твоя сука хочет снега будто кристал мейден

Темная духота бара изредка разбавлялась яркими то белыми, то красными, то фиолетовыми всполохами света, показывая людей друг другу, чтобы они видели, с кем можно «скрасить вечер», как и тех, с кем лучше никогда не связываться. Данила уже несколько часов сидел в этом дрянном клубе, лениво потягивая нехило так разбавленный спиртом виски, но ему уже было все равно. В любой другой момент своей жизни он бы пошел и со всей своей животной ненавистью расхуярил бы этого уебка на бармене этим же мутным стаканом. Но не сейчас. Сейчас Кашин прожигает взглядом то темную жидкость, уносящую его все дальше и дальше от бога и от реальности, сраного бармена, который то и дело тер старой тряпкой стаканы из раза в раз, бездарно подкатывая к девушкам у барной стойки. Жалкое зрелище. Но не менее жалкое чем то, что делает он. Пытается забыть. Забыться. Все это хорошо получается, пока на горизонте не начинает маячить до боли знакомая фигура, которую он узнает из миллиона одинаковых людей в полной темноте. Но боль не растворяется в спирте, лишь нарастая и давя тяжелым булыжником на горло. С каждым шагом все ближе, все сильнее. Зачем они каждый раз друг друга вытаскивают из этого дерьма? Ебучие детские качели. Такие же старые и скрипучие. Зачем он каждый раз загорался какой-то идеей, как маленький ребенок, напарываясь на одни и те же уже покрывшиеся толстым слоем ржавчины грабли, рассекая лоб и добрую половину лица, а после дезинфицируя это все дело в очередном сраном гадюшнике, лишь бы не чувствовать снова это разочарование в себе и в своих проектах, которые он пишет в стол. Но там уже не то, чтобы стола не хватит — теперь и трехкомнатной квартиры будет мало, чтобы впихнуть все то, что сделал он, замотивированный Русланом, но не выложивший это абсолютно никуда, потому что выдохся, проиграл самому себе. Проиграл, позорно прячась от своей мотивации, от своего вдохновения, от этих темно-карих глаз, которые всегда смотрели одновременно и на него, и сквозь, прожигая. Проиграл, позорно прячась в туалете клуба, стекая по разноцветной и размалеванной тегами стене и упираясь лбом в свои руки. Сейчас должно стать легче. Музыка не так сильно долбит в уши, но достаточно, чтобы заглушить белый шум в голове. Ледяные пальцы обжигают щеку. От них приторно несет табаком. Блять, он забыл закрыться в этом одноместном толчке с березами. Даня дергается инстинктивно в сторону, ожидая удара, а только после поднимая глаза и заранее зная, кто там. — Будто тебя кто-то бить собрался. — Да кто тебя знает-то. Слышится такой родной смех. Рус словно вообще не удивлен этой бездарной игрой в прятки. Хотя чему удивляться, если они постоянно меняются местами в этих их нездоровых игрищах, будто играя в пинг-понг, перекидывая друг другу апатию и ненависть к самому себе и всему, что создается их же мозгами и руками. Но однажды один из них окончательно победит в этой схватке. И тогда, возможно, Даня уйдет из медиасферы, из музыки и из всего остального, но не в запой, не в окно, не в очередное нытье и самобичевание, которое может длиться неделями. Он просто уйдет из этого ебучего мирка, в который он клянется не возвращаться каждый раз после очередной неудачи. Но каждый раз цепкая хватка на горле не дает уйти, заставляя ебашить и ебашить, заставляя жить, заставляя дышать этим ебучим проспиртованным воздухом, заставляя слизывать собственную кровь с чужих губ, кусая в отместку, а после отстраниться, чтобы отдышаться и загнанно вглядеться в темные глаза с красными отблесками от света. По-дьявольски красиво. Из-за него он уже наверное никогда не сможет находиться наедине с самим собой, заглушая самого себя то в многодневных марафонах в доте, задрачивая мид так, что сами киберспортсмены обзавидовались тому, как он ластхитит крипов, то стримами, токсично обсирая видосы, то высокоградусным алкоголем, но осознание того, что это все эти приколы с каждым днем работают все хуже и хуже убивают. Они и правда уже почти не действуют. Надо как-то сбить толер. — Как же я ненавижу тебя. И только эта ненависть заставляет дальше жить, не дает угаснуть внутреннему огню, подкидывая дров, щедро вымоченных в вонючем бензине, в тлеющие угли угасающего сознания. Что будет, если она внезапно угаснет? Что будет, если Даня просто останется тенью в этой бездонной темноте собственных мыслей? Куда денется вся жажда жить? — Ты слишком дохуя думаешь для бухого. И правда. Он наконец-то набрался сил посмотреть на Руслана сквозь полумрак. Лицо расплывается на кучу мелких разноцветных нитей, мутится, двоится, троится, а после снова собирается в кучу, но лишь на несколько секунд, не давай даже банально разглядеть выражение этого самого лица. — Я тебя тоже ненавижу. Но я убью любого, кто займет мое место. Они молчат. Тишина настолько громкая, что заглушает мерную долбежку за дверью. Снова эта игра в гляделки. Воздуха слишком мало для двоих, они буквально задыхаются, борясь друг с другом. Если бы кто-то смотрел со стороны на это, то вызвал бы полицию, потому что на поцелуй это было похоже лишь отдаленно. Губы горят от укусов, свербят, покрытые кажущейся в сумраке черной кровью. В худаках невыносимо жарко. И у Дани явно все не в