Fallen/Падший

Пролог Издалека доносился высокий, протяжный звук, будто нота, взятая скрипкой, растянулась в пространстве и времени гипнотически тонко. Интенсивность звука-сигнала всё наростала, постепенно вытягиваясь, и зазвучал он уже так близко, возле самого уха, а потом и вовсе словно в голове. В это мгновение Феликс и понял, что у него есть и слух и осязание, следом узнал о собственном зрении и других системах восприятия, пришедшим на смену пустоте, которой теперь не осталось в воспоминаниях. Не осталось там ничего ровно до этого самого момента. Осознанность возрастала вместе со звуком, и когда вдруг Феликс отяготился оформленной мыслью и всем, что его теперь окружало, что он существует и всё его существо принадлежит никому, кроме него, всё стихло. Обретенное им зрение распознало в пространстве длинный светлый коридор, тянущийся на сотни метров вперёд и ряд стройных, чуть сияющих переливчатым светом фигур, так похожих силуэтом на феликсову. Он экспериментально вытянул ладонь и взглянул на неё чистым взглядом. Обтянувшая руку кожа была тонкой и светилась изнутри, но это сияние его не удивляло. Всё, что он видел, было новым для него, но не сверхъестественным и не шокирующим, а выстраивалось в цепочку действий и восприятий так же четко, как линия постепенно продвигающихся с ним вместе фигур. С каждой секундой он узнавал всё больше о себе и своём истинном предназначении. Так, исподволь, цепляясь за чёткий строй мыслей в голове и фигур впереди, Феликс следовал шаг за шагом, не задаваясь вопросами и продвигаясь к какому-то логическому завершению. Окончание этого пути, как он знал, должно было привнести в бытие Феликса точное понимание всего, что было нужно. Например, кто он и какова его цель. Что-то, что зарождалось у него внутри, в глубине грудной клетки, толкало его наполняло желанием действовать согласно представленных обстоятельств. Он становился всё более уверенным и самостоятельным, самим собой, каким стать было необходимо, и что-то явно стало отличать его от других, и других - друг от друга. Шедшие впереди оказывались разного роста, внешность их, насколько Феликс мог оценить по профилям и затылкам, тоже различалась, даже уровень заинтересованности - оглядывания по сторонам или же безинициативное следование - были разными. Только белые облегающие костюмы, которые наконец можно было заметить, делали их всех единой группой. Не было никаких сомнений, что одеяние Феликса ничуть не отличается от одеяний стоявших позади него и что, вероятно, у всех них, находящихся в одно время и в одном месте - одно на всех предназначение. К окончанию своего шествия, не далекого и не близкого, Феликс в этом почти не сомневался и замешкался, когда последняя фигура перед ним растворилась прямо в воздухе, лишь чуть-чуть. Возможно, кто-то ещё испытал нечто подобное, но у Феликса был только его собственный, ещё совсем крохотный опыт за плечами, а впереди - ждал обрыв в тёмное необъятное пространство, наполненное неизвестностью. Всего шаг разделял Феликса и это развеяную дополна бесконечночть. Всё, что ему следовало сделать, как и всем прочим, это решиться и шагнуть дальше, уступить своё место следующему за ним. И эти движущие силы, безусловные и и достаточные, у Феликса имелись. Стоявший поазди него нисколько не сомневался в его способностях, чего не стал утаивать и обратил внимание Феликса на себя словами, первыми, что Феликс улышал за всё время своего существования: - Не бойся, это не страшно. Феликс обернулся и понял, что поворот дался ему непросто - нето тяжелое за спиной сделало его менее подвижным, чем раньше. По всему телу прошёл импульс, собравшийся там, где массивным грузом отныне были сложены большие белые крылья. Некто позади, заметив некоторое колебание Феликса, широко улыбнулся. Крепкого телосложения, с яркими, почти чёрными глазами, он внушал необъяснимое и не требующее объяснений доверие, которого Феликсу едва не доставало для смелости сделать последний шаг и покинуть пределы