Между двух Д

— Ч… Коля. От сухости во рту вяжет так сильно, что Фёдор едва выговаривает короткое звучное имя. Язык прилипает к нёбу, и звуки смазываются во что-то невнятное, но тот, кто слышит Достоевского, всё равно понимает. На лоб ложится влажная прохладная ткань, а к губам подносят стакан воды, и Фёдор делает отчаянный глоток, разрывающий пересохший рот и горло. — Не торопись так. Много крови потерял. Снова. — Как хорошо, что у нас одна группа крови, да? — Ага. — безжизненно подтверждает Николай, выдергивая из своей вены иглу, наспех обматывая свежим бинтом руку и сгибая её в локте. — Ты хотел сказать: хорошо, что я позаботился и притащил сюда оборудование для прямого переливания? — Да, можно и так сказать. Я всегда доверял тебе больше, чем себе. Знал, что не подведешь и сделаешь всё, как надо. — А кому от этого хорошо? Я не чувствую, что это хоть как-то делает мою собственную жизнь лучше. — Ты снова вытащил меня с того света. Может быть, твое предназначение в том, чтобы помогать другим? — Хочешь сказать, твой бог хотел, чтобы я помогал тебе убивать невинных людей? Скорее, ему было бы выгоднее, позволь я тебе умереть. Николай замолкает. После переливания его всегда клонит в сон, потому что он не следит за тем, сколько крови передается через тихо шумящий аппарат прямо в вену Достоевского. Гоголь совершенно не обращает внимания на цифры, меняющиеся на приборной панели и отсчитывающие драгоценную кровь, и потом целый месяц страдает от усталости и обмороков. Впрочем, Фёдору об этом знать не обязательно. Николай уже давно решил, что делает это не для него, а для себя. Гоголь упрекнул Фёдора в том, что он не пользуется своей свободой, но сам он вел себя не лучше. — Раз ты очнулся, то, будь добр, ответь на мой вопрос. Что ты натворил, Федя? Николая мотает, даже когда он сидит на стуле, и он неловко дёргается, едва не заваливаясь на бок. Достоевский из последних сил изображает лёгкое удивление и отвечает: — Я сделал всё, как ты хотел. Они не нашли убежище, так что безопасности Веретена ничего не угрожает. Хвоста за собой я не привел. Накахары тоже больше здесь нет. Все идёт согласно плану. Так что, вроде я должен быть чист в твоих глазах. — Я не об этом. — Тогда тебе придется объяснить, что ты хочешь услышать. — Правду. Ты можешь молчать сколько угодно, но твое тело все равно тебя выдаёт. Твои раны заживают слишком медленно. Рана не воспалена, да и с твоим иммунитетом все в порядке, и переливание я сделал, но это не помогает. Швы я наложил аккуратно, края должны были уже схватиться и поджить. Но раз за разом я накладываю новую повязку, и ничего не меняется. — Ранение было сильным, по мне ударили способностью, так что это нормально. Переживать не о чем, всё затянется, просто дай мне немного времени. — У тебя его было достаточно. Можешь не держать меня за идиота. Или слепого. Достоевский немного приподнимается, чтобы сесть ровнее. За его спиной куча подушек, и они разъезжаются в разные стороны от каждого движения. Николай закидывает ногу на ногу, все ещё прижимая согнутую в локте руку к груди, и цепко смотрит на Фёдора, ожидая ответа. Его кожа ещё бледнее обычного, особенно на контрасте с алыми каплями крови на кончике иглы с трубкой, которую Николай все ещё держит, зажав между пальцев. — Я многое делал в этой жизни, но никогда не держал тебя за идиота. К тому же, ты знаешь меня лучше всех. Даже я не заметил, что мои раны затягиваются дольше обычного, но ты обратил внимание. Что я могу рассказать тебе, если ты видишь больше, чем я сам? — Лучше бы ты больше думал о себе и просчитывал последствия заранее. — холодно замечает Николай, и от его слов у Достоевского мороз по коже. Слишком спокоен, слишком отрешен, как будто вместе с кровью из него выкачали все эмоции. — Пока это касается лишь меня одного, я имею право на свои решения. Даже если они несут за собой последствия. — Твои решения никогда не касаются лишь тебя одного. Но ты всегда ведешь себя так, словно кроме тебя никого не существует. А мы есть. И я, и Сигма. Но ты приходишь к нам только когда настает наше время двигаться по шахматной доске твоего плана. — Я не