дер лягушка по дер болоту дер шлеп, дер шлеп, дер шлеп

Sometimes I don't know where this dirty road is taking me Sometimes I don't know the reason why So I guess I'll keep gamblin', lots of booze and lots of ramblin' Well, it's easier than just waiting around to die «Waiting around to die» The Be Good Tanyas

      Ксено знает, что похож на психопата-ученого. В конце концов, он долго работал над этим образом, потому как у наркодиллеров свое понимание химиков, которым можно доверять.       Худой, бледный, темные круги под безумно блестящими глазами, халат и какая-то «темная история» в прошлом. Evil genius — зовут за глаза драгдиллеры, если ты варишь хорошие синты и сардонически улыбаешься, сбывая их в особо крупных размерах.       Главное время от времени шептать о порабощении человечества, будто никто не может услышать.       Да уж, Ксено, holy sh*t, рожден для этой роли…       В кипенно-белом халате, в компании подопытных мышек и десятка максимально безразличных ему людей Ксено придумывал и варил, варил и придумывал. Продавал разработки и наркокартелям, и частникам, и подпольным клиникам, и вполне официальным фармкомпаниям. Все на заказ, в строжайшей конфиденциальности, договоры — в присутствии самого дьявола, кровью, деньги вперед.       Если бы не его фантастическое везение, доктор Уингфилд уже разлагался бы по частям где-то за пределами Хьюстона. Приходилось продавать секреты за крышу.       Теперь — не приходится.       Теперь — Schneider.       Ну и заслуженное имя, работающее лучше закона о неприкосновенности: убей доктора Уингфилда и на тебя откроют охоту все, кто не решился до тебя.       В общем, притворяться сумасшедшим — выгодно.       Если притворяться…       Ксено смотрит на свои руки: они чужие. Ксено удивляется, если видит себя в зеркало. Ксено не узнает свою квартиру по утрам.       Он проснулся ближе к вечеру. В потолке красновато светится силуэт окна, тело кажется легким и неподъемным. Он написал сам себе отчет о вчерашнем эксперименте, проверил формулы, которые ему подсказал наркотический бред и даже нашел в них кое-что, имеющее смысл.       Нет, формулы целиком имели смысл, они были правильно составлены — все же накатанные дорожки синопсисов не дали ошибиться. Но накатанные дорожки Ксено не интересуют. До вчерашнего его никакие дорожки не интересовали.       Препарат придется уничтожить, ничего интересного в эффекте нет, потенциальный вред не снижен ни на процент, а перманентный спрос на мелкие изменения состава Ксено может проигнорировать.       Fuck! Идея была тупая, долбоебская, и не оправдывается даже ебучим mental breakdown, который Ксено вчера отхватил по самые гланды.       Больше никогда ничего на себе не проверять. Подсыпать лаборантам, красть людей с улицы, открыто продавать туристам — святое дерьмо, это Хьюстон, здесь порт соседствует с четырьмя сотнями химзаводов, никто и не заметит.       Ксено страдальчески вздохнул. Проверка новых препаратов всегда была самой большой проблемой и всегда будет, потому что, видите ли, эксперименты над людьми негуманны. Даже если они не против. По этой теме еще неизвестно, кто интенсивнее трахал Уингфилду мозги: официальные фармы с официальными заказами, где все должно было быть чисто и точно, как в аптеке, или наркобароны, которые проверяли каждую мелочь, потому что юзали сами или подсаживали полезных для бизнеса людей.       Нужно, чтобы рыбка дольше сидела на крючке, доктор Уингфилд, вы же понимаете?       Ксено в ответ иронически усмехался и, выскользнув из-под очередной тяжелой лапы клиента, заверял, что понимает.       И мечтал оказаться в фашистской Германии, где было можно. Потому что гуманность не распространяется на скот. Может быть, он бы, разве что, изменил принцип отбора — плевать на расу и национальность, он бы жег и травил идиотов.       Ты сам попал бы в топку, Ксено, особенно после вчерашнего.       Действительно.       Лучше бы Ксено продал душу дьяволу, чем задолжал Шнайдеру. Утром игра казалось даже сексуальной — но утром Ксено еще был не в себе. Теперь ему просто страшно. Шнайдера нужно держать на коротком поводке, и так проебаться, доверив ему не спину прикрывать, а наблюдать за последствиями очевидно истерического поступка…       Молодец, Ксено, тебя сожрут и не подавятся. Наконец-то попадешь в ад по выслуге лет.       