Хребет

      Не было во мне тогда обиды. Ни раздражения, ни разочарования не было.       Вероятность того, что это был последний раз, когда я видела отца, становилась просто космической. Ввести себя в состояние меланхолии мне всегда было крайне нетрудно, но сейчас… Сейчас я била все свои рекорды.       Каждая дворовая шавка слышала о том, что зреет война. Что ни мы, не они долго терпеть не смогут, сосуществуя бок о бок. Хотя, о каком сосуществовании шла речь, когда на Земле царствовал продолжительнейший геноцид? Что ж, так вышло и не мне уж точно судить об уничтожении одной расы другой. Я, в целом, никогда и не стремилась это делать. Мне всегда просто жить хотелось.

***

      Оценивать себя прошлую я была не в состоянии ровно до того момента, пока не начала разговаривать. События вокруг ребёнка развиваются крайне стремительно, если учитывать то, что вся его маленькая вселенная ограничивается одними стенами дома, за редкими исключениями, и его семьёй. Для меня эти несколько лет длились утомительно долго, в отличие от моих близких, коими являлись бабушка с дедушкой. Где отец с матерью — я не знала, но, очевидно, они не были теми же мамой и папой, какими были тогда. Это я уяснила сразу же, как научилась чётко видеть. То есть…довольно недавно. Зрение меня что сейчас, что раньше, сильно подводило.       Странно, но ощущение времени здесь было взаправду другим. Я предполагала, лёжа бессонными ночами в детской кроватке, что это могло быть связано с наличием старого опыта от жизни взрослого человека, для которого время внезапно становится чрезмерно быстротечным: успевать за его ходом становится практически невозможным, если ты замешан в карусель окружающих тебя событий и обязанностей. Одно накладывалось на другое и теперь, сидя за детским столиком в свои два с половиной года где-то на окраинах третьего специализированного района Токио, я пыталась понять, где заканчивается понимание реальности происходящего старой меня и…нынешней.       Ничего во мне не менялось. Даже состав нашей немногочисленной нетрадиционной семьи оставался прежним: в сердце разливалось тепло, стоило мне только посмотреть на моих «старших» родителей. Всё те же бабушка с дедушкой, всё с теми же наставлениями и методами воспитания маленькой меня. По началу я думала, что всё осталось как и прежде, неизменным. Сомнения во меня посеяли появляющиеся извне факты об окружающем нас мире. Токио всё ещё представлял из себя Токио, но…быстрее, гуще, шумнее, страннее. Улицы пестрили такими странными гибридами людей и непонятно чего ещё, что я переставала давать себе отчёт в происходящем. Это не были обычные люди, это не были…старые мы, нет. Подобных нам я тут вообще не видела — ни внешне, ни по запаху. Всё чаще для соседей и местных врачей в больницах я производила впечатление странного ребёнка, когда странными были они, а не я. Уж точно не я.       К трём годам меня отдали в детский сад. Точнее, в дошкольную подготовительную трёхлетнюю группу для малышей, только входящих в большой мир и познающих его. Как мне льстил тот факт, что старый базис остался в моей голове нетронутым… Льстил до того момента, пока я не осознавала, что моё детское тело не соответствовало имеющимся у меня знаниям и воспоминаниям. И я серьёзно облажалась, пытаясь наверстать упущенное в разы быстрее.       Мне тяжело было совладать с эмоциями. Нервная система ребёнка работает несколько иначе, как и его психика. Я росла, мой физический рост должен был соответствовать моральному — и он соответствовал. По крайней мере, старался. Я много плакала, много капризничала и часто замыкалась в себе, если мне что-то не нравилось или шло вразрез с моими прихотями.       Отец рассказывал, когда я уже подросла, что в детстве я была ребёнком тяжёлым, но чтобы настолько…       Бабушка с дедушкой не жаловались, очевидно, преисполнившись житейской мудростью. Я же находилась в постоянном состоянии растерянности от своего непредсказуемого и несколько хаотичного поведения. Что и требовалось доказать…дети.