известной и, главным образом, безопасной границы, но чтобы это всё-таки сделать, ему нужно было услышать что-то ещё. Что-то, что подкрепило бы слова предшествующие. - Всё будет, как и должно, - спокойно, словно подхватив едва замеченную самим Феликсом мысль, сказал тот. - А если нет... Феликс проследил за движением чужой руки к своду коридора, которым и заканчивался многометровый тоннель - тут он заметил панель с небольшим экраном в навершии, на котором подсвечивалось его, Феликса, имя. Рука пошарила справа и за самим экраном, словно там, в простенке, что-то, возможно, нужное располагалось, а потом, некто беззлобно, но довольный собой, вздернув брови, улыбнулся снова. - Только никому ни слова. Не ища в увиденном какого-то ещё смысла, кроме того, о чём думал он прежде, Феликс заметно приободрился и кивнул, а затем снова обратился лицом к не перестававшей взывать к нему бездне. Что же вообще заставило его поколебаться? Страх? Страх неизвестности, возможной ошибки? Может быть, боли? Боли, которой он ещё не испытывал, но, наверное, разумно остерегался. Или его приостановило предвидение ответственности, что покрывала его плечи не меньшей, чем два белоснежных крыла, тяжестью? Феликс вновь взглянул на свои руки, они по-прежнему наполнялись сиянием. Это была та самая сила, что была в нём и ему подобных по факту происхождения. Тёплое, хоть и трудно интерпритируемое ощущение, каким хотелось поделиться, дотронуться им до открытого к тому сердца. Если Феликс не был не безоружным, скорее, - беспомощным перед каким-либо страхом и ответственностью, то совершенно точно смог бы донести на своих плечах любой груз и дойти до своей цели, какая стала вмиг более чем ясной и до дрожи ценной для него. Новое имя пронеслось в мыслях за секунду до того, как Феликс сделал шаг, вспорхнул крыльями по наитию и счез бесследно. Глава 1 Прохлада вечера и аромат дамасской розы пробирался через распахнутое настежь окно; ветерок колыхал занавески, ерошил волосы. Хёнджин был увлечён полотном слишком сильно, чтобы обращаться внимание на холодок, блуждающий по комнате, хоть и был легко одет и иногда и ёжился машинально. Периодически он сощуривал глаза и закусывал нижнюю губу, отдавая всю концентрацию движению кисти в руке. Он скрупулёзно писал и даже не успевал осознать, каким взрослым и в то же время счастливым становился в такие моменты. И он почти не чувствовал одиночества, пока был погружён в любимое дело, отнюдь, он оказывался вовлечён в другой, отличный от его настоящего мир, разделяя с ним присущие ему черты и свойства. И так, как здесь, в атмосферу своих картин он не погружался уже давно. Благоговейный поток работы прервался деликатным стуком в дверь. Хёнджин оторвался от дела не сразу, не успел ни возразить, ни пригласить, как уже вошедший, сначала заглянув, затем смелее зашагав к мольберту и его владельцу, приветливо улыбался Хёнджину. - Как идут дела? - поинтересовался мужчина, становясь, как бывало и раньше, позади художника, который, впрочем, уже не увидел, как улыбка стерлась с лица первого. Именно увиденное на холсте явно обеспокоило его. - Неплохо, я почти закончил. Ответ, однако, успел потерять свою ценность у вопрошающего. Хёнджин немного помедлил, смутившись вызванного чем-то молчанием, и принялся очищать кисти, пока его гость вглядывался в полотно всё внимательнее. - Это ангел? - спросил наконец он. Расслышав недоумение вперемешку с трудно сдерживаемым неудовольствием вместо обычного восхищения, Хёнджин смутился ещё больше. Он старался не подать виду, что руки его затряслись, концентрация подрастерялась, ведь в эту картину он вложил, кажется, больше, чем вкладывал в любую другую. Но, видно, недостаточно, либо его дядя был расстроен чем-то ещё, чего Хёнджин не разделял или в силу каких-то иных причин не понимал. Прошлое воодушевление поуменьшилось в нём, и посмотреть в лицо старшего стало неловко. - Да, - только и добавил Хёнджин. Благо тон хёна всё же смягчился, хотя ещё был озадаченным. - Что это