знаю, что мне сейчас сказать, чтобы тебе понравилось. Правда. — Извинись. Скажи, что безумно сожалеешь и просишь прощения. — За что? — За то, что добровольно сократил свою жизнь и решил бросить нас в этом мире без тебя. Достоевский замолкает и прикрывает глаза. Боль отдается глухим толчком в голове, перекатываясь из затылка к вискам, как шарик в игровом автомате. Наверное, Чуя чувствовал себя именно так, когда приходил в себя. Разбитым, раздавленным, потерявшимся во времени и пространстве. Стоило ли Фёдору проявить больше милосердия? Тогда бы Достоевский так и не узнал, какой Чуя легкий и как его можно подхватить под бедра и усадить на стол перед собой, чтобы зарыться лицом в огненные, пахнущие Чуей волосы, коснуться губами шеи ещё и ещё, от уха до ключицы, пока у него не так много сил, чтобы оттолкнуть Фёдора. Перед самым лицом сухо щёлкают пальцы, и Достоевский открывает глаза. Николай подвигается ближе и смотрит на него с ожесточением и беспокойством. От него все ещё веет холодом, но теперь в глубине его глаз Достоевский видит кое-что ещё. — Я уже говорил, что не слепой. А ты сам понял, чем обернулась твоя помощь? Тоже мне, развёл благотворительность. Зачем ты вообще в это ввязался? — Кажется, у меня осталось мало времени, да? — с лёгкой, неуместной в такой ситуации улыбкой спрашивает Достоевский, поднимая взгляд на Гоголя. И это срывает последний предохранитель на чувствах Николая. — Блять, и чем ты только думал. — отрезает Николай и резко встает со стула. Тот с грохотом падает, и Гоголь вздрагивает и чертыхается, пытаясь хоть чуть-чуть сбросить напряжение. Он все ещё отчаянно прижимает к себе руку, будто это помогает ему оставаться в сознании, оставаться в реальности, которая ему невыносима. — Я просто не могу понять, зачем ты взял и перечеркнул за пару дней всё, что мы делали столько лет. — Так получилось, хорошо? Это был не мой выбор. — Я не понимаю, Федя! Я же… — Гоголь вдруг захлебывается словами, не в силах выразить всё то, что чувствует. — Я до конца тебе верил, я считал, что ты на шаг впереди всех, вообще всех, а потом случилось это, и теперь я не уверен ни в чем, и это просто ужасно. — Почему тебе так больно, Коля? — Мне не больно. — выдыхает Гоголь сквозь стиснутые зубы. — Но я очень хорошо помню, каково это. И знание истязает меня не меньше, чем если бы моё сердце в самом деле болело за тебя. — Я не знал, что так получится, слышишь? Я даже не допускал никакой вероятности, потому что этого просто не должно было случиться. И я точно не хотел, чтобы это задело тебя. — Если бы ты знал, ты бы не стал этого делать, верно? Ты бы никогда не стал помогать Накахаре? Достоевский молчит, и для Николая это говорит больше, чем слова. Гоголь отворачивается, и взгляд Фёдора с нежностью проходится по его спине с острыми, выступающими из-под тонкой рубашки позвонками. Между ними никогда не было настоящей любви, но Фёдор знает Николая целую огромную жизнь, и это не забыть в одночасье. За это время их уродливая, кособокая любовь, порожденная связью, переросла в привязанность, которой потребовались годы, чтобы вопреки всем попыткам расстаться всё же оставить их друг у друга. — Прости меня, Коля. Гоголь вскидывает голову и передергивает плечами, но не поворачивается. Один рукав его рубашки закатан и впивается в кожу, и Фёдору хочется подойти и одернуть его вниз. — Но механизм запущен, и уже ничего не исправить. Нет смысла думать, что могло бы случиться. Этого всё равно уже не произойдет. У Николая почти белоснежная тонкая кожа, и под ней от напряжения выступают синеватые вены. Ему не под силу повернуть время вспять, а Гоголь больше всего ненавидит быть беспомощным. Хотя, может быть, даже больше Николай ненавидит себя, потому что раз за разом спасает Фёдора. Раз за разом Гоголь отстраняется, чтобы в итоге вернуться. И даже сейчас он готов пойти на всё, чтобы Достоевский жил. — Даже если и так, ты не можешь просто взять и сдаться. Взять и принять то, что связь Накахары и Дазая не просто сломалась, а воссоздалась заново, и её проклятие пало на тебя. — Я предрекал Дазаю год. — задумчиво вспоминает Достоевский. — Значит, мне