Fallen/Падший

Проснулся Хёнджин от ещё большей слабости во всём теле и вдобавок ко всему усталости эмоциональной. Мышцы конечностей затекли в неудобной позе, болела шея, но это-то в последствии и отвлекало его от беспорядочного сюжета сна - сон, неприятный, вязкий стремительно забывался; и от реалий, не менее потрясающих воображение тоже. Правда, вскоре действительность, такая спорная и сложная, настигла его неизбежно. На электронных часах с настенной полки ядовито-зелёным горели неприятные значения - доходило до полудня, а значит с его неудавшегося побега прошло около восьми часов. Не сказать, что за это время ему стало значительно легче и желание убежать от проблем совсем исчезло. Изощренные раздумья перемежались с болезненной опустошенностью, как гвозди в мраморной ступке, и так царапали Хёнджина изнутри, что он уже верил в эти ощущения явственно - точно его искусно пытали. Но кто же? Опознание было самым нежеланным для него. Ему так не хотелось находить виновника ни в себе, ни в ком-то ещё. С трудом поднявшись, он заметил под дверью записку, разумеется, от Минхо, но, подняв, читать её не стал, просто бросил в сторону и покинул своё убежище без оглядки. Какой бы ни была правда и хотел он её знать или нет, факт оставался прежним - в гостевом домике, стоящем всего через двор от его собственного дома, находился некто, кого он не знал, но видел в своём сне накануне его появления, и был вынужден признать, что, во-первых, некто человеком не являлся, а во-вторых, в результате своего появления сильно пострадал от рук его хёна. Это всё, что кое-как доходило сквозь отрицание прочего, ещё менее понятного и более удручающего, и оно подталкивало Хёнджина, который, на самом-то деле, был серьезно сломлен и готов сдаться обстоятельствам без особого сопротивления. Возвращаться в мастерскую даже на секунду не хотелось, а ведь живопись и пространство для создания своих работ всегда спасали и вдохновляли Хёнджина жить. Источником же безопасности и благополучия для Хёнджина был Минхо, однако и с ним пересекаться не было никакого желания, даже наоборот. Парень впервые не выказал никакого уважения и интереса к старшему, не искал с ним встречи, чтобы вместе позавтракать, не собирался узнавать о нём, а когда они столкнулись - мельком - в коридоре. Хёнджин сделал вид, словно ничего не заметил, на оклики вслед он никак не реагировал, пусть в глубине души ему было крайне неприятно от такого себя, и стыд скручивал внутренности. Такой новый Хёнджин был закономерным ответом на нового Минхо, которого он узнал прошлой ночью. И последний, видимо, не смел настаивать на своём оправдании и что-то доказать. Новый Хёнджин сразу сделал своей целью идею навестить "пришельца". Он всем сердцем надеялся, что тот не покинул своего временного пристанища, в котором они вчера встретились, и, быть может, чувствовал себя чуть лучше. Хёнджин считал самой минимальной и базовой идею о том, чтобы помочь незнакомцу восстановиться в стенах их дома и предоставить столько времени, сколько потребуется. Восполнить утрату, само собой, было невозможно, но Хёнджин собирался самоотверженно разделить с ним муки неизбежной скорби по утраченному. Потому, не теряя времени, отправился после пробуждения прямиком к нему. Пришельца Хёнджин, к своему крошечному облегчению, обнаружил там же. Следов крови на полу уже не было, вокруг, как обычно, было чисто и хорошо пахло свежестью и хлопком. На комоде, где ночью находилась аптечка, естественно, мало чем способная помочь, теперь стоял поднос с едой от Минхо, который так же выглядел бесполезным в сложившийхся условиях. Хёнджин не имел малейшего понятия, как на это реагировать. - Привет... - начал он неуверенно, заявляясь в погруженной в тиши комнате. Бледный светловолосый парень в свежей одежде - знакомой по гардеробу Минхо футболке, не спал, смотрел в окно и притом не выглядел скучающим. По правде, несчастным он не выглядел тоже, лишь вдумчивым, и всё же сердце Хёнджина горько сжалось, а в горле пересохло. - Привет, - ответил раненый. - Кхм... Как твоё самочувствие? Тот помедлил с ответом, не отводя от Хёнджина голубых глаз. Вероятно, он подбирал правильное и уместное определение. - Кажется, лучше, - ненавязчиво заключил в итоге. Это была очень странная встреча. Они совсем не знали друг друга, но ситуация, сцепившая их ночью, буквально посадила их в одну, хилую тонущую лодку. - Я всё ещё не знаю, как тебя зовут. "И не знаю, кто ты такой", - подумал про себя Хёнджин, и ему стало немного неловко и за свои слова и за мысли. Наверное, одернул себя он, не это важно, но всё-таки ему нужно было узнать о нём чуточку больше. Имя? Имени вполне достаточно. Пока достаточно. Лицо лежащего на удивление озарила мягкая улыбка. - Это я помню. Меня зовут Феликс. - Феликс? - неразборчиво, пробуя на вкус произношение, повторил Хёнджин. - А ты Хёнджин. - Верно, - тот залился краской, хотя, наверное, ничего