на тебя нашло? Ведь обычно ты пишешь пейзажи. И великолепные, к слову, пейзажи. Мужчина чуть отошёл назад, поглядывая на холст, как на некоторое недоразумение, обрушевшееся на прежде благополучный уклад жизни. Он закрывал Хёнджина своей широкой спиной от окна и дуновения ветра, Хёнджину же в отсутствие лёгкого веяния и заодно вдохновения стало неприятно жарко. Он вдруг оказался беспомощным перед критикой, подобного ранее не припоминал. Слова его звучали неуверенно. - Это просто, - отвечая, он сам задумался над созданным в порыве энтузиазма, - приснился сон, и вот... - Сон? - Только образ, кажется. Едва ли разговор мог стать напряженнее в контексте существующей темы, поэтому старший промолчал, казалось, тоже крепко задумался над чем-то, а затем всё же оставил эти раздумья и обыденно поинтересовался, не голоден ли Хёнджин. Получив отрицательный ответ, мужчина было направилсяк выходу, как неожиданно с улицы донесся странный короткий свист, рассекший воздух. Находившиеся в комнате тут же переглянулись безмолвно и прислушались. Шум не повторился, и хён, всё-таки улыбнувшись, как десятью минутами ранее, заверил: - Наверняка птицы. Хёнджин лишь кивнул и молча проводил своего дядю, оставшись со своей картиной вновь наедине, и это их совместная уединенность была окрашена удивительно ярко и необъяснимо волнующе. Теперь, когда Хёнджин уже не корпел над её созданием, он мог посмотреть на неё иначе. Он мог вглядеться в неё. Картина изображала стремительный полёт с высоты человекообразного существа - стройного, облаченого в белые одежды юноши с огромными белоснежными крыльями за спиной. Его кожа и волосы были такими же светлыми и чистыми, поэтому с этим образом контрастировали лишь тёмный, чернично-чёрный омут неба на фоне и мутное серо-зелёное очертание лесов и полей внизу, на земле. Он спускался с какой-то целью, с каким-то желанием, в его движении и лице прослеживались непередаваемые словами эмоции, которых и сам Хёнджин не знал, только улавливал и передавал, но не мог распознать. Хёнджин знал, что скептический взгляд его дяди на религию и мифологию не видел ничего интересного и стоящего внимания ни в символизме, ни в образах, ни тем более истории, ни в изобразительном искусстве в том числе. Поэтому, хотя Хёнджин с удовольствием и с разрешения старшего занимался изучением истории искусств, подобные темы в их доме не поднимались. Бог, ангелы и демоны, их влияние, присутствие в жизни людей... Всё это Минхо считал абсурдным, смехотворным и неестественным в разрезе культуры и уж тем более действительности. Будучи человеком весьма образованным и хорошо воспитанным, Минхо оспаривал и не признавал никаких высших сил, а с трепетом относился лишь лишь к той красоте, силе и могуществу, что мог увидеть, прочувствовать, увидеть непосредственно сам. Поэтому восхищался и был неимоверно горд работами племянника, изображающими прекрасный пруд с кувшинками или закатное небо над городом, ещё больше - полотнами с их родным домом или лесом рядом с ним. Когда Хёнджину удавалось написать что-то, что главным образом впечатляло и трогало его дядю, он был счастлив. Но в этот раз, впервые поддавшись странному внутреннему порыву передать страшно изумивший и неясно, чем именно, сон, хёнджин был разочарован собой. Он отлично воспроизвёл красками образнеземной образ высшего существа, для многих олицетворявшего собой самые чистые и прекрасные чувства, в его изяществе, свечении, глубоко проникновенном сочувствующем лице, но всё это было уже неважно. Было, наверное глупо. Хёнджин устало дочистил кисти и убрал рабочее место, хотел было отодвинуть мольберт подальше, а то и вовсе спрятать почти завершенную работу, как преисполнился к ней жалостью и оставил как есть. Ещё полчаса назад он и подумать не мог, что проникновенная картина станет предвестником собственной грусти, а в последствие и многого другого. Грусть эта несколько вымотала его, и он собирался отойти ко сну, покинув свою мастерскую, как вдруг подобный недавнему