Ёлочный сок

***

Вперёд, можешь плакать, если есть о чём. Чак Паланик "Бойцовский клуб"

      Потолок бледно-серый. Кафель покрыт трещинами. Стены испачканы кровью и моей рвотой. Паршивое место, тут не хочется находиться. Здесь даже просто дышать тяжело: в нос бьёт запах сырости, рвоты, крови и чего-то ещё непонятного. Оно мерзкое и, кажется, находится совсем рядом, но я не могу найти источник. По правде говоря, я даже не стараюсь найти его, источник. Есть ли смысл что-либо искать? Нет конечно! Запах скоро выветрится сам, мне не придётся что-то делать для этого. Да и глупо стараться навести порядок в месте, где чисто физически не может быть чисто.       Шура хлопает меня по плечу и молча намекает, что пора бы и принять «новую норму», перестать отнекиваться и отрекаться от неё и глупо мечтать о прошлом. «Всё теперь по-новому, сам видишь. Неужели, ты хочешь вернуться обратно в серую жизнь и гнить заживо? Подумай хорошо, что с тобой тогда будет. Ты снова станешь одним из тех потребителей, а «новая норма» поможет жить, а не разлагаться, сидя на новом кресле и попивая дерьмовый кофе» – твердит Шура, сжимая моё плечо до боли, до красного следа, после которого появятся синяки.       «Новая норма» чувствуется странно. Она напоминает мне подростковый бунт, когда я резал школьную форму, бесил учителей и носил хаер, за который получал от сверстников и старших. Они обзывались, плевались ядом и били. Нет, они избивали до кровавых соплей и кашля, стараясь вытеснить из своей головы всё дерьмо. Оно никуда не исчезало, а только росло и росло. Меня били, а я продолжал бесить людей, с хохотом наблюдая за тем, как их лица кривились от отвращения ко мне. Возможно, как раз избиения и помогали мне чувствовать себя живым.       Я хожу на работу, слушаю бред начальника и мечтаю просто вернуться обратно к Шуре, в его старую квартирку. Там я могу закрыться от ненавистных людей, их желчи и поспать, просто поспать. Как же мне хочется уснуть и больше никогда не открывать глаза. Лишь «новая норма» держит меня в строю и не позволяет пустить пулю в лоб или вскрыть вены. Хотя... Кого я обманываю? Мне банально не хватает смелости, чтобы наложить на себя руки. Сколько возможностей у меня было! Да их невозможно же сосчитать! И каждый раз я отбрасывал лезвие и уходил курить на кухню. Трусливо и позорно. Если Шура узнает – поднимет на смех.       Он, Шура, держит меня в реальном, не сером мире. Я смотрю в эти карие глаза, полные уверенности, и невольно вспоминаю время, когда был немного похож на Шуру. Тогда мне было лет пятнадцать, я бунтовал, лез к чёрту на рожон и в целом вёл себя, как придурок. В то время я был по-настоящему свободным и счастливым, правда, не понимал этого. Потом всё отняли у меня: отец умер, поэтому мне пришлось повзрослеть. Я забыл про бунт, хаер и драки и стал обычным.       Шура знает мою историю от и до. Он слушал её много-много раз, но всегда не перебивал и говорил, что я просто слабак, раз продолжаю цепляться за прошлое и отказываюсь с головой окунуть в «новую норму». Шура в ней живёт постоянно, она для него является чем-то вроде обыденности, а для меня – тяжким испытанием на силу воли. Её у меня нет. Я так и не смог ни нажать на курок, не вскрыть вены, ни бросить курить. Шура же считает, что у меня всё получится. Он верит в мой успех в миллиарды раз больше, чем я сам. Это всё же придаёт уверенности.       Мне упорно продолжает названивать Ася, с которой я познакомился в клубе «анонимных наркоманов». Зависимости у меня так таковой не было, пусть и одно время я и сидел на «травке». Она помогала мне балансировать на грани между безумием и спокойствием. Наркотики помогали мне забыться, вернуться в волшебные пятнадцать лет, когда я сплёвывал кровь на траву и истерично смеялся. Это у меня отняли родители. Они забрали сперва свободу, а потом и травки. На первое повлияла смерть отца, а на второе – постоянная мозгодолбёжка от матери. Она «грызла» меня и постоянно давила на жалость. Я не смог вынести этого и отказался от вещи, что помогала не сходить с ума и хоть как-то бунтовать против системы.       