Между двух Д

Прошлое — Какого хера ты это сделал?! Что с тобой не так? — Чуя, не злись. Но Чуя злился. Сегодня, вчера, неделю назад, всегда. Всегда, когда он с Дазаем, это напоминало балансирование над пропастью. И Накахара постоянно гадал, когда он уже в нее сорвется. Потому что это было невозможно. Никаких нервов не хватало, чтобы терпеть выходки Дазая, которым он даже не мог дать никакого объяснения. Осаму сидел позади него, прижимаясь грудью к спине Чуи. Единственное, что они ещё могли дать друг другу, это тепло. И они оба цеплялись за это, как за оправдание тому, что они всё ещё были вместе. — Терпеть тебя не могу. — Это взаимно. Чуя и не знал, что может быть так больно от слов. Он огрызался сам, позволяя яду срываться с языка, но так ему было больно вдвойне: от своих слов и от чужих, брошенных Дазаем. Удивительно, как после стольких ссор в нем еще оставались силы прощать. Хотелось кричать или драться так, чтобы мозги вышибало ударами, чтобы выдрать из себя эту боль, вытянуть из самой глубины души и выбросить. У них не было будущего, у них не было будущего, у них не было… — Брось, я это несерьезно, Чу… — вдруг зашептал Осаму, прижимаясь сильнее. Кожа к коже, так, что точки соприкосновения горели от близкого контакта. — Ты же знаешь, я могу сказать лишнего. Не принимай близко к сердцу. — Думаешь, извинишься и я всё забуду? Это так не работает, Осаму. Разберись уже, что ты ко мне чувствуешь. — Я не могу без тебя. — Дазай уткнулся носом в шею. — Если бы мог, то отпустил бы и не мучил больше. Но ты мне нужен. Я не представляю жизни без тебя. — Но любишь ли ты меня? Дазай замер, обжигая горячим дыханием шею. Он словно что-то обдумывал, хотя Чуя знал, что тут не о чем думать. Осаму не любил его, хоть тресни. Но был привязан, несмотря ни на что. Болезненно, остро, тяжело, с криками, ссорами и проклятиями. Любовь так не работает. Она не должна так работать, потому что так и с ума сойти недолго. Чуя постоянно ходил по грани, абсолютно не понимая, что же его здесь держит, если Дазай его не любит. Осаму коснулся губами шеи и провёл кончиками острых зубов. До мурашек, до боли, которая могла бы быть приятной, но Чую от неё лишь передергивало. Дазай мог быть нежным, мог быть ласковым, но очень редко. Только когда доведёт Чую до грани нервного срыва. Так, чтобы Накахару трясло от одного прикосновения и выворачивало от одного вида Осаму рядом. Дазай не мог иначе. И сейчас он переплел их пальцы и сочувственно вздохнул: — Я не могу ответить на твой вопрос. Можешь винить меня сколько хочешь, но я понимаю, какую боль тебе причинил. — Ты и представить не можешь. — уже спокойнее констатировал Чуя, сжав пальцы Осаму до белеющих костяшек. — И раз ты понимаешь, то я хочу, чтобы ты прекратил. — Думаешь, только тебе больно? — шепнул Дазай, уткнувшись лбом в выступ позвонка. Острый. Все-таки, Чуя слишком худой. — Хочешь поспорить, кому из нас хуже? Это не блядское соревнование. — Тшшшш… — свободной рукой Дазай мягко коснулся рыжей пряди. — Я лишь хочу обратить твое внимание, что ты тоже причиняешь мне боль. — Ох, может мне извиниться? Извиниться за своё существование? Дазай отстранился и долго смотрел на Чую. Их комната давно стала местом битвы. По белоснежным стенам бежали трещины и резко выделялись выбоины там, где Накахара что-то швырнул в стену. Пахло вином — они разбили три бутылки, но убирать никто не стал из принципа, и алые подтеки так и засохли, отдавая благородным ароматом сухого красного. Слишком много эмоций для крошечной комнаты с двумя узкими кроватями и старым столом, заваленным бумагами. Чуя наклонился еще ниже, оперевшись руками о колени, чтобы создать между ними расстояние. Дазай чувствовал невысказанную обиду даже сейчас, смотря на пушистую рыжую макушку. Видимо, недавно после душа: волосы местами еще были влажными и вились, будто крошечные золотые проволочки. Такие мягкие. Бесконечно хочется их