в том, что Феликсу было известно его имя, не было. Стало быть, услышал от Минхо прошлой ночью. Хёнджину хотелось потереть горящие щёки ладонями, встряхнуться, пробежать марафон, чтобы отвлечься от сковавшей неловкости и стыда, но многое другое бурей хлынуло на него совсем скоро. События прошлой ночи, после которых он и сам ещё не оправился, порождали массу диковинных вопросов и крайне неприятное раскаяние, ранее чуждое ему. - Мне очень жаль, я сожалею, что... Тут он замолчал, пребывая в поиске нужных слов. Феликс поймал блуждающий взгляд Хёнджина, немного приподнявшись на уже окрепших руках. Из-за всех своих переживаний Хёнджин выглядел даже более истощенным, чем Феликс. А ещё Хёнджин ощущал идущее от Феликса спокойное и уверенное покровительство, будто тот был старше и мудрее него, поэтому доверить свои чувства не казалось чем-то противоестественным даже ввиду спонтанного и короткого знакомства. Хёнджин, поддавшись этому порыву, вздохнул. - За всё, что произошло, прости... Наступила пауза, во время которой Феликс устроился на постели ещё увереннее, смело оперевшись о большую пуховую подушку за спиной, словно и не было там этих кровоточащих обрубков, на месте каких изначально были прекрасные белые крылья. Когда Хёнджин входил в комнату, уже не увидел их на том месте, где обнаружил ночью, и не знал, как относиться и к этому, и к затеевшему всё это Минхо. Однако для Феликса всё, похоже, было куда понятнее. - Ты извиняешься, хотя не должен. Спасибо. Хёнджин снова вздохнул и потоптался, не находя себе места. Из самой груди рвались вопросы и негодования, точно стая испуганных птиц. Суета внутри свирепо боролась с этой неожиданно благодушной атмосферой вокруг, и для Хёнджина это было вновинку. Он никогда не посещал больных, сам болел редко и сносил болезни довольно легко, потому и не знал толком, как себя вести, как выразить своё сочувствие и если не понимание, то попытку найти к нему ключ. Всё оборачивалось так, будто это именно Хёнджин испытанным впечатлением заболел, а его не близкий, но отзывчивый друг пытался успокоить. Ситуация получалась неоднозначная и смущающая. - Хочешь спросить что-то ещё? Хёнджин даже вздрогнул от того, насколько вовремя Феликс подметил его беспокойство. Он всё ещё не знал, с чего начать и уж тем более, к чему всё потенциально услышанное приведёт, но дальнейшая жизнь без ответов никак не представлялась. Не найдя в помещении стула или кресла, он опустился на пол рядом с кроватью. Ему очень не хватало чего-то, что можно было бы перебирать руками, как бы между делом, фоном, будь то карандаш или безделушка вроде брелока, оставалось только собираться с духом без посторонней помощи, чтобы спросить и, главное, услышать о наболевшем. - Так ты... действительно ангел? Ответ не был таким однозначным, каким мог или хотел бы представиться. - Я был им, - сказал Феликс, предвосхищая недоумение. - До того, как лишился крыльев. - Значит, теперь ты человек, так? Феликс задумался и покачал головой. - Судя по всему - да. Их мысли объединились под давлением молчания и обдумывания сказанного, такого сложного и удивительного к этому моменту. - И как же ты здесь оказался? Хёнджин неосознанно наклонился вперёд, пытаясь не пропустить ничего важного в словах или в мимике, жестах своего нового знакомого. Понять его отношение ко всем событиям было чрезвычайно важно для парня. - Как? Не знаю, да и не это главное. Важно то, почему и для чего я сюда пришёл и к чему всё это привело. Хёнджин мысленно согласился с Феликсом и, не говоря ни слова больше, принялся слушать его рассказ. - Я не помню всего, а кое-какие детали всё быстрее ускользают от меня с тех пор, как я лишился своих крыльев. Но кое о чём я всё же могу рассказать. Ангелы существуют и служат людям. Они появляются как предвестники новых чувств, дарованных человеку. Я знаю лишь то, что должен был оказаться тут и исполнить свой долг, но сделать этого я не успел, а без крыльев я утратил и силы и знание... Может быть, понимание всего. И теперь не смогу ничего исправить, хоть и остался жив. Этого мало. Полагаю, Минхо смог бы рассказать куда больше. При упоминании, как считал Хёнджин ранее - "родственника", ярость вспыхнула в нём с новой силой. Подать виду он не хотел, но Феликс ожидал и этого. - Не осуждай его, - улыбнулся молодой человек ободряюще, - он действительно хотел для тебя лучшего исходя из своего опыта. Конечно, - Феликс стал серьезнее и словно чуточку старше, доводя свою спорную для Хёнджина мысль, - он утаил кое-что о себе и своих намерениях, и это не оправдывает его, но он правда любит тебя. - Ты его и оправдываешь! Хёнджин встрепенулся, точно мокрый птенец, сошедший с воды на берег. - Как я могу относиться к человеку, поступившему так ужасно! Что, если бы ты умер! Феликс спокойно принял отпор. - Он знал, что я не погибну, потому что сам прошёл через это. Он не убийца, хотя вряд ли ты поверишь этому так