Ася – странная девушка: вечно лезет ко мне. Шура говорит, что у неё синдром спасателя, поэтому она насается со мной, «бывшим» наркоманом с огромными мешками под глазами и зависимостью от сигарет. Я никак не отвечаю на комментарии Шуры об Асе. А что тут можно говорить? Она просто ненормальная в каком-то своём смысле. Она не употребляет наркотиков, не пьёт и не курит. А всё равно ходит на эти собрания и внимательно слушает историю каждого.       Шура не любит Асю, она одержима мной, а я зависим от Шуры. Нас связывает непонятная цепь, на позволяющая идти дальше. Больше всех на месте топчется именно Ася. У неё отец наркоманил, поэтому сейчас она пытается понять наркоманов. Никто из них нормально не объясняет Асе свои мотивы: стыдно им. А мне нечего стыдиться перед кем-то, кто не является Шурой. Наверное, поэтому я так легко ответил на все вопросы. Наверное, поэтому Ася ко мне привязалась. Наверное, поэтому мне искренне жаль её, девушку с добрым, но слепым сердцем.       – Думаю, что тебе не стоит брать трубку, – говорит Шура, когда домашний телефон начинает звонить.       Я послушно киваю. У меня нет причин, чтобы спорить с человеком, заставившим меня почувствовать себя живым. Шура восхитителен, я искренне его люблю. Так же называется зависимость, смешанная со слепым обожанием? Это же любовь? По крайней мере, Ася так называет это. Она «любит» меня, то есть одержима мной и не способна существовать без мыслей обо мне.       Ася всё звонит на домашний телефон Шуры, у которого я живу после того, как мой дом затопили соседи сверху. Я бьюсь со страховкой уже месяц, но всё без толку. Мне ничего не собираются платить. Шура рекомендует забить и жить дальше, погружаясь в «новую норму». С каждым днём эти слова звучат всё более заманчиво. Я буквально в миллиметре от того, чтобы не избить начальника и не закрыться в этой квартирке с Шурой навечно. Я готов жрать тараканов, если придётся, только бы Шура был рядом. Его вечно не хватает, пусть он и проводит со мной много времени. Его мне вечно не хватает. Как только я встретил Шуру в том безлюдном парке, часы превратились в секунду. Я потерял возможность нормально считать минуты. Шура говорит, что в «новой норме» нет понятия времени, и я должен отказаться от него. Не получается. Я жалок, а Шура упорно убеждает меня в обратном, не отставая.       Шура избивает меня, когда Ася в очередной раз звонит. Никто не поднимает трубку, и я с Шурой продолжаю драться. Мы наносим друг другу постоянные удары, пачкая кровью стены и пол. Мерзко, гадко и хорошо. Мне безумно хорошо, когда я лежу избитым под ногой Шуры. Он смотрит на меня с усмешкой, а я сам готов растечься в лужу от такого взгляда. Он не желает мне зла.       Мы часто выбиваем друг из друга дерьмо и именуем это «бойцовским дуэтом». Наша маленькая слабость, бунт и связь. Она помогает нам быть свободными. Наверное, мы любим друг друга, по крайней мере, я точно. Мы с Шурой же фактически обручены! Чего стоит только ожог, оставленный при помощи горящей бумаги и сорванного волдыря? Это был тест на храбрость от Шуры. Я справился. Шура по-настоящему гордится мной, что и является самым главным.       Ася приходит в квартиру Шуры на третий день игнорирования звонков. Ей, Асе, повезло, что Шура ушёл, и остался только я. Мне приходится отвечать на бесконечные вопросы о самочувствии. В конце концов мне это надоедает. Тогда я укладывают ладони на плечи Аси и говорю, что ей пора уходить, пока Шуры нет на месте. Она смотрит на меня, как на больного, а после произносит:       – Шура, так ты же передо мной и стоишь? О ком ты сейчас, вообще, говоришь? Я не понимаю тебя.       Она называет меня Шурой. Тогда я замечаю, что я одет в его одежду. А Ася всё испуганно поджимает губы...

***