***

— Я понятия не имею, что вы хотите от меня. В который раз повторяю — с вашей внучкой всё в порядке. Да, у неё не будет причуды, как у остальных ребят в её группе. Такое случается, — мужчина кряхтел, садясь поудобнее в своём кресле, и пододвинулся обратно к рабочему столу. Даже сквозь его странные очки было понятно, что он раздражён и у него вот-вот начнёт дёргаться левый глаз. — К Вашему сведению, Дарума-сан, мы бы не стали ехать так далеко только ради того, чтобы услышать это в который раз от Вас! Наша малышка почти ничего не ест и всё, что мы ей даём, вызывает у неё тошноту и рвоту, — бабушка всегда была женщиной настойчивой: что сейчас, что в молодости. Разве что с годами эта настойчивость приобрела окраску старческого маразма. В лёгкой форме, к счастью, но довести людей в очереди в продуктовой она могла с профессиональной лёгкостью. — Что я могу с этим сделать? Давайте снова направим её на сдачу анализов. В третий раз, Кэми-сан. В прошлые два всё было в порядке. Она более чем здорова, за исключением того, что не может впихнуть себя ни кусочка. Ваша внучка капризна, только и всего. Развивайте у ребёнка гастрономический интерес и не пихайте в неё всякую гадость. Ей четыре года, ваши традиционные…кулинарные изыски она не потянет, будьте благоразумны. И с отсутствием причуды это никак не связано, бога ради. — Но, но!.. — бабушка под руку взял мой дедушка, Рюдзаки. Он покачал головой, извиняясь за пылкий нрав своей жены, и попросил её увести меня из кабинета. Состояние тогда моё было… Интересным для наблюдения. Из того, что я помню с того похода в больницу, можно выделить…ужаснейшее чувство голода и слабость. И зуд в районе глаз, но я особо не обращала на него тогда внимание. Бабушка с дедушкой думали, что это аллергия. Конъюнктивит, возможно, из-за моей нелюбви мыть руки после прогулок и перед едой. Я расчесывала свои веки до крови, из-за чего периодически ходила в детсад с толстенным слоем декспантенола на глазах, получая невинные смешки от глупых одноклассников.       Впрочем, меня это волновало куда меньше, чем мой безудержный аппетит, который воспитатели тревожно списывали на то, что я привереда и ем только то, что готовят дома. Пихать в меня что-то на завтраках и обедах они перестали уже в первый месяц моей ходьбы туда. — Дарума-сан, спасибо, что выделили время на консультацию. Нам жаль, что мы зазря потревожили Вас, но, права ради, мы волнуемся за нашу девочку… — Да, это более, чем нормально для вас, как её опекунов. Вот направление на сдачу и квитанция об оплате. Купите ей тех же витаминов, что я выписывал ранее. Пускай ими компенсирует недостаток веществ, — старик передал несколько бумажек в руки моему дедушке, дажа не посмотрев на нас. Он мне не понравился сразу же, ещё два месяца назад, как меня начали таскать по больницам. Неприятный человек, ужаснейше педантичный. И точно не детский врач. На моём месте любой другой ребёнок расплакался бы на его осмотре.       Анализы я сдавала уже в третий раз, но никаких нарушений и дефицитов выявлено не было. Возможно, дело было в подходе и профессионализме лаборатории, где их принимали, мне были невдомёк такие подробности. И даже эта версия родилась из возмущений бабушки, пихающей в меня который раз её наваристый бульон с горбушей. Ненавижу рыбу. Она даже пахла как гниль, не то что ощущалась таковой по вкусу…       Естественно, я знала, что со мной не так. А ещё не понимала, почему мои близкие не знают. Эмоциональный фон скакал туда-сюда, я взрослела, а здоровье с каждым днём всё ухудшалось и ухудшалось. В идеале, я смогу продержаться ещё недели две, не больше. Они же — ни сном, ни духом… Это пугало.       Мне становилось страшно находиться в этом мире, где такие, как я…исчезли из него. В пёстром разнообразии мутаций и причуд, коими люди называли разнообразнейшие суперсилы, не было ни одного человека, который пах бы так, как я. Ни. Одного.       Собственно, всё и дошло до того, что я ожидала увидеть и почувствовать на своей маленькой тощей шкурке. Ощущения, которые я испытывала в момент, когда находилась на каталке в кузове скорой помощи, трясясь в агонии, оказались непередаваемыми. Моё неокрепшее тело и мозг отказывались воспринимать то количество боли и спазмов, раздающихся желудком. Слишком много всего для одного четырёхлетнего ребёнка.       …Я не съела ни плошки риса за последние четыре года… Чудо, что я оставалась живой.       Меня выбрасывало из сознания периодами, состояние было очень нестабильным. Никаких осознанных переживаний я не переживала, в тот момент страдало тело. Для маленькой меня это был огромный стресс, но для настоящей — один из очередных «плохих дней». Дерьмо случается.       Бабушка рыдала в приёмной. Только это меня отрезвляло, когда меня увозили в палату, где уже готовили капельницу. Из носа у меня обильно шла кровь, а кожу под глазами я расцарапала ещё дома, до того, как согнуться в конвульсиях в руках своих близких. Мне было её безумно жаль: каким бы чужим не был мой опыт в этом мире, бабуля Кэми оставалась ей же. Пусть и…немного другой. Это всё незначительные мелочи.       Дедушка держал её в своих руках до последнего, пока каталка со мной не скрылась за поворотом. Дальнейшего развития событий я не помнила, потому что в палату поступила уже окончательно без сознания. Что происходило со мной следующие трое суток я тоже не знала, а объяснять по пробуждении мне никто ничего не захотел. Слишком мала я была для объяснений, я думаю. Врачам так показалось. А дежурных детских психологов тут не наблюдалось. …Проснулась я, благо, с лёгкостью на сердце и в желудке. Блаженная тишина моей белоснежной палаты и тихое гудение вентилятора на прикроватной тумбе успокаивали ещё лучше, чем знание того, что я не голодна. Только легко дёрнув правой рукой, я обратила внимание на то, что в мою вену воткнут катетер от капельницы. Первое, что пришло в голову — переливание крови. Это многое объясняло и сразу же освещало ситуацию, в которой я находилась. Кровь была не моя, очевидно, и этот факт пришёлся моему организму по душе. Конечно, этого было мало, но, в теории, на пару недель теперь более чем могло хватить. Я была временно спокойна. Главное, чтобы теперь стали спокойны бабушка с дедушкой. У бабушки было нездоровое сердце… Как бы мы с ней не стали соседками по койкам…

