дер лягушка по дер болоту дер шлеп, дер шлеп, дер шлеп

The trapper and the furrier went walking through paradise And all the animals lay clawless and toothless before them And all the mothers stepped away from their babies Leaving them open and easy to handle The trapper and the furrier went walking through paradise They took some for now and they got some for later And they marveled at the pelts, not a bullet hole in them And they filled up the cages with pets for their children       Лаба взбудоражена, как будто по ней прошел тайфун. Когда Стенли заходит, Хром все еще машет руками в два раза интенсивнее обычного, заставляя Гира вжиматься в стул. Вокруг них художественно разбросаны распечатки с кучей пометок. Луна мечтательно пялится в стол. Челси зачем-то сосредоточенно перебирает склянки, хотя обычно вообще не заходит во вторую комнату, ограничиваясь цветником.       Все на своих местах, но ощущение, будто все перевернуто с ног на голову. Как минимум, перетрогано чьими-то ужасно беспокойными ручками.       Стенли ебанулся, или это цветочки прямо на любимом микроскопе доктора Уингфилда?       Он тянется к кобуре, но что-то подсказывает ему, что ни банды, ни наркоконтроль не приходят с цветами.       Стенли проходит к кабинету дока незамеченным. Дверь болтается. Стенли снова тянется к оружию, но, зайдя, обнаруживает только доктора Уингфилда, потерянно валяющегося на диване в углу.       Кабинет выглядит чище, чем был. Все очень плохо.       – И что здесь произошло? – тихо, но жестко спрашивает он.       Уингфилд напрягается – да что за хуйня? – и слабо машет рукой, подзывая ближе. С каждым шагом Стенли он становится все бледнее и бледнее. Нерешительнее?       – Здесь был Сенку, – едва слышно говорит док.       Понятно. Нет, это ничего особо не объясняет снайперу: ученика Уингфилд завел, когда Стенли отсутствовал, но Ишигами приносит новости из большого мира за пределами их норы.       И это оправдывает хаос в лабе. Хорошо.       Уингфилд сдвигается, освобождая место на диване, будто приглашает сесть рядом. Он выглядит разбитым, обводит неузнавающим взглядом предметы в кабинете и молчит. Почему-то становится тревожно.       Доктор Уингфилд вздыхает. И сдается.       – Стен…       Стенли окатывает неуловимым чувством, похожим на отдаленный звук песни, которую он давно забыл. На запах безымянной семьи, жившей в детстве по соседству.       – Ксено? – безразлично внешне, но на самом деле с большим трудом откликается он.       Наступает тишина, в которой слышно голоса из лабы. Стенли садится на диван, и Ксено поворачивается к нему лицом.       – Ксено, – повторяет Стенли.       Время пухнет и раздувается, будто сейчас лопнет. Все сколько-там-прошло-лет.       – Стен... Я больше не могу, – пусто произносит он в ответ. – Давай сфабрикуем мое самоубийство.       Не убийство. Ну конечно. Стенли хочет обсудить это, но говорит:       – И сожжем твою лабу?       – И сожжем мою лабу.       Стенли легко представить, как Ксено бьет свои колбы, рвет бумаги, машет канистрой, разливая бензин. Они кладут достаточно похожее тело на диван в кабинете, Ксено подносит ему зажигалку, прикрывая рукой сигарету совсем близко, касаясь случайно пальцами щеки Стенли. Шнайдер с силой затягивается и бросает сигарету в бензиновую лужу.       Все горит.       Ксено хохочет так самозабвенно, что Стенли приходится вытаскивать его из горящего подвала, чтобы одно сфабрикованное самоубийство не превратилось в два реальных.       И...       – И бежим в Канаду?       – Бежим в Канаду.       А лучше на Аляску или в Сибирь.       – Заведем собаку по кличке Мет? – усмехается Стенли.       – Заведем собаку.       – Станешь примерной домохозяйкой, будешь готовить панкейки мне на завтрак и поливать их кленовым сиропом. В фартуке с рюшечками.       Ксено открывает рот, чтобы повторить, но смысл доходит до него быстрее, чем Стенли ожидал.       – Через мой труп!       Стенли саркастически хмыкает. Ксено нахмуривается, прокручивая в голове их диалог, и досадливо отворачивается. Он прекрасно понимает, какой это все бред: они не могут просто начать новую жизнь. До какого момента они должны откатить свои версии?       До вчерашнего вечера? До Marry Christmas и обещаний себе начать с понедельника? До пяти, десяти лет назад?       До девятнадцати лет, когда расстались и все пошло под откос? Так ничего, кроме их дружбы со звездочкой, и не пошло.       До без пяти минут девятнадцати…?       Если бы они еще помнили, какими тогда были. Да, Ксено?