила разум и говорила, говорила, говорила до зуда в извилинах, что надо бы еще раз его ебалом приложить о пол, о стену, о любую поверхность, чтобы заткнулся, чтобы знал свое место, чтобы наконец вспомнил, что сам же приперся к Тушенцову домой в три ночи, в какой-то степени моля о помощи, потому что это единственный человек, перед которым Кашин мог показать свою слабость. Ну, или хотя бы ее часть. Пальцы судорожно до побеления сжимаются на чужом запястье, выламывая руку еще сильнее, выдавливая громкое шипение снизу. Он знает то, насколько это больно и неприятно, когда резкая ноющая боль прошивает тело, а ты нихуя сделать не можешь. И что больше угнетается — физическая или моральная составляющая? Неясно. Но больше такого опыта не хочется. — Знаешь, Рус, не надо было к тебе приходить. Обращаться за помощью к инвалиду, с которым когда-то ебался, хуевая идея. Согласен? — Он хрипло смеется, уже даже не брыкаясь и не пытаясь вырваться. Воздух, булькая врывается в саднящие легкие и с таким же отвратительным звуком вырывается обратно. Нос не сломан точно, но дышать им невозможно. Боль приятно пронизывает все тело. Даня осознанно, будучи в довольно отвратительном положении относительно Руслана, вставляет сразу два ножа тому в спину, медленно, прокручивая, мразотно скалясь, прекрасно зная то, каким сильным ударом это будет для того. Тушенцов отхуярил его физически, а Кашин того отъебывает психологически — в здоровой семье должно быть все поровну. Ощущает пальцы в волосах. Рывок. Но не вниз, а наверх. Он судорожно выдыхает от неожиданности. Правое ухо обжигает адски горячее дыхание. — Видела бы тебя твоя мама сейчас. Что бы она сказала, когда перед ней предстал бы ее сынок, который обогнал по хуёвости своего отца. Помнишь, как ты сам рассказывал, как он пиздил ее беременную и вещи выносил ради бухла. А однажды и по животу захуярил. Помнишь? Конечно, ты помнишь. — Перед глазами Руслана сплошная вязкая и липкая ненависть, которая фантомными ударами разносится по всему телу, заставляя еще сильнее сжимать пальцы, чтобы не была видна предательская дрожь. Хотелось блевать. От всего этого. От себя. От того, что он сейчас говорит. Вышла бы, наверное, эта же черная жижа, которая и стоит у него перед глазами, перекрывавшая и честь, и совесть, и остатки разума. — Она думала, что это никак не отразится на ее ребенке. Но нет. Лучше бы сделала аборт, да, Дань? Рывок вниз. Удар. Темнота. Глаза в глаза. Между ними расстояние от силы сантиметров двадцать. Снова та игра «кто отведет взгляд — тот лох», которая всегда работала на бродячих пизданутых собаках, коих было дохуя и больше на заправках и коих Даня, с каким-то чернушным азартом, любил переигрывать в эту замечательную игру, доказывая непонятно что и непонятно кому, вместе с тем собирая на себе неодобрительные взгляды остальных водителей, но никто не лез — фиг знает, что у этого ебанутого в голове, если он с собаками в гляделки играет. И правильно делали, потому что Оса, которая вечным компаньоном лежала в бардачке могла снова пойти в бой и тогда кому-то бы прилетело «жалом» в живот. А кое-кому было бы весело. Мертвецки ледяные пальцы ложатся на затылок Руслана, рывком притягивая и ударяя лбом о лоб. Стреляющая боль разносится по каждому миллиметру черепной коробки Дани, заставляя прекратить игру и позорно согнуться, зажмурившись и до боли сжав прикованную к батарее руку в кулак, дернувшись, надеясь, что боль в другой части тела заглушит ту, что в голове. На затылке красуется темно-бордовое пятно полученное в неравной схватке утром между ним и Тушенцовым. На шее до сих ощущаются цепкие пальцы, пригвоздившие его к горячему чугуну. Такому же невыносимо горячему как и губы, прикасающиеся сейчас ко лбу. Ему становится чуть легче. Теплая вода бесконечным потоком струится по рукам, стараясь смыть всю ту грязь, в которую так опрометчиво и импульсивно ввязался Руслан, надеясь помочь, надеясь, что он больше никогда не увидит его в компании мутных зиплоков. Надежда всегда умирает последней, и Тушенцов надеется, что ни он, ни Кашин не перегонят в этом эту призрачную даму, которая каким-то образом давала стремление жить и не угаснуть в этой воняющей сладковатой пылью квартире. Когда-нибудь он здесь уберется, но не сегодня точно. Пока что его устраивает этот затхлый, провонявший металлом, потом и плесенью воздух. Руслан смотрит на свое отражение в забрызганном и замызганном зеркале, но даже сквозь все это ему виден собственный спятивший от навалившейся ответственности взгляд. Его мутит. Его безбожно мутит. Тело прошивает сильная судорога, а желудок в тошнотворном спазме сжимается. На бежеватой раковине появляются бордовые сгустки, сопровождаемые булькающим кашлем. Противный вкус смеси желчи и крови остается во рту даже после сотого полоскания. Если бы Тушенцов впихивал в себя хоть что-то кроме джина и никотина, то было бы славно, а так он пожинает плоды собственных упорных трудов. Хочется простого человеческого счастья. Хочется, чтобы все было как раньше.