осталось столько же. А Дазай будет жить дальше, если сможет находиться рядом с Чуей и усмирять свою способность. А он, я уверен, найдет способ выкрутиться. — Год, — потрясено повторяет Николай, оборачиваясь. — Всего лишь год из-за нелепой случайности? — Это не совсем случайность. — Что ты хочешь сказать? Ты же говорил, что это произошло не по твоей воле и ты не думал, что так получится. — Я слишком увлекся. И должен был понимать, что судьба меня за это накажет. Мои увлечения никогда не заканчивались ничем хорошим, и сегодня не исключение. Гоголь поджимает губы. Он выглядит злым и отчаявшимся одновременно, и только сейчас Достоевский замечает, как небрежно волосы Николая убраны в косу сегодня. Он всегда относился к волосам с аккуратностью, но сегодня будто заплетал ее в темноте или одной рукой. Наверное, второе, чтобы не прерывать переливание. Николай пошатывается и устало опирается на стену. Он наконец-то отпускает перебинтованную руку, и игла с тихим звоном падает на пол у его ног, разбрызгивая крошечные капли. — Федя, ты дурак, если думаешь, что я дам тебе умереть. — Не думаю, что ты в силах помочь мне в этот раз. Но я благодарен тебе за годы стараний. — Я очень долго сидел здесь, пока ты был без сознания. Сидел и думал, как мне быть. Я не сразу понял, что случилось, но когда до меня дошло, я осознал, что сам ты ничего делать не станешь. Не спрашивай, почему, думаю, ты и сам знаешь. Гоголь запрокидывает голову, касаясь затылком покрашенной стены. Фёдор откидывает одеяло и осторожно спускает ноги на пол. Грудь и правда всё еще жжет, как в первый день, когда его полоснули. — Моим первым желанием было сразу уйти. В конце концов, для меня эти дни были невыносимы, и ты об этом знал. Видеть его каждый день, кормить, укладывать в постель, в которой я когда-то спал сам. И как будто это и правда пришло возмездие, о котором ты говорил, став искуплением за каждый ужасный день. Голос Николая становится тише, ровнее, по мере того, как он возвращает контроль над собой. Но в этот раз Фёдор не чувствует привычной отстраненности. Едва ли не впервые за много лет Гоголь в самом деле говорит то, что думает. Он совершенно искренне рассказывает о своих чувствах, и Фёдор чувствует одновременно признательность и беспокойство. — Но я не ощутил радости. Как бы я ни старался, я не могу считать, что ты это заслужил. Дело даже не в том, что я все ещё люблю тебя и не хочу, чтобы ты умер. А скорее в том, что я не понимаю, почему эсперы так жестоко расплачиваются за свою любовь. И тогда я понял одну важную вещь. Несмотря ни на что, я бы хотел, чтобы ты был счастлив. Пусть даже не со мной. Гоголь достаёт из кармана брюк телефон и, пошатываясь, подходит к Фёдору. Достоевский дрожащими пальцами берет скользкую пластиковую коробочку и осматривает её. Обычный телефон. Старый, кнопочный, будто из прошлого века. — Зачем он мне? — Для тебя еще не все потеряно. Если твои чувства взаимны, то ты будешь жить, несмотря на свое проклятие. Используй этот шанс, я очень тебя прошу. Не позволяй себе идти на поводу у судьбы. Достоевский жмёт кнопки, чтобы разблокировать телефон, и морщится от давно позабытого писка клавиш. Первым он видит телефонную книгу, а в ней — всего один номер. — Спасибо. Я уверен, ты действовал из лучших побуждений, но я не думаю, что это хорошая идея. — Когда не надо, ты всегда думаешь слишком много. Николай подходит к Фёдору вплотную и впервые за долгое время пробует улыбнуться по-настоящему. Его мягкая улыбка одними кончиками губ совершенно обезоруживает Достоевского, и он потрясено смотрит на Гоголя снизу вверх, сжимая в руке телефон. Что-то давно позабытое шевелится в груди; потерянные воспоминания о том, как Коля ярко улыбался на каждой их встрече, когда они сидели бок о бок под мостом, ёжась от холода и мечтая, что они вместе выберутся в большой мир. — Просто позвони. Дай себе шанс стать счастливым и жить дальше. Дай ему шанс. — Коля… Гоголь наклоняется и оставляет дрожащими губами лёгкий поцелуй на лбу Достоевского. Целомудренный, прощающий, нежный. Всего на секунду Николай позволяет себе маленькую слабость, хотя давно поклялся, что