скоро. - Ты слишком добрый. "До абсурдного добрый," - пронеслось следом в голове Хёнджина, и за эти мысли сразу сделалось стыдно ничуть не меньше, чем за поступки Минхо. От всего этого стало так тяжело на душе, что Хёнджин, разгоряченный и вновь уставший, поник и смолк. Крупицы новой обескураживающей информации ещё не улеглись и старые возмущения в нём не утихли. И ему и Феликсу следовало отдохнуть, поэтому Хёнджин, более не желавший позволять себе делать замечания или тем пуще - спорить с абсолютно не заслуживавшим того Феликсом, всплеснул руками и, нахмурившись, поднялся во весь рост. Он снова смотрел на Феликса и снова, если ему не почудилось, заметил, как проникающий в комнату луч солнца осветил его лицо, и оно - его кожа, светлые волосы - переливались лёгким искрящимся блеском. Всего несколько мгновений всё остальное перестало существовать. А потом Хёнджин, так до конца и не понимавший, что со всем делать дальше, неуверенно, как в начале разговора, пожелал Феликсу выздоровления и направился к выходу. - Поправляйся... В горле опять встал неприятный ком и захлестнуло желание убежать, но как и ночью, Хёнджин быстро справился с этим, а позднее и со всем остальным. *** Следующие несколько дней Хёнджин по-прежнему игнорировал попытки Минхо поговорить. Никаких жестов заботы в отношении себя он не принимал и с неприязнью наблюдал следы такой же заботы и в сторону Феликса - только знал, что Минхо приносит ему еду, одежду и медикоменты, возможно, разговаривает с ним и, по крайней мере, не причиняет никакого вреда. А Феликс, к счастью, быстро шёл на поправку и выглядел хорошо, самостоятельно передвигался и заверял, что раны заживают потрясающе стремительно. Хёнджин чуть не забыл об учёбе и рисовании, и часто навещал Феликса, справляясь о его самочувствии и иногда выспрашивая, не вспомнил ли тот что-то ещё - о себе, о других, обо всём. За эти дни мир Хёнджина кардинально изменился и требовал новых очерков, сносок и примечаний. А некоторые грани его нынешнего мира нуждались в особом, пристальном внимании от него самого. Никогда Хёнджин не сомневался в своём дяде. Тот был для него не просто опекуном, а настоящей семьей, отцом, тем старшим, авторитет которого был естественным и неоспоримым фактом. Всю свою жизнь Хёнджин был настолько защищён и окружён заботой, что не нуждался в жалости из-за отсутствия настоящих родителей. Настоящим родителем для него с самого детства был Минхо. Отец и мать Хёнджина погибли, когда мальчику едва исполнилось пять лет. Близких родственников, готовых позаботиться о малыше, у них не оказалось, но был Минхо, любивший Хёнджина с самого его рождения. Он часто проводил время с семьей Хван и был по мнению самой этой семьи её частью, поэтому решение о принятии опеки над осиротевшим мальчиком после произошедшей трагедии принялось моментально. Благодаря стараниям и силе духа Минхо Хёнджин рос без нужды в чем бы то ни было и сохранял только теплые воспоминания о своих биологических родителях на протяжении всех последующих одиннадцати лет. Моментов своего детского горя он не помнил, но рассказы Минхо о том, какими замечательными людьми были его родители, грели его всегда. Хёнджин был полон благодарности им за то, что привели его в этот мир и Минхо за его доброту и любовь как к ним, так и к нему самому. И никогда эта доброта и любовь не были обманчивыми, какими стали в тот день, когда Минхо раскрылся с совсем иной, противоположной стороны. Когда напал на Феликса, лишил его крыльев, выдавая свои действия за защиту Хёнджина. Жестокий, скрытный, полный противоречий человек. И в прошлом не человек вовсе. Да этого не должно было быть в принципе! Осознание того, что дядя Хёнджина никто иной как ангел, лишенный крыльев, просто не укладывалось в голове. Не было ни малейших предположений о том, откуда он, как стал таким и почему поступил так с Феликсом. Однако его собственные слова и шрамы - те уродливые шрамы, которые Хёнджин видел впервые и так, к сожалению, отчетливо запомнил, были весомым тому доказательством. И хотя стоило сразу смело выйти к нему навстречу, расспросить обо всем, глядя в глаза, высказать всё, что так горело и билось внутри, Хёнджин не решался сделать ни единого шага. Он злился, он утопал в разочаровании и чуть-чуть, едва не плакал по ночам, когда воспоминания - и хорошие и плохие, одолевали его, но не смел завязать разговор. Ему было ужасно страшно, и страх этот был сильнее всех его нерешенных задач. На самом деле, он боялся не только Минхо. И эта мысль становилась всё более оформленной - он боялся самого себя. Те чувства, новые, обжигающие его, и колоссальная обида были ему противны. Он ведь не был плохим, плохим не был и Минхо, и вот всего одна ночь - они изменились оба. Как бы хотел Хёнджин не знать ничего и верить в то, что было раньше, в их спокойный безмятежный ход жизни, полный взаимопонимания. Не знать разочарования и подступающей, колкой