Ёлочный сок

***

...Счастье - это большое участие: Забота, тепло, внимание И общность переживания. Эдуард Асадов

      — Эй, Лёвчик, видишь турник? — Шура резко останавливается, схватив спутника за рукав кофты.       Лёва непонимающе глядит сперва на Шуру, а после и на старый ржавый турник. Он выглядит древним и дряхлым, но ничем не отличается от сотни других таких же турников. Они все одинаковые, и ни один не внушает Лёве доверия. Он никогда не висел на этих железках и опасливо смотрел на всех знакомых, кто рвался к турникам и пытался сделать так называемое солнышко.       — Вижу, — безразлично отвечает Лёва и медленно переводит взгляд с ржавой железяки на Шуру.       К ужасу, Лёва замечает, как в глазах Шуры искрится что-то странное и определённо не очень-то хорошее. Хватает пары секунд, чтобы прочитать мысли Шуры. Он собирается залезть на этот турник. На этот ржавый турник, который строили ещё во времена Ленина, если не Александра Первого.       — Шура, даже не думай лезть туда, — напряжённо шипит Лёва, хмуря брови и чуть ли не плюясь ядом.       — Не бурчи, — закатывает глаза Шура. — Ничего плохого не случится, если я подтянусь пару десятков раз.       «Идиот, ты даже одного раза подтянуться не сможешь! Будешь висеть и болтаться, как глиста на палке!» — думает Лёва, но сказать это вслух не решается: больно велик риск получить хорошенького подзатыльника или пинка под зад. Оба варианта не прельщают, поэтому Лёва прикусывает язык и просто недовольно глядит на спутника, надеясь, что тому хватит ума не выпендриваться.       — Я сейчас подтянусь, и мы пойдём дальше, — Шура отпускает и медленно плетётся в сторону турников.       Лёва возмущённо глядит в след и сжимает кулаки. Сейчас хорошо бы просто развернуться и уйти, куда глаза глядят. Нет, лучше сразу на вокзал, а оттуда домой, в Минск. Пусть Шура остаётся один со своим старым турником, а Лёва проведёт остаток выходных дома, в гордом одиночестве.       Однако, вопреки здравому смыслу и желанию преподать своеобразный урок, Лёва тяжело вздыхает, тихо матерится себе под нос и нехотя шагает к Шуре. Тот, заметив это, принимается широко-широко улыбаться. Удивительно, как от такого лицо пополам не треснуло. Оно раздражает Лёву, но он вновь молчит и просто строит недовольную мину, сжимая кулаки.       — О! Ты всё-таки решился остаться! — С наигранным удивлением говорит Шура и самодовольно усмехается.       Знает же, что Лёва просто так не оставит и рано или поздно придёт, даже если будет сильно-сильно обижен и зол. Лучше бы Шура не понимал этого, ведь тогда редкие угрозы Лёвы имели бы намного больше веса.       — Подтягивайся давай, и пойдём уже. У нас не так много времени, — Лёва брезгливо косится в сторону «железяки», напоминающей эдакую виселицу. — Мне ещё домой надо ехать, если ты не забыл.       — Помню, помню, не бубни, — Шура закатывает глаза и громко цокает языком. — От пяти минут мы ничего не потеряем.       Лёва только хмыкает и наблюдает за тем, как Шура зачем-то плюёт на ладони и растирает прозрачную жидкость по рукам. В фильмах подобное выглядит круто и эпично, а в жизни просто мерзко и непонятно. В конце концов, мокрые руки будут только скользить по железу и не позволят нормально схватиться.       — Может… Может всё же ну этот турник? Он плохо выглядит, ты не сможешь на нём подтянуться… Говорю тебе — упадёшь и сломаешь себе что-нибудь! — Лёва не бросает отчаянных попыток образумить человека, который всегда реализует свои мысли, даже самые бредовые и опасные.       В ответ слышится раздражённый вздох. Его источник хмурит брови и демонстративно хватает турник, глядя Лёве прямо в глаза. Тот уже предчувствует, что произойдёт нечто ужасное, способное испортить прогулку. А ведь Лёва так долго ждал её, так старательно готовился, а в итоге вынужден тратить драгоценные минуты на баловство Шуры. Нет, в этом нет ничего плохого, просто в выходке главная и единственная роль досталась Шуре, а сам Лёва вынужден стоять в стороне.       — Прекрати ныть. Всё я смогу, — Шура хватает турник поудобнее. — Я сейчас подтянусь столько раз, сколько ты за всю жизнь не смог, — интонация сразу выдаёт то, что Шура обижен на спутника.       