дер лягушка по дер болоту дер шлеп, дер шлеп, дер шлеп

Got some bad news this morning Which in turn made my day When this someone spoke, I listened All of a sudden has less and less to say Oh, how could this be? All this time I've lived vicariously Who's gonna save my soul now? Who's gonna save my soul now? How will my story ever be told now? How will my story be told now? Who's Gonna Save My Soul Gnarls Barkley

English, motherf@cker, do you speak it?!

      Блядские ресницы отбрасывают малиновую тень на скулы. Узкие, но слишком яркие для мужчины губы слегка вытягиваются и сигарета стремительно выгорает. Длинные сильные пальцы перехватывают фильтр за секунду до того, как пепел осыплется. Мелькает в блеклых волосах зеленый отсвет из цветника.       Шнайдер с методичностью удава, перекрывающего кровоток добыче, наполняет легкие никотином, безразлично наблюдая, как мажет его нового шефа.       — lab, Stenley, do you get it? — с невменяемым оскалом тычет когтем в стол доктор Уингфилд.       — Ja, ich spreche.       Доктор закатывается хохотом.       Слишком яркие лампочки белого света горят только в дальнем углу, очерчивая металлические столы, стеклянные нейтральные подложки, стойки с колбами и странных форм приспособлениями. Под лабораторию отдано самое просторное помещение, поэтому черты хохочущего Уингфилда почти не различить. Белый халат, бледное лицо, кисти рук, когти на левой.       — Лаба, Schneider, и засунь свой поганый инглиш с этим порно-акцентом куда поглубже, — зло смеется доктор.       Первым правилом трезвого Уингфилда, принимавшего Шнайдера на работу, было — в лаборатории не курить. Шнайдер затягивается. Риск, что сегодня здесь что-то бахнет, минимален. Дока, видимо, больше волнует его язык. Во всех смыслах.       — Твое лицо kinda funny, Schneider, — странновато посмеиваясь, приближается док.       Его халат ловит свет лампы над головой Стенли, стоящего на пороге между цветником и лабой. Расширенные блеклые зрачки доктора бликуют.       Стенли затягивается. Уингфилд будто только теперь понимает, чем занят его подчиненный в драгоценной лаборатории.       — О, ты прав, f@ck it! — Уингфилд яростно прищуривается, — гори оно синим пламенем, вот это вот всё, оборудование, реактивы, разработки.       Стенли медленно отрывает сигарету от губ и прочерчивает ей в воздухе над порогом линию: видишь, док, я не в лабе.       Уингфилд следит за его рукой расфокусированным взглядом. Поднимает его вслед сигарете и останавливается на губах Стенли. Тот, внутренне ухмыляясь, снова затягивается.       — Аlles?       Ксено театрально взмахивает рукавами, задыхаясь от возмущения. Стенли выдыхает дым в сторону его лица — Ксено случайно вдыхает. Стенли выдыхает — Ксено вдыхает снова. Наклоняется вперед, ближе. Ждет. Стенли медленно обхватывает фильт губами, следя за взглядом дока, и не затягивается.       Ухмылка разрезает его лицо.       — Хотите, выйдем погулять? Вам явно дерьмово, — спокойно предлагает Стенли.       Уингфилд отступает, сломанно машет рукой. Высвечивается в глубине лаборатории, стрекочет когтями по колбам. Кричит оттуда:       — Вали, Schneider, свободен.       Стенли отлепляется от косяка, тушит сигарету о стол, выбрасывает в одну из урн, повсюду, для удобства, расставленных в лабе. Заходит. За доком нужно следить.       Тот скрылся в кабинете, делает вид, что погружен в работу. Стенли останавливается у какого-то стеллажа, за спиной у Уингфилда. Несколько минут Стенли разглядывает худые плечи в белом халате: напряженно приподнятые, острые, слегка подрагивающие. Принял он что-то несерьезное — насколько Стенли уловил, весь принцип лабы был в том, чтобы разработать максимально безвредные мультики, — но новое. Нахрена сам — вопрос открытый, но в это Стенли пока не лез. Кормить с ложечки и повязывать шарфик не его работа.       Док, втыкавший в расчеты на рабочем столе, встрепенулся:       — Schneider! Где тебя нос… А, — повернулся Уингфилд к статуе имени Стенли Шнайдера. — Который час?       — Еще пятнадцать минут по расчетному времени, док.       Уингфилд заторможенно кивнул. Клал он на реальное время суток, на то, что нормальные люди в такое время спят, а так же на то, что на ненормированный график Стенли не подписывался. С другой стороны посмотреть на Ксено под собственного изобретения наркотой стоило того. Стенли оценил.       Сначала он как безумный накинулся на какие-то расчеты. Когда Ксено рванул синтезировать косо написанное дерьмо на практике, Стенли пришлось оттащить его от реактивов и запереться с неугомонным доком в оранжерее. Там Ксено мило пометался между кадками и горшками, не смог ничего придумать и остановил внимание на Стенли.       Еще примерно полчаса, с немецким акцентом выговаривая его фамилию, сыпя ругательствами и указаниями попеременно, Уингфилд вербально домогался Стенли. Удивительно, что не физически.       Потом Уингфилд стал успокаиваться, ровным тоном попросил пустить его в лабу, потому что блевать в кадки — плохая идея, тем более, если можно не блевать вообще, съев вон тот порошочек.       С порошочка Ксено как будто вмазало по-новой, но эффект оказался недолгим. Док злодейски хохотал минут семь или десять, выговаривая Стенли бессвязный бред, жадно оглядывал предплечья под закатанными рукавами и вот-вот, как будто, собирался-таки приставать физически, но передумал и ушел в кабинет.       Уингфилд прилег на стол боком, подложив под щеку некогтистую руку. Так он даже мог показаться нормальным, если бы не очевидная нервная дрожь и разошедшиеся зрачки. Лицо у него было расслаблено, глаза глядели печально и устало. Во внутреннем уголке лежали почти черные тени.       — Эта дрянь действует не так, как я рассчитывал, — расстроенно говорит Уингфилд.       Стенли только приподнимает бровь. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы опять на себе не пробовало. Хорошо, этот гений хотя бы додумался написать Стенли четкие указания, прежде, чем закинуться своей обновкой. Плохо, что додумался сначала закинуться, и только потом будить Шнайдера, который наверняка запретил бы тупой эксперимент.       — Так и думал, что что-то пойдет не так. Мыши вели себя нетипично, — бубнит Уингфилд, безразлично глядя Стенли в колени.       Поэтому ему встряло проверить самому. Стенли подходит ближе, садится на корточки, оказываясь на одном уровне с Ксено. Тот хмурится, прищуривая змеиные — у него как будто вовсе нет ресниц — веки, и немного отодвигается.       — You owe me, — ухмыляется темными узкими губами Стенли.