мерзкой ненависти к Минхо и особенно - к себе. Её семена хотелось вырезать, вырвать и уничтожить, да только как? Ответа Хёнджин найти не мог. Не получалось. Обычные дела потеряли свой цвет. Уроками юноша занимался кое-как, ел урывками и неохотно, за порядком особо не следил. Долгие часы проводил в попытках унять свои ярость и тревогу, потом наконец засыпал и спал долго, просыпаясь поутру нехотя. Свеже постираная и отглаженая одежда и неприменные записки с ней у двери в комнату, готовая еда на плите и в холодильнике извещали о том, что Минхо по-прежнему делал всё, что и раньше, и не терял надежды хоть как-то наладить контакт с племянником даже пусть и не пересекаясь лично. Хёнджин выкидывал записки, не читая, и чувствовал сам, как больно их было находить Минхо на том же месте. Хёнджин был жесток к ним обоим и не переставал страдать от этого. Как-то после принятия душа он услышал, что Минхо вернулся к себе - видно, после посещения Феликса, и решил пойти к нему тоже, чтобы убедиться, что с ним всё в порядке. Проходя мимо спальни старшего Хёнджин внезапно напрягся. Что-то в нём неприятно сжалось. Впервые за эти три жутких дня он расслышал ту ужасающую его тишину, не мирную, как раньше, а скорбную, могильную. Перед глазами вдруг заплясали странные картинки, отчего-то яркие, впечатляющие и не ясно толком, чем вызванные: вот он, Хёнджин, там же, где и всегда, но необыкновенно раздираемый изнутри своей злостью и обидой, прощается с Минхо - единственный родной человек уходит из жизни. Они никогда больше не встретятся, не заговорят, не узнают друг о друге после этого жестокого прощания; в груди Минхо образуется большая рваная рана, кровь пропитывает одежду, заливает кожу, обильно капает вниз, а Хёнджин в оцепенении ничего не может сделать, беззвучно кричит и смотрит, сам не свой, пока взгляд Минхо гаснет и фиксируется в холодной вечности. Минхно умирает и его не вернуть, как когда-то и родителей Хёнджина. Отчего же и когда умрет Минхо или сам Хёнджин, значения не имело, ведь предсказать хоть что-то не в человеческих силах и даже не в богатом воображении Хёнджина. Одна случайность и всё, какие-то смехотворные мгновения дьявольски коварно украдут абсолютно всё, что можно и нужно считать ценным. Важное будет утрачено безвозвратно, останется лишь безразмерное чувство вины и такая же великая пустота. И не было права на ошибку, как не было и нужды упрямо к ней идти. Ушёл один, потерялись оба - не вернуть никого. Подобная апатия настигала Хёнджина крайне редко, к появлению её он не был готов, потому заметно растерялся у закрытой двери, за которой оставался, с одной стороны, его любимый и любящий дядя, а с другой, жестокий лжец. Распахнув объятия для одного, Хёнджин подпустит к себе другого, и тот, другой, возможно, сыграет с ним злую шутку, позволяя семенам ненависти прорасти ядовитыми побегами, и тогда обожгутся все. Но неужели это хуже, чем потерять свою семью, потерять всё, даже не поборовшись? Щемящее чувство не удалось-таки побороть накорню. От места своего озарения Хёнджин отходил под руку с тревогой и накатывавшей паникой, и всё закрутилось с новой силой тогда, когда на горизонте появился Феликс. Излучающий свет, он совсем не походил на того, кто едва не лишился жизни всего несколько дней назад. Может, так проявлялись особенности его происхождения - быстрое исцеление и неиссякающая внутренняя сила. Хёнджин не уставал поражаться этим его чертам, но сам был измучен своими слабостями, не стремился их как-то тщательно замаскировать, когда приходил к Феликсу, а приходил он довольно часто. Возможно, при других обстоятельствах, Хёнджин и скрывать не стал, что хотел подружиться с Феликсом. Желание это постепенно формировалось само собой, не было ни настырным, ни бледным. Пусть у них двоих не было возможности познакомиться и стать ближе более естественным путём, Хёнджин всё же считал, что был бы рад иметь такого друга, как Феликс. Они не могли обсудить общие занятия или проблемы в школе, спланировать поход в кино или сбежать куда-то, чтобы потеряться в поиске приключений и потом долго и со смехом о них вспоминать. О подобном Хёнджин думал уже давно, мечтая, что в какой-то момент такой друг у него наконец появится, однако обстоятельства складывались иначе, и он был отделен от своих старых школьных друзей, с которыми с каждым месяцем связывало всё меньше. Ситуация, произошедшая на днях в его доме, стала показательной - Хёнджин не нашёл в себе сил, чтобы доверить эту историю, поделиться ею с кем-то из них с уверенностью, что ему поверят, его поймут и ему помогут. Они все хорошие ребята, но кем же для них оставался он сам, Хёнджин не знал наверняка. С Феликсом же становилось на удивление легко и знать об этом, о своём истинном статусе для другого, Хёнджин необходимости не чувствовал. Ничего особенного между ними не происходило, да и не должно было происходить. Они сидели на полу или