Тот же не может объяснить, что он не считает Шуру слабым, а просто боится за его состояние. В конце концов, падение с турника нередко оборачивается сломанными конечностями. Вот во дворе Лёвы лет десять назад мальчишка подтягивался, сорвался и откусил себе язык. А вдруг подобное произойдёт с Шурой тоже? Лёва же не переживёт, если его объект обожания и восхищения потеряет способность говорить. Пусть, порой только этого и хочется.       Шура подтягивается, но не так много, как расписывал минутами ранее. Хватает всего одного раза, чтобы старая ржавая балка оборвалась, и Шура упал. Почти моментально слышится тихий протяжный мат и болезненное шипение. Оно быстро смолкает, когда Шура поднимает голову и видит Лёву.       Тот, пребывая в странном оцепенении, просто пялится на Шуру, поджимающего губы в очевидной попытке на начать громко-громко материться. Спустя мгновение, Лёве удаётся взять себя в руки и подбежать и протянуть тому руку в немом намёке на помощь. Она, судя по растерянному взгляду, необходима.       – Давай уже, спортсмен хренов, — ругается Лёва не с целью поддеть, а с желанием хоть немного разрядить обстановку.       Шура ничего не говорит и просто принимает помощь, медленно вставая на ноги и держась за чужую руку. Её не отпускают достаточно долго, будто стараясь что-то скрыть и оттянуть напряжённый момент.       В конце концов, Лёва не выдерживает и вырывает ладонь. Сперва всё кажется хорошим, но через секунду становится ясно — рука чем-то испачкана, и достаточно сильно. Ещё это наверняка не грязь. Лёва медленно-медленно опускает взгляд и видит чужую кровь на своей коже.       Шура прячет руки за спину и криво улыбается. Воцаряется гробовое молчание. Обоим молодым людям невероятно страшно.       — Шура… — Лёва немного отходит от ступора и неосознанно вытирает испачканную ладонь о штаны. — Шура, это, мать твою, что такое?! Что это, я тебя спрашиваю?! — Голос с каждым словом становится всё выше.       — Мать мою не надо трогать, Лёвчик, — неловко пытается пошутить Шура и даже странно хихикает.       Он затихает, когда натыкается на нервный и какой-то дикий взгляд Лёвы. Тот хватает Шуру за руки и фактически заставляет его показать ладони, несмотря на попытки сопротивляться. Они прекращаются, когда Лёва начинает угрожать затолкать обломки турника Шуре туда, куда не светит солнце.       — Я же говорил тебе не лезть на этот турник! — Зло шипит Лёва, осматривая повреждённые ладони.       В поле зрения, наконец, попадается нечто особенно страшное — дырка. Точнее. Не самая дырка, а небольшой камешек, застрявший в ней. Он вошёл в руку достаточно глубоко, чтобы его не получилось достать сразу. Тут просто необходимо идти домой и каким-нибудь пинцетом вытаскивать инородное тело.       — Мы идём домой, — строго и уверенно заявляет Лёва, напрочь забывая о своём желании погулять.       О какой прогулке может идти речь, когда Шурик прямо сейчас истекает кровью и молчит явно не от восторга или неловкости? Да по его лицу видно, что от крика, трёхэтажного мата и и воплей сдерживает только присутствие Лёвы рядом. При нём Шура старается выглядеть максимально важным и серьёзным. В том числе тогда, когда это не нужно от слова совсем. Оно в целом не несёт в себе пользы и не укрепляет эдакий авторитет в глазах Лёвы. Тот уже давно не видит в Шуре кого-то неземного, но всё равно по-прежнему рядом и уходить никуда не собирается.       — Да ладно тебе… Всё не так уж и плохо, — отмахивается Шура и медленно вытаскивает руки из чужой хватки.       Однако Лёва крепче сжимает кожу и фактически тащит Шуру подальше от турника. Слышится пыхтение, злобное причитание и бесконечный бубнёж о том, что Шура самый большой идиот, который никогда и никого не слушает. Сам Шура молчит и только вжимает голову в плечи, покорно плетясь за Лёвой. Последний всё не замолкает и продолжает обсыпать спутника не самыми лестными словами. «Только попробуй инфекцию подцепить, я сам тогда тебя прибью» — постоянно повторяет Лёва, а в ответ слышит лишь тихое мычание и робкие просьбы прекратить.