***

       С огромнейшим притягиванием за уши я была выписана из больницы спустя неделю, окрещённая владельцем талассемии — наследственным заболеванием крови. Вопрос о наличии наследственного фактора встал при вопросе о наличии подобного нарушения у кого-то из моих родителей или старших родственников, но подтверждения выявлено так и не было. Медицина в этом настоящем, безусловно, была прогрессивнее, но… Неуверенность в том, что у четырёхлетнего ребёнка может быть единичный случай заболеваемости, всё ещё имел право на существование. Меня вернули домой и наказали раз в неделю ездить в ближайший к дому госпиталь, где мне должны делать переливание крови определённой группы и резус-фактора.       Только это меня и спасало, как я думала на тот момент. Будучи ребёнком, моя проблема была более чем решаема такого рода лечением. Есть — я по-прежнему ничего не ела, сколько бабушка с дедушкой не пытались впихнуть в меня что-либо. Однако, к пяти годам я проявила тягу к сладостям, содержащим вкус кофе. Меня это не удивило, а вот мои опекуны были в шоке. Они плохо переваривались и с трудом входили в категорию «нормальной» еды, но только эти редкие перекусы удовлетворяли мои вкусовые рецепторы и хоть как-то успокаивали бабулю Кэми.       В детском саду, именуемой подготовительной школой, ко мне относились двояко. Дети наивны в своих суждениях и взглядах на мир. Выводы делают, исходя исключительно из примитивных логических цепочек, критическое мышление практически не задействуют, чаще руководствуются эмоциями. Я мало чем от них тогда отличалась — могла расплакаться от нападок кого-то из агрессивной малышни мужского пола, капризничать из-за нежелания идти на прогулку зимой. Снег я совсем не любила, хоть и родилась в зимнее время года. Мне всегда по душе была ранняя осень…       Однако же, с каждым годом, приближаясь к первому классу младшей школы, я всё сильнее и сильнее могла влиять на своё растущее тело и разум. Мне удавалось пересиливать свои эмоциональные порывы и детскую неусидчивость, заставляя себя сидеть над домашней работой по цифрам и простейшим кандзи чуть дольше, чем то мне хотелось и требовалось для моего уровня развития. Я старалась развивать в себе усидчивость и привычку заниматься определённое количество времени, каждый день, не считая выходные. У меня получалось чаще обращаться к логике и строить простейшие причинно-следственные связи в повседневной жизни в саду и дома. Во время переливания в госпитале я научилась практически медитировать, подавляя свою неусидчивость и страх в общении с незнакомыми взрослыми. Прогресс шёл в ногу с моим реальным возрастом, но мной самой ощущался куда сильнее. Я знала, что делаю больше, чем могла бы маленькая я теперь. Мне это льстило.       И близился важный для меня день, который я так долго ждала… Нет, не поход в школу. Я не знала ни раньше, ни теперь — какой нормальный ребёнок радуется школе искренне. Двоякое чувство от знания, что я снова одиннадцать лет проведу за учебниками и тетрадями. В прочем, я переживу это…       Близился мой первый полноценный приём пищи. Первый в моей старой новой жизни. — Фука-чан*, дедушка не заберёт тебя сегодня, ты сможешь дойти сама? — воспитательница встревоженно шептала это мне, стоя рядом с телефоном, приложенным к уху. Я старалась сдерживать довольную улыбку, расплывающуюся на моём лице с каждым новым сказанным ей словом. — Тебе ведь по пути с Уцуми-куном, да? Вы живёте на одной улице. Его встретит мама около продуктового