у окна и разговаривали. Среди прочего - чего-то заурядного, что первое приходило Хёнджину на ум и было, скорее, нормой приличия, ему запомнилось два случая их бесед. В первом Хёнджин, довольно неплохо прикрывая жажду знаний, интересовался всем для него загадочным, например, откуда Феликс, сколько ему лет, много ли в мире ему подобных и как они скрывают своё существование. Увы, ничего конкретного Феликс ответить в силу потери памяти не мог, и Хёнджин был склонен верить, что у того причин лгать или утаивать подобные факты попросту нет. В конце концов, чтобы исполнить свой так называемый долг, он рисковал жизнью и после всего, кажется, не испытывал нужды быть отомщенным. В таком выводе Хёнджин утвердился во втором и даже более волнующем их разговоре. После того, как тревожное состояние застало Хёнджина не иначе как врасплох, все его мысли утратили какой-никакой порядок. Появившись перед Феликсом в таком разобранном состоянии, он не знал ни что сказать, ни что сделать, точно что-то невидимое тянуло его в противоположные стороны одновременно. Он умудрился потеряться, продолжая стоять на месте во всех смыслах, и острее всего ощутил беспощадность времени, отнимавшую всё то, чем совсем недавно он наслаждался и был в определенной степени доволен. На мгновение ему показалось, что он слишком быстро и неожиданно стал взрослым и увидел Феликса - снова таким добрым и участливым - в первый раз. - Всё в порядке? - спросил Феликс тут же, как Хёнджин заторможенно присел в углу небольшой прихожей. Он закивал, а уж потом, осмыслив, добавил. - Это ведь я должен спросить тебя. Феликс демонстративно омрачился. - Всё что ты должен - быть в порядке. Так что же случилось? Такие сложности в формулировках Хёнджин, пожалуй, ещё не испытвал. Ведь в этом-то и была вся загвоздка - он не был в порядке, и всё и-за за двух людей, между которых он оказался. Между Феликсом, чужим, по сути своей, но совершенно незаслуженно уязвленным в присутствии него, Хёнджина, или даже из-за него в прицнипе; и Минхо, который его вырастил, но отдалившим себя от него настолько, что даже попытка представить это была мучительно болезненной. Хёнджин вовсе не хотел лишаться кого-либо, и искренне сострадательной части своей души тоже. Разве позволительно хорошему человеку быть черствым? Можно ли остаться самим собой, отвергнув собственные слабости? На подсознании Хёнджин отвечал на эти вопросы резко отрицательно, но на деле изобличал свои оскорбленные чувства, проявляя внимание Феликсу и его полное отсуствие - Минхо. Это было не совсем правильно и честно, - твердил внутренний голос, но как поступить, не подсказывал. - Это всё из-за Минхо? В очередной раз Хёнджин избежал муки заговорить о нём первым. Феликс так хорошо понимал основу его беспокойства, что Хёнджина это немного испугало - неужели он сам себя так плохо понимает? Благо, всё оказалось куда проще. - Я бы тоже очень переживал, - Феликс присел рядом с Хёнджином и уставился взглядом в стену, будто пытаясь представить свою-чужую жизнь со стороны. - Отнестись ко всему с равнодушием? Вряд ли это возможно. Хёнджин задумался, потирая ткань джинсовых шорт на бедрах и удрученно вынес свой вердикт: - Но в этом нет никакого смысла. Около минуты они просидели в молчании, всё внутри Хёнджина как-то поутихло и притаилось, а потом он заметил, что Феликс смотрит на него и легонько, едва заметно улыбается. - Именно поэтому ты так озадачен? - спросил он, и смысл сказанного до Хёнджина дошёл не сразу. - Переживаешь о том, в чем не видишь никакого смысла. Мне кажется, на самом деле ты придаешь этому куда больше значения, чем думаешь. - Чему? - Своим чувствам. Хёнджин выпрямился, продолжая непонимающе смотреть на своего более осмысленного в данный момент собеседника. На какое-то мгновение его уколола мысль: неужели в этом прераготива ангелов? Быть осведомленнее о чувствах людей больше, чем они сами? Впрочем, Хёнджин действительно нуждался в ключе, откроющем ему дверь на пути реабилитации, ведь ещё более изможденным, чем сейчас, он себя не помнил. - Ты тоже любишь Минхо, поэтому и переживаешь. Только он не узнает, если ты не покажешь ему этого. И не увидишь, что он чувствует то же самое. Да, Феликс был прав. Убегать от всего на свете - от Минхо, от обиды на него и от себя, разумеется, вечно невозможно. Рано или поздно придется примириться со всем, принять правду, внедрить её в свою жизнь и жить дальше, как бы трудно ни пришлось сейчас. В мыслях, да даже на словах это проще некуда, а вот стоит податься своим существом навстречу действиям, как почва под ногами становится зыбкой. - А ты сам? - обратился Хёнджин к последнему аргументу, дабы потянуть время. - Ты говоришь так, будто знаешь его, но он... Нет, он не был плохим человеком, но разве ты его простил? Феликс нисколько не смутился и лишь утвердительно кивнул. - Но как? - Я доверяю тому, что вижу, а увидел, кажется, достаточно, чтобы