не даст Фёдору и пальцем прикоснуться к себе. Губы Гоголя прохладные, и Достоевского пробивает дрожь и лёгкое беспокойство, ведь Николай ни в чем не знает меры, в том числе в помощи ему. — А я ухожу. Веретено слишком тесное для нас двоих, меня и призрака твоей любви. Не волнуйся, я сделаю всё, о чем мы договорились. Если ты все же решишь меня найти, то я буду в одном из убежищ. В каком именно — тебе подскажет наша связь или что там от нее осталось. Ну а если нет, то я наконец-то узнаю, что такое свобода. Удерживать его бесполезно. Переубеждать — бессмысленно. Именно так они и думают друг о друге сейчас, стоя на развилке жизни. Гоголь удивительно великодушен, а Достоевский необычно покорен, и это помогает им найти общий язык в последний раз. — Спасибо, Коля. — Пожалуйста, живи, Федя. *** В ресторане на углу двух улиц, Тсубономи и Юрозуни, как всегда оживленно. Фёдор терпит суету туристов, кучкующихся за большими столами, и громкие разговоры иностранцев, которые коротают рабочие перерывы за чашечкой кофе, исключительно ради прекрасной еды, которую подают лишь в этом крошечном семейном ресторане. Впрочем, ещё здесь можно легко смешаться с толпой и не привлекать лишний раз подозрительные взгляды японцев. — Ваш стейк, сэр. — Благодарю. Фёдор мог бы догадаться, что связь невозможно уничтожить раз и навсегда. Её можно ослабить, сведя почти на нет, как получилось у них с Гоголем, или же сломать и создать заново, но только с другим человеком. Но работать связь будет по тем же самым правилам, питаясь взаимностью или же действуя подобно яду. У Достоевского есть целый год. Такому красивому способу самоубийства позавидовал бы даже Дазай. Фёдор разрезает свой стейк средней прожарки с хрустящей корочкой, перечным соусом и крупной морской солью в придачу. Каждый кусочек буквально тает во рту, отлично подчеркивая немного кисловатую крепость прекрасного сухого вина. От аромата овощей, запеченных на гриле и поданных к стейку, у Фёдора голова идёт кругом. Как же прекрасен мир, когда есть минута насладиться его благами. Торопиться сейчас не хочется. Достоевский опустошает бокал глоток за глотком, гипнотизируя взглядом лежащий на столе телефон. Впервые за всю жизнь Фёдор никак не может просто взять и позвонить. Найти в телефонной книге номер и нажать кнопку вызова. Наверное, потому что впервые за множество лет Фёдору не хочется портить чью-то жизнь. Ведь это номер Чуи Накахары, с которым Достоевский прощался и думал, что никогда больше не увидит. Дазай был бесконечно прав, сказав, что Накахару рядом с Достоевским ждут одни бесконечные скитания. Фёдор не привык к роскоши, у него даже нет своего дома и возвращаться ему некуда. Достоевского нигде не ждут, он находится в международном розыске и от своего плана не сможет отказаться ни за что на свете. Даже если он сейчас пересилит себя, Накахару рядом с ним не ждёт ничего хорошего. Фёдору не хочется ставить Чую перед выбором, но если он наберет этот чертов номер, ему придется это сделать. А что если Накахара бросит трубку? Что если Достоевский ошибся, и его чувства не взаимны? Тогда Фёдор и не рассчитывал на это, ему просто безумно хотелось заполучить себе Чую любыми средствами. Цена Достоевского волновала мало, ему даже не пришло в голову, что то, как он поступил с Накахарой, совершенно не похоже на любовь. Мог ли такой ужасный поступок вызвать настоящие ответные чувства? Достоевский глубоко в этом сомневался. Пусть даже то, что в конечном итоге случилось между ними, произошло по согласию, это все равно не давало Фёдору права думать, что его влечение взаимно. И пусть связь избрала его новой истинной парой Чуи, Достоевский поступил слишком отвратительно, чтобы хоть пальцем коснуться Накахары. Еда медленно остывает, пока Фёдор невидящим взглядом смотрит на оживленную улицу. В желудке снова колющая пустота, потому что Достоевский осилил всего пару кусочков, и внутри привычный голод борется с тошнотой. Приятное послевкусие сменяется горечью, и это в очередной раз напоминает о том, как быстротечно удовольствие. Фёдор уже променял слишком многое на минутные слабости и должен извлечь из этого