звук, так настороживший и его и Минхо, повторился. Зная о том, что на несколько километров не было и не должно было быть ни души, тем более в такой поздний час, Хёнджин уже не на шутку был встревожен. Пока он боролся с некоторым оцепенением, стоя возле подоконника, будто что-то массивное обрушилось на землю, в стороне от дома, но явно в пешей от него доступности. Неподалеку располагался небольшой лесок, но никогда звери, обитавшие в нём, не вызывали такого беспокойства - кролики, ежи или редко лисы, показывающиеся людям, не наводили подобного шума. Разве что хищные птицы, на которых Минхо время от времени охотился, однако в общем места спокойнее найти было бы трудно. Может, вовсе не стоило беспокоиться о случайном нарушении привычной тишины, только вот растревоженное и без того состояние сообщало по обыкновению спокойному и рассудительному Хёнджину неприятную мятежность, уснуть при которой быстро вряд ли представлялось возможным. Юноша, невольно обреченность свою собрав всю словно в центре груди, выдохнул от души и выглянул в распахнутое окно. Легко бы дышалось ему этим прохладным, наполненным дурманом самых душистых роз в саду воздухом, приятно влекла бы взор растущая в ночном небе Луна. Хёнджин бы осмотрелся, не торопясь, с полуулыбкой внимая шелесту первых опадающих листьев. Но сейчас внутри него беспричинно противолось всё и всему. Когда он услышал громкий хлопок, почти полностью сформировавшийся страх уже стоял на пороге в его мастерскую. Сначала Хёнджин торопливо огляделся через окно, однако одвор был чист и пуст, он не заметил ничего необычного. Затем он вышел в коридор, позвал хёна, но тот не ответил и не был обнаружен ни в одном из помещений дома, только телефон его был оставлен в спальне. От этого Хёнджин перепугался сильнее. Возможно, хлопок доносился со стороны сарая или гостевого домика, который давно пустовал, но зачем вдруг Минхо мог туда направиться, Хёнджин и не догадывался. Теперь его занимали не только неизвестного происхождения звуки, но и отсутствие Минхо, поэтому, встревоженный, он, не раздумывая, отправился на его поиски через задний двор. Уже на улице Хёнджин раздосадовался, чтоо не прихватил ни телефон, ни даже фонарик - вдруг в гостевом доме Минхо не окажется тоже, и придется идти в неосвещенный лес. Но эта мысль ускользнула так же быстро, как и возникла, так как минуя тропинку заметил свежие пятна крови. Багровые капли разного диаметра тонкой змейкой плелись по ступенькам и прерывались входной дверью. Совсем растеряться Хёнджин не успел лишь потому, что из-за этой самой двери вышел искомый. Он был несколько растрепан, руки перепачканы и тоже кровью. Хёнджин вздрогнул. Он никогда не встречал его в таком виде даже после лихой охоты. - Что случилось? - кинулся к Минхо Хёнджин, первая мысль которого била тревогу - вдруг тот поранился? Но Минхо был слишком спокоен и остранен. - Я расскажу тебе позже. Иди в дом. Но Хёнджин не унимался. Предвосхищенный чем-то нездоровым, в эту минуту он желал унять свои и страх и любопытство, даже если хён не хотел его тревожить объяснениями. - Зачем ты ходил туда? Откуда эта кровь? - Не думаю, что тебе следует узнать об этом сейчас. Лучше дождаться утра. За спиной Минхо, вероятно, за закрытой дверью, таилось что-то, что не стоило знать, Если бы Хёнджин не всполошился, не придал значения тому, что показалось ему тревожным, он бы спал в своей спальне и увидел бы Минхо здесь в этом двусмысленном положении. Минхо это понял по возбуждению младшего и перестал испытывать попытки в тщетном убеждении. Молодое лицо его посерело, кулаки сжались, но преграждать путь насильственно он, по-видимому, не собирался. Не успел Минхо ещё что-либо предпринять или изречь какой-то более убедительный довод не углубляться в происходящее, как хёнджин рванул вперёд, толкая от себя дверь, включая свет на своём пути, где только успевал дотянуться, и пытался найти что угодно, что смогло бы всё объяснить и успокоить его. Почему-то найдя хёна, он