Растёртые

      Самые светлые воспоминания моей юности связаны с его комнатой. Маленькой, всегда мрачной, с видом на задний двор, где голодные дворняги вынюхивают объедки меж переполненных мусорных баков. Зимой обветшалая оконная рама запускала в комнату трескучий ветер, и мы, ежась от пронизывающего свиста, прятали под колючим пледом озябшие ступни. Стылыми вечерами, когда снегири хохлились на ветках уснувших деревьев, а снежная тьма задувала морозный воздух под красные шубки, в его комнате мы спасали друг друга своим теплом. Здесь родилась наша страсть. И умрет она здесь же.       На восьмой день рождения отец впервые привел меня к Виктору. Квартира встретила нас тугим амбре мужского одеколона, звоном хрустальных фужеров с кухни, и тихим шепотком радиоприемника за тяжелой, деревянной дверью, затворенной на ключ. Пол в прихожей, устланный, точно ковром, парами строгих туфель из крокодиловой, верблюжьей, телячьей кожи, трещал под ногами, когда отец понукал меня, пока я разувалась. Напротив мерцала за оранжевым плафоном старая лампочка — клочок безрассудства на ладном полотне роскошной цыганской жизни. Казалось, она осуждала поступок отца, осуждала мое присутствие. Поэтому, когда ключ провернулся в замочной скважине, а деревянная дверь отворилась передо мной, приглашая внутрь, лампочка пропустила последнюю искру и с треском погасла.       Тогда я впервые увидела своего будущего жениха. Он сидел на кровати с толстой книгой в руках, читал ее, не поднимая глаз на вошедших. Дневной свет, проникая в комнату сквозь полупрозрачный тюль, окружал бледно-голубым ореолом его скрюченную фигуру, оттенял лицо, скрытое за черным каскадом вьющихся волос. Над кроватью висел дорогой индийский ковер с цветочным орнаментом. Подсвечники из дутого стекла озаряли изумрудными лучами пеструю вышивку, и на ней, точно по волшебству, вспыхивали золотистые огоньки. В углу комнаты стоял ветхий шифоньер, источая едва уловимый запах нафталина. Над моей головой каскадная люстра рассекала своими витками геометрический узор потолочной плитки.       Едва я вошла, отец захлопнул за мною дверь. Вскоре его зычный голос уже сотрясал стены хозяйской кухни. Я же застыла на месте, глядя на Виктора загнанным воробьем. Виктор напротив, отбросил книгу, словно целую вечность ждал нашей встречи, уселся на краю скрипучего матраса и завлек меня своей долгопалой ладонью.       — Подойди ближе, — мясистые губы его шевельнулись в легкой улыбке, — я не кусаюсь.       По стеночке я шагнула к нему навстречу, но лишь затем, чтобы он повернулся, отбросив волосы, и дневной свет сорвал шоры с его загадочного лица. С низко опущенной головой, я бросала на Виктора короткие взгляды. Изучала его подростковую угловатость, точеный профиль, длинный с острой горбинкой нос. Забавную бородавку над верхней губой, россыпь крошечных красных угрей на лбу и подбородке, тронутом первой щетиной. Виктор тоже меня изучал с любопытством, нормальным для мальчика его возраста. Такое внимание сильно смущало. То и дело я одергивала юбку, прикрывая ею колени, прятала за пышными волосами уязвимую шею. Однако все это только подстегивало Виктора, возбуждало в нем интерес. Когда наши взгляды случайно встретились, я заметила, что глаза его хищно сверкают.       — Не смотри на меня, — отвернулась, — мне страшно!       — Мужа боишься? — спросил.       — Не тебя! — я закрыла лицо руками, сжалась в комок, опустилась на пол, чтобы занимать в чужой комнате меньше места. — А того, как ты пялишься. Мама сказала, закон запрещает нам видеть друг друга до свадьбы!       