понять, что это место предназначено для любви и понимания. Ангелы не посещают плохих мест. - И не ошибаются? Хёнджин не сдержал вызова в голосе даже после такой убедительной для него речи, потому что догадывался о том, что его собственные аргументы стали совсем слабыми и маловесными. Феликс, напротив, слегка заколебался, лишь бы не дать ложных надежд в отношении истинности своих доводов, всё-таки его положение в сложившихся обстоятельствах не было устойчивым, а Хёнджину нужно было прийти к верным выводам самому. Феликс мог только по мере возможности помочь, выразить то, что по причине юности Хёнджину описать труднее. - Возможно, ошибки - это тоже обязтельная часть плана? Часть плана? В очередной раз Хёнджин крепко задумался, правда, уже без прежней тяжести внутри и уклонения от принятия альтернативной версии нынешнего положения дел. Что есть этот план и как широки пределы его действия? Что, если не Феликс, и всё то, что с ним произошло здесь? Хёнджин мог бы никогда не узнать правды о Минхо и о высших силах, влияющих на жизни обычных людей, на него самого. Шанс раскрыть тайну, узнать больше, развеять обиду и несправедливость, которая его задевала, ещё был, и стоило им воспользоваться. Так, по крайней мере, поступают взрослые: анализируют, взвешивают, рискуют, но действуют. Если уж на что-то Хёнджин был в силах повлиять, то исключительно на свои собственные решительность и благоразумие. "Что ж, прошлого уже не изменить," - заключил про себя Хёнджин, и о будущем-настоящем решил позаботиться прямо сейчас. Феликсу удалось придать ему немного уверенности, словно тот действительно стал Хёнджину другом. Как знать, может, в этой дружбе Хёнджин обязан Минхо? Многое и терзало и воодушевляло Хёнджина, и он задался маленькой целью отставить свои гнев и страх, пока те снова не загнали его в угол. Тяжесть груза поуменьшилась уже от одного этого решения, даже деликатное молчание Феликса Хёнджина не разочаровало. Бесспорно, парню было бы намного комфортнее найти утешение где-то вдалеке от проблемы или хотя бы с Феликсом рядом, с которым становилось чуточку легче, но время никогда не останавливалось. Ни когда маленький Хёнджин потерял своих родителей, ни когда едва не терял Минхо. Хёнджин попращался с Феликсом, прекрасным лучезарным пришельцем, настолько уверенным в правильности своих действий и вместе с тем удивительно открыто принявшим любой заведомо неверный шаг. Скорее всего, и то было бы вполне закономерным и ожидаемым, между Минхо и Феликсом уже случился очень важный и расставляющий всё на свои места разговор. По итогам этого разговора все трое, включая Хёнджина, оставались, где выпало оказаться, и для каждого в своём месте находилось что-то новое, на что следовало открыть глаза. Всё новое, как известно, пугает, а Хёнджина пугало неведомая ранее пустота, готовая ворваться в его дом и душу, вытеснив все прежние чувства. И тем не менее, даже глубоко поражённый произошедшим Хёнджин не мог позволить этому случиться, пока его сердце было согрето, а воспоминания живы. Воспоминания о том, например, как маленький Хёнджин, до дрожи боявшийся темноты, заходил в комнату к старшему. Когда-то ночь пугала Хёнджина до смерти и не своим всепоглощающим мраком, а тем, что в нём могло неожиданно вспыхнуть. Взметнувшийся в небо неконтролируемый огонь среди ночной тиши и умиротворения - вот что являлось настоящим страхом для маленького мальчика. Просто это произошло одной ночью - горячо, душно, тесно и нечем дышать. Треск, шум, короткий крик, тяжёлый кашель, а потом всё отдаляется и что-то очень хочется вернуть, но нельзя. На горизонте только полыхающий костёр, очерченный углём ночного неба и безмерная беспомощность перед ним. И наверняка до безумия больно, но многим после в памяти только затаившийся страх и крадущаяся пустота. Несколько лет Хёнджин не мог засыпать ни в полной темноте, ни со светом ночника или даже люстры. Только рядом с Минхо он смог научиться уверенно закрывать глаза, не приглядываясь, не прислушиваясь ни к чему извне. Зная, что его и единственного члена его семьи не разделяют расстояния, которые невозможно будет преодолеть, Хёнджин успокаивался и засыпал. Опасности никуда не делись, но самое ценное, - какой бы изощренной опасность ни была, оставалось рядом до конца, и пусть что-то всегда могло уничтожить их обоих, они ушли бы вместе. На пороге в спальню старшего Хёнджина завлекли все потенциальные опасности, словно самые страшные события его жизни были только вчера, а он, как тот маленький мальчик, дрожащей рукой отворял всегда приоткрытую для него к ночи дверь и, чуть не плача, спрашивал "хён, можно мне...?". И ему никогда не отказывали. - Хён, можно мне... Хёнджин застал Минхо за просмотром старых фотографий, что чуть не подорвало и без того хлипкую уверенность в себе. - Поговорить с тобой? Сидевший на краю кровати Минхо выпрямился и отложил несколько фотокарточек в сторону