Комната душит илистым воздухом из кондиционера. Ксено смотрит на свои руки, как на чужие и, по-честному, не знает, что ему сейчас делать. Он, кажется, давно столько не спал, он выспался. Жара скоро спадет, можно будет поработать еще немного.       Только делать откровенно нечего. Давно пора признаться себе, Ксено не нуждается в деньгах. Заказы падают мелочные и скучные. Все дела по поставкам можно окончательно бросить на «лаборантов». Но Уингфилд продолжает упорно изображать кипучую деятельность.       Если притворяться, помните?       Доктор Уингфилд и притворяется — честно! — притворяется, что его mental issues ограничиваются, кхм, манией величия диснеевского злодея.       И вот здесь нет даже единственного исключения. ***       В лабе все еще тихо: он никого не приглашал. Стенли шнайдерит снаружи, и Ксено рад его профессиональной паранойе. Пусть лучше ищет снайперов по ближайшим крышам, чем играет на нервах Уингфилда, которые и так ни к черту.       Ксено подумал бы, что снайпер дал ему время и пространство для маневра, но подозревать Стенли в тактичности — верх идиотизма. Скорее тогда план был заставить Ксено нервничать и накручивать себя. Вот это было и в духе Стенли, и вполне могло сработать на Ксено, если бы он не был в состоянии гниющей медузы.       Хочется вздернуться, но работа понемногу успокаивает. Ксено обходит ряды растений, мирно дремлющих в фиолетовом свете, немного рыхлит им землю, слипшуюся за несколько дней, проверяет, везде ли доходит вода по трубочкам капельного полива. Потом перетекает к лабораторным столам, проверяет оборудование, реактивы в шкафах и холодильниках, углы, куда вечно что-то заваливается. Открывает дверь в кабинет.       Через час Стенли застает его на полу, в хаосе из десятка стопок бумаги, читающим что-то с посеревшего от влажности листа. Шкафы вывернуты, на столе качаются две неаккуратные башни, кабинет терпит бедствие, но доктор Уингфилд выглядит немного лучше и действует осмысленнее. Хотя и собирается, видимо, всю ночь просидеть в кабинете — снова, scheiße — не отрываясь от пыльных папок с записями.       — Dr. Wingfield, — Ксено вздрагивает, — я не намерен ночевать здесь второй раз подряд.       Ксено, и это заметно, хочет обернуться, но не делает этого и заставляет себя продолжать вчитываться в плывущие строчки.       — Herr Schneider, - передразнивает Ксено. - Вы свободны до завтрашнего утра, можете вернуться на квартиру и переночевать там. Я никуда отсюда не сбегу.       — И кому же тогда вы будете демонстрировать свое упрямство?       До Ксено наконец доносится запах сигарет и нагретых, сквозящих потными ногами берцев. Присутствие Шнайдера в кабинете подтверждено двумя из имеющихся пяти чувств и кошмарным ощущением подставы.       — Бумажкам, — отстраняясь, бормочет Ксено.       Хочется, чтобы Шнайдер решил, будто Ксено до него действительно никакого дела, и ушел, пусть это и будет прямым нарушением его обязанностей. Нанимать бывшего снайпера охранником, конечно, разумно, если статистически тебя чаще пытались подстрелить, чем все остальное. Но, поверьте Ксено, профессиональный взгляд этого самого снайпера спать вам спокойно не даст.       Шнайдер заваливается на диван, сдвинув бумаги к краю. Ему и правда нет особого смысла здесь находиться, но оставлять дока одного себе дороже.       Его нужно отправить домой, подальше от этого дерьма, но Стенли едва ли убедит его. Если только…       — Доктор Уингфилд, — тянет Стенли и делает длинную паузу. — К вам или ко мне?       Ксено потерянно оглядывается на него, но быстро берет себя в руки и ровно отвечает:       — Смотря, что вы имеете ввиду, Herr Schneider.       — Узнаете.       Ксено смотрит в его холодное красивое лицо около минуты. Лицо безразлично. Шнайдер недвижим и бел, будто выточен из мрамора, глаза не разглядеть в полутьме.       — У меня нет на это времени.       — Потому что вам нужно перебрать замшелый бумажный шкаф? Вы не помните, что только что прочитали.       Уингфилд не поддается, не смотрит в листок. Он действительно не помнит — все его внимание занял Шнайдер, как только появился в кабинете.       — К тебе.