магазина на половине пути. Вам следующей весной идти в школу, я уверена, вы умные детки и справитесь! — Конечно, Юи-сан. Мы справимся, — я неуклюже поклонилась, будучи и без того на полголовы ниже всех своих одноклассников — в согнутом пополам состоянии выглядела ещё меньше, чем есть на самом деле. Этот формальный и немного забавный жест я сделала только с одной единственной целью — скрыть улыбку, от которой предательски болели щёки. Я редко улыбалась по-настоящему широко в этой старой новой жизни. Мало что меня по-настоящему радовало здесь.       Я была безмерно рада тому, что шла домой через тихие улочки и дворы своего спального района. Уцуми, мелкий задиристый мальчишка, без умолку болтал по дороге, размахивая своими до смешного глупыми руками-ракетками, его генетической мутацией и потенциальной причудой. Он был спортивным мальчиком, жилистым и высоким для своих пяти с половиной лет. Любил играть в теннис, чем располагала его причуда. У него был старший брат в средней школе, от которого он перенял много «крутых» ругательных слов, не зная, что половина из них значит. Любил лук-порей и ненавидел морковь. Чуть косолапил, сводя носки обуви вперёд треугольником, чесал лоб, когда врал, и совершенно не умел складывать и отнимать никаких крупных цифр, кроме единиц.       Моя безмерная радость, к счастью, была разделена с ним в скорой и долгожданной трапезе. Он не кричал, к счастью, так как имел немного тормознутую реакцию и не воспринимал меня, как ловкого и быстрого сверстника. Я вовремя откусила ему большую часть шеи, перекрыв хлещущую из неё кровь своими губами, упиваясь вкусом крови и дожёвывая его сухожилия. Он захлебывался ею же, ещё несколько минут дёргаясь в конвульсиях, но я вполне успешно доедала его глаза и щёки в тот момент, когда у него остановилось сердце и умер мозг. Его руки я оторвала и выкинула куда-то в сторону, к картонным коробкам из-под бытовой техники. Тихий безлюдный переулок, куда местные горожане скидывали хлам для вывоза на ближайшую пригородную помойку, скрывал мою трапезу в тени домов, высокого каменного забора и редких, но пушистых кустов, высаженных самими же жителями мне на радость. Самой вкусной частью, как я и предполагала, оказалась его брюшная полость. Двенадцатиперстная кишка была слишком длинной для того, чтобы я смогла долго смаковать ею, как связкой сосисок из мясной лавки.       Печень, селезёнка, желудок, кишечник… Я опустошала его брюхо так стремительно, как только могла, стараясь не заляпать своё любимое зимнее пальто, которое мне недавно купила бабушка. На десерт оставила сердце и гениталии, чуть-чуть похрустела костным мозгом в ребрах и вытерла свои руки с лицом его же шарфом, выкинув тот в самую большую коробку от холодильника. Вслед за шарфом отправились и останки Уцуми, обглоданные мной достаточно для того, чтобы его не опознали по внешним признакам. Выломала ему челюсть, но раскрошить её не смогла — слепок у зубного станет уликой для идентификации. В тот момент, правда, меня это мало заботило: я уже придумала себе высококлассное алиби, наслушавшись историй о героях и злодеях в царившем вокруг меня новом старом мире. Ребёнку моего возраста поверят, это всегда работало, что раньше, что сейчас. В цивилизованном мире никто не станет винить пятилетнюю девочку в зверском каннибализме… Который им и не являлся, учитывая, что я была не такой, как они. Ведь, в конце концов… Я, в целом, никогда не стремилась к насилию ради насилия. Мне всегда просто жить хотелось.