***

      Спустя почти двадцать минут Лёва и Шура доходят до дома последнего. К счастью или нет, там никого не оказалось. Только дома Шура всё равно не становится «хозяином» ситуации, ей полностью владеет Лёва. Он по-хозяйски тащит Шуру в ванную, усаживает там, а после принимается нагло шариться по шкафам в поисках аптечки. Снова слышится нервное причитание.       — Лёв, давай я всё сделаю сам? Ты можешь пока на кухне посидеть, я скоро к тебе приду, — Шура тяжело вздыхает.       — Давай ты лучше скажешь, где у вас лежит аптечка и прекратишь брыкаться? — Вопрос оказывается риторическим. — Я сам тебе всё сделаю, а то ты сам ничего не вытащишь, просто польёшь зелёнкой, а потом выяснится, что у тебя там всё сгнило, и придётся отрезать тебе руку.       Шура не говорит, что Лёва слишком утрирует, что сам Шура не немощный и может всё сделать, что не стоит так паниковать. Хозяин квартиры коротко объясняет, где находится аптечка, и внимательно наблюдает за тем, как Лёва роется в коробке в поисках бинта. Такая суетливая забота в некотором роде радует Шуру. Он даже успевает забыть о боли, настолько возня Лёвы своеобразно смешит.       Он успевает вытащить и йод, и зелёнку, и бинты, и какие-то таблетки, и пинцет. Короче говоря, тут готов целый набор для маленького хирурга. Было бы смешно, если бы «пациентом» являлся не Шура.       – Готов терпеть? Будет очень больно, — серьёзно произносит Лёва, чьи руки дрожат от волнения.       Шура смотрит на него и мягко улыбается. Ему, Шуре, приятно, что он кого-то настолько сильно беспокоит.       — Готов, — кивает он, а уже через секунду кривится, чувствуя, как пинцет не может ухватить камешек.       Лёва с трудом вытаскивает предмет и брезгливо швыряет его на дно раковины, от чего та пачкается. На это молодые люди не обращают внимания: одному слишком больно, а второй полностью сосредоточен на роли «хирурга». Последний замирает. Думая, что лучше взять: зелёнку или йод. В итоге побеждают оба варианта. Лёва решает, что можно залить в рану зелёнку, а по краям обработать йодом. Так ведь точно удастся избежать всякого заражения инфекциями.       – Лёва, твою мать! — Вскрикивает Шура, когда Лёва принимается переносить свои «гениальные» мысли в жизнь.       Лёва вздрагивает и чуть не роняет пузырёк с зелёнкой на пол. Шура шипит, прижимает к груди раненную конечность и не перестаёт материться. Он понимает, что больше не позволит Лёве касаться раны, поэтому хватает йод и самостоятельно проводит им контуру повреждения. Шура заканчивает и позволяет Лёве замотать руку, потому что не получается сделать это нормально в одиночку.       На удивление, Лёва достаточно ловко справляется с бинтом, несмотря на дрожащие руки и поток извинений. Шура почти не слушает последнего и просто следит за тем, чтобы бинт не перетянули.       – Всё, – наконец, объявляет Лёва и отходит немного назад, глядя на результат. – Не снимай, пока не заживёт.       Шура вяло кивает и осматривает бинт, после чего странно усмехается и встаёт с бортика ванной, на который его усадили. Он, Шура, целует Лёву в лоб и тихо говорит: «Спасибо», после чего взъерошивает чужие волосы здоровой рукой.

***