касаться. Чувствуя, как теряет терпение, Осаму выпустил из руки прядь и по-хозяйски запустил ладонь в волосы, проехавшись подушечками пальцев по коже. Накахара моментально зашипел, но не успел ничего сделать, потому что Дазай был быстрее. Сжав волосы в кулак, Осаму потянул на себя до треска, заставляя Накахару запрокинуть голову назад. Пусть смотрит Дазаю в глаза, бросаясь такими словами. И в самом деле, теперь на Осаму смотрели два лоскута грозового неба, готовые разразиться молниями. Дазай должен был помнить, что играет со огнём, и в один момент этот огонь вырвется и уничтожит его. Но ему до этого не было дела, потому что он знал: Чуя не сможет. Сколько бы они не причиняли друг другу боли, они не смогут сделать что-то по-настоящему ужасное. Под белоснежной кожей, усыпанной веснушками, четко проступили скулы. Чуя стиснул зубы, чтобы ни одного слова не вырвалось из его рта. Потому что станет только хуже. — Мне не нужны твои извинения. Но тебе придется слушаться меня, Чуя. Голос Дазая стал низким, каким он часто бывал, когда он вёл допросы. В нем слышна явная угроза, как будто он готов разорвать Чую на мелкие куски даже за одно-единственное слово против. В движениях Осаму и в его тоне звучала сила, и Накахара, завороженный ей, позволил удержать себя. Но лишь на мгновение. — Кто ты такой, чтобы так со мной обращаться, а? — криво усмехнулся Чуя. — Кто дал тебе право? — Я не знаю, в чем твоя проблема. Но пока мы вместе, я решаю, что мы делаем. Куда мы идем. И что ты делаешь со своей жизнью. Ты меня понял? От низкого рычания по коже побежали мурашки. Чуя уверен, он абсолютно уверен, что Дазай ему ничего не сделает. Осаму хотел добиться совершенно иного. Он хотел прекратить спор, показав, кто на самом деле у них главный. Чуя мог поспорить, а мог и отступиться. Мог вспылить и врезать Осаму так, чтобы у Дазая в башке зазвенело. А мог просто промолчать. Каждый раз Чуе приходилось делать выбор между любовью и рвущимся наружу чувством собственного достоинства. Дазаю не показали, что такое любовь. Но он отлично знал, что такое власть. Пока он подменял одно другим, Осаму не мог дать Чуе того, что Накахара заслуживал. Доверяя свою жизнь Дазаю, Чуя много раз думал, что Осаму не заслуживает такого доверия. И что нужно остановиться, прежде чем Порча сожрет Накахару с потрохами, потому что Осаму решит не деактивировать её. И Накахара долго разбирался в себе, стараясь понять причину, почему именно так. Почему он позволял Дазаю взять контроль над собой, когда Осаму не раз предавал его доверие? На самом деле, проблема была не только в доверии. За свою короткую жизнь Чуя слишком устал решать что-то за других. Ответственность за чужие жизни грузом висела на его шее, утягивая вниз, не давая сделать нормально вдох. Чуя больше не хотел этого испытывать. Поэтому добровольно передавал эту ответственность Дазаю, охочему до контроля. Раз за разом, день за днем, он позволял решать за себя, потому что ему не хотелось думать. Ему не хотелось решать. Чуя стал орудием в чужих руках, и это было отвратительно, но очень просто. Волю придумали для тех, у кого есть силы её поддерживать. После встречи с Дазаем у Накахары таких сил не осталось. Гордость трепыхалась где-то внутри, уговаривая вспылить. Уговаривая постоять за себя, потому что, черт возьми, Чуя был невероятно сильным эспером, а не комнатной собачкой. В его руках была сосредоточена мощь, равной которой Иокогама не знала. Его боялись, его уважали другие мафиози. Он был способен на многое. Но что же Чуя сделал, пока Осаму сжимал до режущей боли его волосы, бросая в лицо ужасные слова? Накахара поднял руки и накрыл ими ладони Осаму. Не пытаясь разомкнуть хватку, Чуя просто аккуратно прикоснулся к сухим пальцам, дрожавшим от напряжения. Прикрыл глаза, потому что они выдавали его пылкую и свободолюбивую несмотря ни на что натуру. И тихо сказал: — Я понял тебя, Дазай. Прости меня.