***

      Ксено приходит в себя на диване в своем кабинете. Темно. Душно.       Стоит записать результаты «эксперимента», тем более, что, благодаря фитнес-браслету, у него даже есть статистика пульса и давления, но Ксено не хочет подниматься с удивительно удобного сейчас места.       Он ясно помнит, что и в каком порядке вчера происходило после того, как он принял новый препарат. К сожалению, Ксено помнит и то, что подтолкнуло его к этой восхитительной идее, и то, каким плотоядным был взгляд Стенли на протяжение всего, кхм, мероприятия. Чем придется расплачиваться с личной охраной, представить страшно. Потому что деньги Шнайдера едва ли интересуют.       Ксено мучает фантомное похмелье: ничего не болит, даже голова не кружится, но по инерции как будто плохо. Он поднимается с дивана, ненавидя ремень брюк и свой незаменимый халат, который как будто липнет к плечам.       В лаборатории никого: без доктора Уингфилда сюда не зайти. Ксено не параноик, Ксено изобретает наркоту и очень дорого продает свои секреты. Никого нельзя подпускать близко. Никто не знает процесс целиком. Никто не может находиться в лабе без его присутствия.       Стенли — исключение. И не будем об этом.       Ксено выходит в малиновый влажный воздух теплицы — цветника, как метко назвал ее кто-то из садоводов — и видит Шнайдера в глубоком захватанном садоводами кресле. Стенли спит. Вытянув стройные ноги и сложив руки на груди. Сжав челюсть. Глубоко и напряженно.       Ксено останавливает вдох и перестает шевелиться. Ему нужно пару десятков секунд, чтобы вспомнить вчерашний наркотический бред. Сука, ДО того, как придется говорить со Шнайдером.       Он подходит к насмешливо ухмыляющемуся у косяка Стенли вплотную. Вжимает когти под ключицу, в пыльно-зеленую армейскую футболку. Шнайдер даже не морщится. Глаза спокойны — когти вспарывают хлопок и загорелую гладкую кожу, сочится кровь. Ксено ловит ровный сигаретный выдох. Следит за чуть затвердевшими желваками на лице Шнайдера.       Его наполняет восторг.       Ксено смелеет, прикасается когтем под тонкой линией челюсти, проводит невесомую линию, рассекая, очерчивая, осваивая, ..       Стенли следит за ним из-под ресниц.       Ксено сдвигается с места.       — Get up, Schneider, — нарочито бодро каркает Ксено. — Сегодня, так и быть, у тебя выходной, проводишь меня до дома и катись на все четыре. Ксено дергано отпирает дверь на улицу, предпочитая не смотреть за спину. Стенли чувствуется, как будто он — черная дыра и тянет к себе все вокруг. Они выбираются на улицу: Ксено слепнет, глохнет и лишается ориентации, но он знаком с этим чудесным эффектом полдневного города, поэтому позволяет инерции вести себя, пока в голове не проясняется. Черная дыра все еще за спиной — Шнайдер будет теперь нагнетать. Едва ли ему понравился вчерашний вызов, учитывая их рабочий договор. Шнайдер имеет право на приказ.       Ксено это заводит.       Квартал погружен в прохладную полутьму, и только иногда плеснет свет в стекле окон или металле. Пальцы мерзнут от недосыпа. Хьюстон раскаляется к полудню, и после сухой, но холодной лаборатории, Ксено чувствует себя смерзшимся в жарком воздухе улицы. Это правильно — эмоции после вчерашнего отзываются вяло, анестезировано.       Район чистый и светлый: велосипеды у подъезда, детская площадка, газон и ровно стриженные кусты. Ксено клал на это, главное, что к лабе близко, а от основной части «клиентов» — далеко.       Шнайдер ласково заводит Ксено в квартиру и скрывается за дверью.       Ксено выдыхает. Все.       Аrbeiten.