ощутил прилив гнева и то, как посилившийся в нём страх утвердил свои позиции. В этот тревожный час чья-то кровь, которая прокладывала путь в дальнюю комнату, вызывала панику. Возможный источник её был в очередной раз сокрыт дверью, и Хёнджин, не раздумывая, потянул ручку, чтобы войти. Нащупав клавишу включателя и зажегши свет, он ступил вперёд порывисто, но увиденное заставило его замереть. На старой односпальной кровати у дальней стены с окном лежал незнакомый ему человек. Он был бледен, белокур и то ли спал, то ли был слишком слаб, чтобы взглянуть на потревожившего его. Незнакомец был накрыт одеяломдо самой шеи, только с края кровати свисала тонкая рука, а на полу, под ней, лежали скомканные куски ткани, пропитанные кровью. Лишь неуверенно подходя ближе Хёнджин заметил, что одной занавески не хватало. Это всё было настолько же ужасно, насколько удивительно. Вереница вопросов в сознании Хёнджина возникала последовательно и упрямо, и это было абсолютно понятно - что-то явно недоброе произошло на территории его родного дома посреди ночи, его дядя не хотел ему ничего рассказывать, а внутри гостевого дома, где давно никто не жил, находился ослабленный незнакомец. И хотя на первый взгляд какие-либо повреждения не были заметны, кровь на полу и руках Минхо откровенно пугала. Может быть, Минхо пошёл на звуки в лес и наткнулся на этого молодого человека, раненного зверем или... Другого хёнджин представлять не хотел. Единственное, что он понимал - нужно проверить, в сознании ли он. Лицо молодого человека было повернуто вбок и освещалось не скрытой уже занавеской Луной. Это было очень красивое, выточенное самыми прекрасными чертами лицо, которое не портила даже нездоровая бледность. Средней длины белый волосы хаотично рассыпались по подушке и, как показалось Хёнджину, слегка переливались блеском. Он протянул свою руку перед собой, осторожно пытаясь коснуться предпологаемого плеча, скрытого одеялом. Незнакомец шелохнулся рефлекторно, но глаза открыл не сразу, а как глянул наконец на потревожившего его, Хёнджин, насколько способен был в ту минуту, просиял. Он в сознании, он живой! - Что с тобой произошло? - спросил первое, что пришло на ум Хёнджин. Кто этот человек перед ним - волновало его меньше всего остального. Голубые и передающие помутненность сознания глаза молодого человека, которому на вид был примерно столько же лет, сколько и Хёнджину, стали постепенно проясняться, но весь он был так подавлен, что ответить на вопрос определенно - не мог или не хотел. - Сложно сказать, я почти ничего не помню. Тон его низкого бархатного голос не открывал ни сломленности, ни обиды. Скорее всего, он действительно пережил что-то ужасное, раз воспоминания его о том были утеряны. - Ничего, - не дожидаясь более печальных слов, заключил воодушевленный Хёнджин. - Я вызову врача, и всё будет хорошо. Но не успел незнакомец отклонить предложение, помотам головой, как послышалось утвердительное: - Не нужно врача, - сказал Минхо, - не сейчас. Терпение Хёнджина моментально закончилось. Он распрямился и рассерженно повернулся к старшему, не обращая внимания даже на то, что сейчас они были не одни. В руках Минхо была большая чаша с водой и аптечка, взятая, по всей видимости, из сарая. Он спокойно шагал к изголовью кровати с раненым и вовсе не торопился пояснить свои и, возможно его действия, их причины и выводы, которые с выводами Хёнджина, похоже, никак не совпадали. У младшего уже не было никакой возможности догадываться о том, что произошло. - Почему это? - взбрыкнул он, переводя гневный взгляд с лица Минхо на его руки, тянущиеся к аптечке и обратно. - Потому что с ним всё в порядке. Безапелляционность, с какой отвечал Минхо, в крайней степени взбесила парня. - Тогда откуда это? - он указал на окрававленные тряпки. - И почему твои руки по локоть в крови? Тут взбешенного Хёнджина осадил взгляд, который Минхо метнул на молчащего и как будто скорбно молчащего всё это время раненого. Тот словно понял что-то тонкое