позади себя. За те три дня, что Хёнджин не шёл с ним на контакт он, по-видимому, привык натыкаться на холодность и продолжать жить в одиночестве - ни один мускул на его лице не дрогнул, но он всё-таки кивнул. Поначалу Хёнджину и горько и неловко было подходить ближе, будто бы между ними уже была проведена незримая черта, но понемногу, шаг за шагом, все эти сомнения рассеивались. Возле Минхо было достаточно места, Хёнджин же сел поближе и не глядя пока на его лицо. - Я только хочу понять, - начал, вдохнув поглубже, Хёнджин, - или узнать. - Правду? Хёнджин взглянул на Минхо, словно впервые услышал его голос. - Правду... Готовность к рассказу была очевидна. За три дня Минхо наверняка успел подготовиться, многое вспомнить и структурировать, чтобы в конце концов передать истину, как не мог передать её все прошлые годы. Он покивал собственным мыслям, оперся локтями о бедра, скложив ладони вместе в молитвенном жесте, и начал свой рассказ. - Никому на Земле я не мог быть родным. Как и Феликса, с людьми меня связывал только долг. Это трудно описать и опять же, как Феликс, я многое утратил после, но одно, и оно самое главное, я знаю точно - я был связан этим долгом с твоим отцом. Я был отправлен ему, чтобы разжечь в его сердце любовь к твоей матери, и у меня всё получилось. Не знаю, любил ли кто-то ещё так, как они любили друг друга. Они оба поразили меня, я восхищался ими, поэтому не смог их покинуть. Я не хотел. Отдав всё, что во мне было, я стал хранителем для твоего отца и вопреки всем правилам я стал для него другом, настоящим другом. Дружба стала для меня священной тайной от всего остального высшего мира, и она же стала наказанием, потому что рано или поздно всё приходит в равновесие. Тогда я об этом забыл или... Не хотел вспоминать. Братом твоему отцу я не был, но узы были крепки, поэтому когда появился ты, я стал твоим крестным отцом. Но, к сожалению, в мире людей нет и не может быть ничего вечного. Какими бы удивительными ни были твои родители, их настигла беда. И всё... Их погубило это ужасное чувство. Постепенно лицо Минхо мрачнело и вот совсем стало яростным, каким Хёнджин видел его крайне редко, если никогда вообще. Ладони сжались в кулаки, на руках проступили от напряжения вены. Хёнджин с трудом успевал воспринять всё сказанное и более того - поверить в него. - В том доме, в котором вы жили, случился пожар - неисправность проводки. Всё вспыхнуло, пока все спали. И я, не являясь человеком, не мог, не имел права вмешиваться в ход событий. Так заведено. Пожар охватил весь дом, твой отец успел вытащить тебя и отдать мне, и он мог выжить тоже, но кинулся спасать твою мать. Ничего не вышло, они оба погибли. Спасся только ты, и я остался с тем, с чем пришёл в этот мир - то что отдал твоему отцу и то же, что получил от него. Это сломило меня. Я не мог смириться с тем, что потерял их, что они потеряли друг друга и самое главное - оставили тебя совсем одного и всё потому, что слишком... Слишком сильно любили друг друга. Это самая большая глупость - одаривать людей таким сильным чувством, ведь они не умеют им распоряжаться! Не умеют делать правильный выбор, не умеют жертвовать. Если бы только твой отец подумал сначала о тебе, он бы остался с тобой, пусть и ценой жизни своей возлюбленной. Но он был виноват не больше меня. Я был в отчаянии, я был так разочарован и единственное, что я смог сделать, это уничтожить прежнего себя, лишить его крыльев и стать человеком. Тогда я мало понимал, что делаю, но мой гнев вёл меня, и когда с прошлым было покончено, я понял, что делать дальше. Став человеком и обретя настоящее место в мире людей, я был способен защитить тебя, как ту жертву, ради которой погубил твоих родителей. Тогда я поклялся себе, что уберегу тебя от всего, от любого внешнего воздействия, которое может помешать тебе жить. У Хёнджина перехватило дыхание. Он смотрел куда-то в стену и не заметил, как Минхо поднялся и стал ходить по комнате в процессе повествования. Парень пытался представить всё, коснуться каждой детали, открыть и понять глубину. Истина представлялась страстными обрывками с яркой подсвеченной сердцевиной и размытыми краями. Его собственная жизнь, её продолжение по сей день было следствием чудовищных и восхищающих событий. Минхо, его папа и мама, Феликс... Всё перемешалось. Причина - следствие, вина и сострадание. Хёнджин изо всех сил сфокусировался на главном. - Ты решил убить Феликса, потому что посчитал, что он повлияет на меня, как... Как когда-то ты на моего отца? Минхо замер и внимательно посмотрел на Хёнджина сверху вниз. - Убивать его я не собирался. Но в остальном ты совершенно прав. Просто пойми, ты не можешь получить что-то, ничего не отдав, и ты точно не будешь счастлив потерять то, что станет ценным для тебя однажды. Что-то кольнуло Хёнджина под рёбрами, отозвались слова Минхо, ведь именно этим принципом ведомый он пришёл к нему сейчас. Если