урок. Достоевский отставляет тарелку в сторону и делает последний глоток вина. Темные капли скользят по стеклу, собираясь в ручейки, и растворяются ярким вкусом на языке. Фёдор так и не успел спросить у Чуи, какое у него любимое вино. На самом деле, если подумать, как много он знал о Накахаре как о личности? Всего ничего. Зато Достоевский знает, каков Чуя на вкус. Как нежна и ароматна его кожа, особенно на изгибе шеи, и как приятно оставлять на ней поцелуи. Фёдор слышал, как Накахара шумно дышит во сне и как что-то бормочет себе под нос; видел, как он с удовольствием ест еду, приготовленную Достоевским. Фёдор знает, как элегантно Чуя курит, зажав сигарету между сильных пальцев. Накахара затягивается часто и резко, и от его волос потом едва уловимо пахнет сладковатым дымом. И Фёдор знает, что, если бы они не были созданы друг для друга, между ними не протянулась бы связь. Достоевский не зря выбрал именно этот крошечный ресторанчик. Так совпало, по счастливой случайности, что Накахара живет в этом же квартале, буквально через пару домов. Скорее всего, Чуя сейчас дома, потому что на душе у Достоевского тепло с тех самых пор, как он сюда приехал. Фёдор уже отвык от проявлений связи и был очень удивлен, когда сердце вдруг сделало пару лишних скачков, сбившись с курса, едва он вышел из такси. Потому что Чуя, его Чуя, где-то здесь, совсем рядом. И как Достоевский ни старается, он не может унять совершенно необычную, неуместную радость от того, что он почти рядом с Накахарой. — Но мне ты не сделал ничего плохого. — Ещё… Я хочу ещё. Голос Чуи невозможно забыть. Яркий, с легкими нотами нахальства и приятным тембром. Он прекрасен даже когда Накахара злится, а особенно потрясающ, когда Чуя горячо шепчет в ухо, касаясь мочки губами. К щекам Достоевского на миг приливает краска, стоит ему вспомнить, что именно говорил Накахара. Это не могло быть наигранным. Всё, что происходило между ними, было настоящим. Даже если Чуя не ответит ему взаимностью, Фёдор может хотя бы извиниться за то, что сделал. Достоевский берет телефон и набирает номер. Маленький телефон приятно холодит щёку и ухо. После пяти неприлично длинных гудков, знакомый голос устало приветствует: — Алло, это Чуя Накахара, кто звонит? — Чуя, — с улыбкой выдыхает Фёдор. — Федя? — голос мгновенно меняется. — Это ты? Достоевский открывает рот, чтобы извиниться, но слова идут с большим трудом. В голове тут же всё путается, и мысли скачут, не позволяя поймать себя. Все красивые слова тут же забываются, и Фёдор беспомощно хватает воздух, пытаясь выдавить хоть что-нибудь, пока слышит по связи тяжелое дыхание. Накахара взял трубку, но Достоевский не ожидал, что всё зайдёт настолько далеко, и теперь ему безумно сложно найтись с тем, что сказать. — Федя? — вновь зовёт Чуя, и Достоевский готов поклясться, что слышит в его голосе облегчение. — Только не бросай трубку, пожалуйста. Я очень рад, что ты позвонил. Я всё обдумал и понял, что зря тогда ушел. Слышишь, Федя? У Достоевского сводит горло от болезненного осознания того, сколько он потерял времени, сомневаясь. Чуя уже простил его. Они плохо начали, но теперь у Фёдора есть шанс всё изменить. И не только для себя, но и для Чуи тоже. «Я просто хочу, чтобы меня любили.» — Если ты что-то говоришь, то тебя не слышно. Можешь ещё раз сказать что-нибудь? — Чуя, — ещё раз пробует Фёдор, и сейчас он чувствует себя куда увереннее. — Боже, я так по тебе соскучился. Мне столько тебе нужно рассказать. — Я тоже скучал. — голос Чуи теплеет с каждой секундой всё сильнее. — И буду рад тебя послушать. Где ты сейчас? Кажется, что где-то близко. — На углу Тсубономи и Юрозуни. — Ага. Так, подожди секунду. В трубке раздаётся шорох и скрежет, но Достоевский всё ещё прижимает телефон к уху до боли. Теперь он ни за что не потеряет связывающую их нить. Фёдор должен быть благодарен Николаю за то, что он помог ему сделать этот шаг. Гоголь во многом был прав, но только в этот раз его правота наконец-то сделала Достоевского счастливым. — Федя, обернись. Фёдор жмёт кнопку отбоя и оборачивается на звук голоса, с которым теперь не расстанется до конца жизни.