и трудно уловимое сторонним слушателем и наблюдателем, что наверняка было выше понимания Хёнджина. Оттого стремление немедленно добраться до сути усилилось стократ. - Я лишь обезопасил... Тебя, в первую очередь, - протирая руки салфеткой, холодно ответил Минхо. - Остальное прошу оставить до утра. Хёнджин его уже почти не слушал. Никакие отлагательства для него не существовали. Сгоряча он в два шага преодолел расстояние до Минхо и выпалил ему в лицо. - Обезопасил? Да о чём ты! Ты ведь ничего ему не сделал? Какая опасность! Никогда прежде Хёнджин не был так зол и недоволен своим единственным родным человеком. Человеком, который его вырастил и дал все, что у него было, а Хёнджин, казалось, не нуждался совершенно ни в чём. Этот самый человек учил его всегда быть добрым и внимательным к другим, своим собственным примером показывал, каким должен быть настоящий мужчина, сейчас же своим холодом и равнодушием вселял какой-то неуемный первобытный страх, вызванный полным непониманием. В какой же такой безопасности он, Хёнджин нуждался, и главное - от кого? - Прошу тебя, иди в дом, Хёнджин, - процедил старший, роняя от встречного негодования салфетку на пол. Так же, терялось и его терпение. - Нет! - воспротивился Хёнджин. Неожиданный эмоциональный поединок прервался резким движением Минхо в сторону незнакомца. - Раз ты так настаиваешь - смотри! Смотри в оба и имей в виду, я уберёг тебя от худшего, потому что нет никого опаснее. Минхо рывком распахнул тяжёлое одеяло и приподнял лежащее под ним тело, словно оно ничего не весило. Хёнджин вздрогнул, и сердце его пропустило удар - как, наверное, было больно даже шелохнуться. Но увиденное заставило Хёнджина тут же отшатнуться: на открытой ему спине парня одежда была изодрана, но самое поразительное - двумя штырями, обрубленными почти под основание, торчали голые кости в скудном белом оперении. - Что... это? - осторожно проговорил Хёнджин еле слышно, но его услышали и взмахом свободной руки Минхно указал в противоположную от них стену, то место, что ранее Хёнджин в потрясении не заметил. Там лежали, за шкафом и прислоненные к стене, два огромных мелых крыла. Хёнджину потребовалось некоторое время, чтобы сообразить и вернуть себе при этом былой дар речи, потому что правда оказалась чересчур шокирующей. - Ты... Ты это сделал? Изумлению не было предела, но как и до этого, Хёнджину важно было знать наверняка, насколько ужасное событие произошло у них дома и чьих оно на самом деле рук дело. Поверить в то, что Минхо мог причинить кому-то вред, было немыслимо. Все факты и его поведение указывали на обратное. Так неужели он ранил это крылатое существо? Минхо не ответил. Молчание было лучшим и вместе с тем худшим ответом из возможных. Стараясь сохранить последние, стало быть, крупицы самообладания, словно он находился в разладе не только с племянником, но и с самим собой, он пошарил в аптечке в поисках стерильных повязок. Происходящее на глазах у Хёнджина тем временем не укладывалось категорически: Минхо в порыве каких-то неизвестных убеждений отнял чужие, как бы странно ни звучало, крылья, но пытался обработать самим же нанесенные раны. Для чего он это делал, что имел в виду? И что это за злосчастная опасность, которой Хёнджин, не ведая того, подвергался? - Но почему? Я не знаю, кто это, но... С чего ты вообще взял, что он опасен? Посмотри, он же всего лишь человек... - Хёнджин действительно не знал, что именно он аргументировал, видя такое существо впервые в своей жизни, но это было сильнее его... Такое похожее на жгучее чувство несправедливости. - Вот именно, - нетерпеливо вскрикнуо вдруг Минхо и снова стал рассерженным и не таким ужасающе холодным. - Ты не знаешь. К счастью, не знаешь. Но раз ты всё же настоял на своём, должен поверить мне. Истина не так поверхностна, как ты думаешь, а страшное совсем рядом. Теперь он не представляет опасности без своих крыльев, я в этом уверен. Я знаю это лучше любого. Неожиданно, прямо посреди своей бурной