порядке, что идет вразрез с надписью у его горла. Руслан рваными, смазанными поцелуями спускается ниже, к кадыку, жестко хватая за рыжие волосы и запрокидывая чужую голову назад. Он кусает светлую кожу, которая так приятно хрустит на зубах, что еле хватает самообладания не сжать зубы еще сильнее, чтобы появился не просто след, а огромная фиолетово-желтая гематома. Была бы его воля — откусил бы нахуй, но нельзя, а то либо сдохнет, либо перестанет общаться. Что вполне равносильно. Сто процентов будет виден след. И похуй. Кашин тот еще фантастический пиздун — выкрутится. — Руслан, сука. Он шипит на весь туалет за волосы грубо оттаскивая от себя. Укус пульсирует, размножая боль и жар по всему телу. — Тебе же нравится. Че ломаешься? — Я уёбан, но не достаточно, чтобы ебаться в туалете. — Достаточно. Спорим или зассал? — Ты меня на понт не возьмешь. Ответа не следует. Вместо него — лишь ледяные руки, которые своевольно забираются под худак, хаотично шаря по огненной коже. В Дане сейчас точно градусов сорок: температуры или спиртяги — другой вопрос. И это чувствуется, словно трогаешь живую лаву. Забираются, отвлекают, заставляют потеряться в этом пространстве, зажмурить глаза, увидеть не приятную темноту, а размазанные вертолетами кучу черточек, да точек. Даня ощущает себя так, будто стоит на краю скалы, собираясь прыгнуть. Сделает ли он это? В трезвом уме — вряд ли. А сейчас? Тупой вопрос. Очень тупой. Пальцы все так же цепко держат, но при всей власти, при всей силе, при всем знании — что если Кашин сейчас скажет ему «остановись», то ничего не будет, даже если он сейчас просто-напросто, не ослабляя хватку, отодвинет Тушенцова, безмолвно встанет и, сшибая все стены и углы на своем пути, вывалится на улицу, то никто ему не будет мешать. Да еще и огоньку дадут и в такси посадят. Мол, едь, Данечка, попутного ветра тебе в сраку. Главное, чтобы тебе нравилось. Руслан спускает чужие черные штаны сразу вместе с трусами, последний раз глядя в глаза напротив, и рвано вдыхает воздух. Одной рукой упирается в кафельный пол, а другую облизывает, проходясь ей по вставшему члену, беря головку в рот. Даня стонет глухо, не открывая рта, и закидывает голову назад, упираясь затылком в стену. Ладонь сама ложится на темные волосы. Пальцы зарываются в черные пряди, поглаживая, пока он сам борется с диким, почти неконтролируемым желанием потянуть, чтобы тот носом в лобок уткнулся, чтобы узкая глотка сжала головку, а не все эти щенячьи нежности. Тушенцов выпускает член изо рта, когда слышит глухой стон, тяжело сглатывает солоноватую слюну и проходится языком по всей длине. — Взял на понт получается. Он усмехается и опускает руку, сжимая свой член через ткань и снова заглатывая чужой, старается пропустить в горло. Много же раз видел собственными глазами, как это легко девки делали, но, как оказалось, это вообще нихуя не легко. — Ты меня заебал уже. Ладонь, которая мерно поглаживала по макушке переходит на затылок и начинает крепко удерживать, проталкиваясь глубже в чужое горло. Рус давится, но Дане плевать. Он позволяет откашляться и толкается глубже, грубо держа. В глазах темнеет, но сохранять рассудок у него все равно как-то выходит. Мягко, но широко направляет чужую голову, пока у Руслана не начинают по щекам слезы течь. — И рот твой ебаный заебал. Дает ему передохнуть и отдышаться пару секунд, держа головку члена на чужом языке и медленно возвращая ее в узкую горячую глотку. — Если тебе че-то не нравится, то ты скажи. Ах, да. Кашин наконец-то срывается с цепи, переставая играть хорошего человека, и Тушенцову хорошо. Отвратительно хорошо, хоть и булькающий кашель раздирает горло, слюна течет по губам и подбородку, а нос забивается из-за рефлекторно начавших течь слез. Он не дает себе даже нормально отдышаться, когда Даня останавливается, облизывает головку, целуя, упиваясь настоящими эмоциями, истинной агрессией и ненавистью, захлебываясь от восторга и тяжелой руки в волосах и даже успевая дрочить самому себе, глухо постанывая и понимая, что ехать домой в грязных штанах не особо хочется, но выбора у него сейчас нет, как и права голоса. Сам же довел. Даня с прежним остервенением вбивается в чужой рот, понимая, что еще несколько толчков и он кончит от всего этого. В голову прочно поселилась зудящая пустота с постоянно маячившимися на периферии «блять» и «пиздец», которые мелькали перед глазами, с каждым толчком становясь все больше и больше, а иногда даже вырывались наружу в бессвязном шепоте. Он «добивает» чужую глотку несколькими толчками, кончая глубоко внутрь, кусая себя за тыльную сторону руки, заглушая непонятный, но громкий стон. Руслан кашляет и отрывисто дышит ртом, отстраняясь от Кашина и руками упираясь в холодный пол. Еще секунда и он поднимется и присосется к крану с холодной водой. А потом будет блевать дальше чем видит. Но не может оторваться от чужого взгляда, в котором смешана агрессия с «че за хуйня». От него теперь тоже исходил такой сильный жар, словно они сейчас не в туалете клуба, а в 30+ градусов в Анапе на засранном пляже валяются под барбарисовой чачей. Он поднимается и дает ему щелбан в лоб, хрипло смеясь. — Кто грустит — у того хуй не стоит. Я тебя вылечил. Не откисни тут только.