Пружина вдруг скрипнула: так Виктор поднялся с постели. Звук его осторожных шагов, донесшийся до ушей, слился с гулкими ударами моего сердца. Сквозь пальцы я смотрела на то, как темный, высокий силуэт садится передо мною на корточки.       — А мама сказала, — шепнул он почти ласково, — что живем мы не в таборе? — теплые пальцы коснулись моего уха, огладили тонкий локон. — Или ты думаешь, мы дикари, раз решили узнать друг друга поближе? Хочешь выйти замуж за незнакомца? Получить в лучший день своей жизни кота в мешке?       Из горла вырвался сиплый всхлип. Глаза засаднило от слез. Сорвавшись с ресниц, они покатились по щекам к трепещущей шее.       — Не х-х-хочу, — захныкала я, стеная, — н-не хочу вых-выходить замуж.       — Но ведь придется.       Ласковыми касаниями, неспешными, легкими, как перо, он завлек меня в свои объятия. Я уткнулась носом в его плечо. Шелковая рубашка в тот же миг впитала в себя мои слезы. Стало чуть легче. В каком-то необъяснимом порыве нежности я обхватила руками узкую спину Виктора и вдруг ощутила короткие всполохи мелкой дрожи. Он, зарывшись лицом в мои волосы, беззвучно рыдал. На этой минорной ноте завершилось наше знакомство и начался длинный путь примирения с общей судьбой.       Виктор больше не плакал. Вернее, рядом со мной. Держался холодно, был сосредоточенным и отстраненным, как взрослый мужчина, на чьи плечи легло тяжкое бремя супружества. Я стала для Виктора непосильной ношей, которую он, однако, стойко влачил за собою в будущее.       — Нам надо привыкнуть друг к другу, — сказал он в день нашей первой встречи, когда слезы его уже высохли. — Если так захотели наши отцы, рано или поздно мы захотим тоже.       С тех пор мы стали неразлучны. Куда бы я ни пошла, Виктор следовал за мной тенью: встречал из школы, провожал до театра, до поздней ночи бродил по дворам, если я, спасаясь от отцовских тумаков, сбегала из дома. Он заменил мне друзей, подруг, репетиторов, случайных знакомых. Все мое естество вскоре уместилось в его маленькой комнате, стылой в зимнюю пору, душной безоблачным летом. Мы изучали друг друга мучительно долгими взглядами, много молчали, сознавая, что нет между нами ничего общего. Однако кое-что все-таки нас роднило: стремление к бескорыстным, свободным чувствам. К особой связи, что будет крепче, чем у лучших друзей, интимнее, чем у любовников. Мы с Виктором грезили счастливым браком, корпели над этой идеей, точно одержимые фанатики над познанием Библии. Невзирая на страх, на взаимное безразличие, на обиды, на боль, на стыд мы учились принимать друг друга. И однажды у нас получилось.       С Виктором я пересекла точку невозврата. Отрезала последние пути к отступлению, сознавая, что после такого ни один цыган на меня не позарится. Тем вечером, пока наши старики ругались, как кошка с собакой, на прокуренной кухне, я отдалась ему под громыхание старого радио, трепеща от жара пламенных поцелуев. Без любви. Для нее мы были слишком разными.       Виктор принадлежал к числу тех, кто подставит под удар вторую щеку. Родной отец, подобно моему, обращался с ним дурно. Бывало, после нешуточной ссоры, Виктор возвращался в комнату, прихрамывая на правую ногу, а после, вдумчивый и серьезный, часами сверлил стены тоскливым взглядом, пока я ласкалась о его плечо. Бывало, мы с ним поднимались на крышу дома, где целовались под серостью неба до позднего вечера, а потом он просил спеть для него что-нибудь очень печальное. Будто надеялся, что звучание моего голоса, тонкое, слезное, всколыхнет гиблую трясину его души. Но в конце он оставался все тем же Виктором — безучастным, скрытным мужчиной, обремененным возней с витлявой, упрямой девченкой.       