речи, Минхо оставил прежнее занятие и с чувством поднял свою футболку, поворачиваясь к Хёнджину спиной. Только в тот момент Хёнджин понял, что никогда, удивительно, но ни разу в жизни не видел обнаженную спину Минхо, и вот она - перед ним, и там, в тех же местах, что у незнакомца, два огромных рубца, две массивные обточенные кости на лопатках, скрытые когда-то сшитой на них уродливыми швами кожей. - Поверь мне, - твердо просил Минхо, одеваясь, и это было последнее, что Хёнджин, прежде чем сорваться с места в пропасть, услышал. Страх уступил место неподдельной панике, а желание дорваться до истины - желанию сбежать как можно дальше и забыть абсолютно всё до мельчайших подробностей. Забыть в первую очередь себя, такого осуждающего всё и от тяжести этого осуждения сломленного. Наростающая не то боль, не то её послевкусие разгрызало там, где совсем недавно что-то собиралось воедино в груди, дыру, и за это ощущение невозможно было ухватиться, взять его и уничтожить. Минуты тянулись часами, но Хёнджин, не останавливаемый никем, удирал прочь. Не разбирая толком дороги, он бежал прямо по траве мимо прекрасных розовых кустов в дом, едва не упал, чудом удерживаясь на ногах, и устремился в свою комнату. Там ему не было покоя, он метался из стороны в сторону и не представлял, что ему делать дальше. Он не знал, кому позвонить, и не хотел этого. Некому было ему помочь и некуда уйти. Минхо был всей его семьёй, и их дом - был его домом, но собственная комната, каждый её сантиметр, давил на него. Хёнджина не переставало трясти. Он чувствовал, будто это его лишили чего-то, отняли самое главное самым вероломным образом, и всё потеряло прежнее значение и хоть какой-то смысл. Бездумно он сваливал необходимые и не очень вещи в рюкзак, он считал, что сообразит что-то по пути отсюда, когда просто пойдёт по дороге в город или от него - не так важно, но ухватившись по привычке за блокнот, без которого не выходил из дома, увидел оставленный утром набросок. Это было первое, за чем он потянулся, проснувшись - клочок бумаги, найденный в стопке тетрадей, там же, где и затупившийся карандаш. На границе между сном и реальностью он набросал силуэт, который позднее стал центром спорной, но такой важной картины. Вы пылу эмоций Хёнджин не вспомнил о ней, но заметив первый свой набросок, в пал в оцепенение. Абсолютно всё на рисунке изображало того крылатого и печально известного гостя, что стал причиной текущих потрясений. Даже его лицо, вернее, выражение его лица вовсе Хёнджин не выдумал, а увидел, предвкусил, иначе как объяснить это невероятное сходство? Различие было лишь одно - в нынешней реальности это прекрасное, как думалось Хёнджину, создание подверглось страданиям, и ответственен за них был Минхо. Хёнджина словно ошпарило кипятком и легче отнюдь не стало, но вот с таким осознанием, впрочем, всё ещё не дающим достойных инструкицй к будущему, он решил, что просто не имеет права уйти. И не потому, что он несовершеннолетний, может навлечь на себя и свою семью беду, и не потому, что он не знает, куда ему идти, а потому, что не может оставить нуждающегося в помощи. Бросить в таком состоянии и не важно кого именно, человека или кого-то ещё, лишь из-за собственного потрясения и горячности - никак нельзя. Оставшись в неведении, он бы очень пожалел. В нём утвердилась единственная вселяющая надежду мысль. Ему необходимо непременно вернуться туда и сделать всё что в его силах. Разом Хёнджина обуяла такая усталость, какой он никогда не испытывал, да и чувства все были новыми и некотролируемыми. Преодолеть это состояние нужно было как можно скорее и лучше всего в одиночку, не встречаясь с Минхо, дабы не поднять в себе излишних эмоций и не совершить необдуманных действий. Всё, на что ему хватило сил после всего - запереть окно и дверь изнутри и, не переодеваясь, забиться между шкафом и письменным столом до утра, нехотя погружаясь в короткий, беспокойный, полный ужаса сон. В глубине души он хотел по-настоящему проснуться.