Феликс действительно пришёл к нему, значит, Хёнджина ждало что-то новое, удивительное, что поменяло бы его судьбу. Хёнджин на мгновение разуверился в правильности своего решения. Однако если их убеждения в корне своём совпадали, то они либо оба были правы, либо так же оба просчитывались. - Но с чего ты решил всё за меня? - подорвался с места Хёнджин. - Это ангелы не ошибаются, а ты человек! Напряжение в Минхо тут же заметно ослабло. На улице уже стемнело, а в комнате по-прежнему не был зажжен свет, поэтому лишь редкие отсветы со двора, заходившие через окно, подсвечивали контуры фигур и заставляли тени то волноваться, то замирать. И даже так, почти в полной темноте, Хёнджин видел, как блестели глаза Минхо с застывшим в них раскаянием. Не мог он сделать всё, о чём говорил, из злого умысла. Так из чего же? Что им руководило все эти годы? Хёнджин вспомнил слова Феликса о том, что Минхо любит его, и ему вмиг стало так жаль Минхо из-за всего, в чём пришлось разочароваться или распрощаться навсегда. И ведь Хёнджин сам едва не разочаровался в Минхо и в тех семейных узах, что создавались столько лет, крупица за крупицей из самых руин. Хёнджин не чувствовал себя должным - только благодарным и он просто хотел отдавать то же, что получил, вот что было бы честным и правильным. - Мне плевать, кем ты был и кто ты сейчас, - сдавленно проговорил Хёнджин, боясь заплакать. - Я просто не хочу, чтобы ты шёл на ужасные поступки ради меня. Мои мама и папа тоже этого не хотели бы. Усталость окутала обоих, и наступила тишина. Минхо не нашёл, что сказать, лишь склонил голову и сделал несколько шагов навстречу к Хёнджину, протянул руку, коснувшись его плеча. Тот, всхлипнув, подался вперёд и припал к груди Минхо. Немногое удерживало Хёнджина на ногах и от слёз градом на фоне того спектра эмоций, что он испытывал. Ему было жаль абсолютно всех: своих родителей, Минхо, Феликса и себя тоже, ведь совершенно никто из них не желал зла. Неужели именно чувства ответственности, привязанности и любви способны породить столько боли? Неужели опасаться следует именно их? И тогда Минхо и прав и не прав одновременно, потому что Хёнджин несмотря ни на что любил его и не желал потерять. - Мне жаль, - сказал Минхо, не отстраняясь. - Ты простишь меня? Хёнджин сказал бы смело "да", но вспомнил о другом. - Не я. Феликс... Минхо вздохнул. Они оба отшатнулись назад, чтобы посмотреть друг на друга. Хёнджин всё ещё боялся, что Феликс останется в беде из-за них, из-за их ошибок, даже пусть и не винит никого. Минхо должен был понимать его лучше всех. - С ним всё будет в порядке, - заверил он. - Не говори так. Нельзя допустить, чтобы он тоже... Тоже разочаровался. Минхо ответить не спешил. Было заметно, что он всё ещё озадачен целью обезопасить Хёнджина. А Феликс лишь орудие в чужих руках, чтобы всё изменить. Это убеждение укоренилось в нем прочно и разубедить его так скоро не представлялось возможным. Хёнджин знал, каким иногда строгим и упрямым мог быть его дядя, и что он по-прежнему его тот самый дядя - знал тоже. Вера в лучшее в Хёнджине ещё не угасла, и он собрался настоять на своём. - Позволь ему остаться. - Что? Слёзы, готовые сорваться горячими дорожками по щекам, высохли. Переживания за себя отошли на второй план. Хёнджин не успел обдумать всё как следует, но слова следовали друг за другом точно заготовленные. - Ему некуда пойти, он совсем один. А ты говорил, что тебе нужен помощник. Как и ожидалось, Минхо выдержал паузу, достаточную для того, чтобы понять - эта идея ему не так чтобы очень нравится и на подобный исход он не рассчитывал. Главным для него оставалась их с Хёнджином семья, и посторонние им явно были не нужны. Может быть, отголоски совести вторили словам Хёнджина, и отказать Феликсу - как отказать Хёнджину, в в своём участии было бы гнусно. Вернуть былое доверие задачей было первостепенной, и он согласился, стараясь не придавать своему тону хоть какой-то оттенок неудовольствия. - Хорошо, пусть будет так. Пусть остаётся здесь. Не будь Хёнджин таким измотанным, он бы просиял, он бы вздохнул с облегчением и обнял Минхо, но всё, на что ему хватило сил, это потереть ещё чуть влажные глаза и принять молчаливое согласие от хёна. Хёнджин чувствовал, что ему тоже самую малость, но стало легче, и теперь они делили их общую тайну на двоих с надеждой, что нести её вот так будет хотя бы на толику проще. А обо всё остальном Хёнджин собирался подумать и позаботиться потом. Они с пониманием смотрели друг на друга, не говоря ни слова, а затем пожелали друг другу доброй ночи, совсем как раньше. Позже как когда-то в детстве Хёнджина обдал озноб в собственной комнате, он вздрогнул от мурашек по всему телу, оторопел и уже подумал было, что прежний страх вернулся, и он не заснет один в полной темноте, как должен был бы в своём возрасте. Но как только его голова коснулась подушки, он заснул и той ночью совсем не видел снов.