Мне всегда не хватало его тепла, а ему — тишины и покоя. Я отчаянно гналась за его похвалой, а он, между тем, не мог подобрать подходящих слов и просто касался мозолистыми пальцами моих насупленных бровей. То ли назло отцу, то ли из добрых чувств, он позволял мне носить штаны вместо юбки, ел со мной за одним столом, пообещав, что так будет всегда. День ото дня, Виктор по капле вскармливал во мне дух бунтарства. То качество, которого так сильно недоставало ему самому.       Его комната стала тем местом, где я впервые за долгие годы ощутила себя свободной. Однако душой и телом, как прежде, принадлежала Виктору. Он брал меня на скрипучей кровати, пока мой отец копошился у входа в прихожей. За общим столом ублажал меня пальцами, поил клюквенной водкой, залитой в банку с морсом, угощал сигаретами. Забирал меня среди ночи из дома, уходил, хлопнув дверью, прочь от семейных ссор. Одевал меня в брючный костюм на застольях, покупал кружевное белье, позволял выступать в театре перед бритой толпой новобранцев — так я бунтовала, а он хвастался перед другими своим сокровищем.       Наконец-то мы были счастливы. До свадьбы осталась всего пара месяцев. Тогда все и приключилось.       Как сейчас помню, я не хотела возвращаться к родителям. В те дни я уже жила с Виктором, который больше не смог мириться с побоями на моем теле. Забирал он меня со скандалом, отхватил от отца пощечин, прежде чем смог укрыться со мной в машине и дать по газам. В тот вечер Виктор припарковался на том же месте, откуда мы год назад в страшной спешке сбежали. Я боялась смотреть в окна отцовской квартиры, а мне предстояло до свадьбы ютиться с ним под одной крышей. До последнего я оставалась пристегнутой в кресле, слушая магнитолу, придумывала отговорки, просилась обратно к Виктору — в наше место. Но он уперся.       — На время, — настаивал, — формальность для родственников. Они ведь не знают о наших… договоренностях. — он в последний раз коснулся губами моего лба. — Пусть для них все пройдет по закону. Как надо.       — Лизоблюдство перед старперами.       — Вынужденное.       — Ради чего?       — Ради квартиры, в которую мы переедем. Подальше от этих консервов.       — Брешешь, — я улыбнулась.       Он улыбнулся в ответ, высадил меня у подъезда и нырнул в окутанную закатным маревом арку. Мы даже не попрощались. Думали, увидимся утром, когда он повезет меня в колледж. Он уехал, даже не предполагая, что ночью под трескучую музыку голой подъездной лампочки я спущу своего отца с лестницы. Разумеется, не нарочно. Он сам запнется о свою ногу, свалится вниз и сломает шею. Убьется почти мгновенно. Но вину за его нелепую смерть я возьму на себя. Под давлением матери, дяди, свалившихся на голову гостей, что жили в родительском доме, предвкушая свадебные гуляния. Выстою суд, выслушаю барона — отца Виктора, который тут же раструбит всем цыганам округи о нашей связи. Я верну все приданое, сниму дареные серьги и ожерелья. Обреку своих близких тяжбой изгнания, порицания и презрения.       Защитил ли меня жених? Да, если верить слухам. Спас от колючих лап самосуда, от несгибаемого принципа талиона, на котором настаивал барон. Поступился ли ради меня сытой жизнью среди своих? Хотелось бы верить, но нет. Он остался при матери и отце, перебрался в квартиру, в наш свадебный подарок, и сменил свою захудалую комнатку на опрятную, со свежим ремонтом. Наверное, окна в ней не сквозят, не скрипит с надсадой старый матрас, не дрожит в слабом свете прах индийского ковра, не врезается в ноздри душок нафталина.       Виктор никогда не любил меня, и наши чувства были взаимны. И все же я сильно тоскую, когда вспоминаю его комнату в старой хрущевке, озаренную мертвым сиянием зимнего солнца. Надеюсь, он тоже.