Туманность Андромеды

Сегодня небо было воистину великолепным: кристально чистое, открывало вид на нескончаемую поляну мерцающих звёзд. Они были будто щитом, защищающим Землю от всех невзгод и падений. Немногие обращали на них внимание. Лишь изредка, дети запрокидывали голову и с интересом разглядывали бесконечное звёздное пространство. Юкичи всегда любил звёзды. Они манили его своей недосягаемостью и таинственностью, заставляли часами глазеть в телескоп и с упорством продолжать расчёты. Вселенная это не детская сказка, не выдумка сумасшедших, это – чистая наука. На науку всегда можно опереться, она не нуждается в твоей поддержке или в клятвах о бесконечной любви. Миром правит холодный расчёт и Юкичи хорошо это осознаёт. С малых лет он был смышлён не по годам. Спокойствие и холоднокровие, такие несвойственные для малого дитя, сквозили от него. То что отпугивало других, лишь привлекало его. Юкичи был другим, непохожим на всех. И таких, в нашем обществе, принято смерить косым взглядом и попытаться втиснуть в общественные нормы. Долгая и тернистая тропинка вела его по жизни. Не было ни указателей, ни подсказок, путь пришлось искать самому. Даже делая всё правильно, можно потерпеть неудачу. Юкичи был закалён несправедливостью Вселенной и со спокойным лицом принимал каждое испытание от неё. Лишь иногда что-то внутри болезненно сжималось, напоминая о таящемся внутри простом человеческом сердце, способном чувствовать и сопереживать. Эта же тропинка привела его в обсерваторию. Громоздкое и на вид грубое здание, располагающиеся на самом отшибе города, скрывало в себе неразгаданные тайны космоса. Каждый, кто работал там, был как Юкичи – «не от мира сего». В этом крошечном уголке планеты можно не притворяться тем, кем ты не являешься. Всем плевать на твои особенности, пока извилины работают исправно. Так было пока не появился он. Новенький стажёр с лукавой ухмылкой и вечно хитрыми глазами, скрывающими за собой непроглядную темноту. Мори, как он сам преставился, появился будто из пустоты. Избегающий любого разговора о себе, окутанный пеленой таинственности, Мори заинтересовал Юкичи так же, как его заинтересовала астрономия. Быстро и необратимо. Каждый их разговор, взгляд или случайное прикосновение, не имеющие за собой какого-либо подтекста, приносили какое-то странное чувство, которое Юкичи был не способен понять его, а тем более описать. — Фукудзава-доно, у вас тут ошибка, — длинный палец указал на одну из строк уравнения. — Неужто такая элементарная мелочь смогла проскользнуть мимо вашего светлого ума? — прищуренные глаза, с пляшущими внутри чертями, выдавали несерьёзность брошенных слов, а ухмылка, не сходящая с его уст, означала ничто иное как веселье. Весело ему, чёрт его подери. Незаконченный проект висел на плечах мёртвым грузом, а все всплывающие ошибки мешали хотя бы на шаг приблизиться к завершению работы. Юкичи трясло: сказывались многолетний недосып, решивший заявить о себе именно сейчас, и всё более напрягающиеся нервы, с которыми Мори игрался, будто он наигрывал какую-то весёлую мелодию на гитаре. В такие моменты Юкичи злился на всех: на себя, за допущенные ошибки; на Мори, за бесконечные подколки и несерьёзность; на руководство, которое решило сократить отведённое на проект время. Иногда он задавался вопросом: какова была бы его жизнь, если бы в прошлом были приняты другие решения? Стоял бы он тут сейчас, бурлящий от злости, боясь отцепить пальцы от стола, чтобы не разбить кому-нибудь лицо. Бледные изящные пальцы накрыли его запястье, горячее дыхание опаляло затылок, а тихий смешок не ускользнул от чутких ушей. Юкичи каждым атомом своего тела чувствовал его. Того, кто затуманивал разум и не желал отпускать из своих сетей. Мори был таким. От него сквозило изяществом и чистотой, но присмотревшись лучше, виднелась червоточина, поглощающая на своём пути всё живое и некогда цветущее. После себя она не оставляла ничего, лишь гниль и пустоту. — Ну чего же вы, Фукудзава-доно, я же пошутил. Вы не похожи человека который воспринимает всё на личный счёт. Не думал, что вас так заденут мои слова, — тихий шёпот заставлял тело дрожать, а находящийся слишком близко Змей-искуситель наслаждался каждым мгновением своего триумфа над старым, искалеченным волком с оледеневшей душой. — А вы не похожи на того, кто так явно довольствуется своим положением. — было сказано на выдохе. В ответ не послышалось ничего, но тёплое дыхание переместилось с макушки на изгиб шеи, а холодные пальцы очерчивали профиль мужчины, будто трогая мраморную статую. В движениях передавалось не скрываемое восхищение, а изящество с которым это делалось, заставляло грудную клетку вздыматься чаще. Постепенно, пальцы переместились на ключицы, исследую каждую кость, будто перед ним не астроном, а опытный хирург. Каждое прикосновение, каждый вздох наполняли тело тяжестью и будто передавили часть темноты. Мори Огай был похож на чёрную дыру: он медленно и безвозвратно поглощал того, кто попадался ему на пути и не отпускал больше никогда.  Им не нужны были слова, чтобы понять друг друга – Вселенная говорила вместо них.