Растёртые

      Прошло столько лет, а я все ещё представляю, как ты встаешь из-за стола после сытного ужина, берешь меня за руку и ведёшь за собой в гараж к своему мотоциклу. Улыбаешься с хитрецой, будто задумал меня ущипнуть, только я отвернусь, но нет — все не так. Ты просто не знаешь, как надо, и совсем не учишься. Глаза у тебя всегда влажные, с красна: по ночам вместо сна ты все чаще катаешься по окраине, много пьешь и влезаешь в драки. На лице, подбородке, руках под новые тумаки не осталось свободного места. Цвет твоих отекших век сравним с гниющими сливами, твоя кожа желтит, как горячий песок на прогалине посреди буйной речки. Под ногтями я вижу кусочки грязи, и она почему-то красная. Я прошу тебя помыть руки, но ты только смеёшься. Зачем их мыть, говоришь, если снова марать? И я тебя слушаю, замолкая. Твои слова для меня — неоспоримая истина.       В темном гараже вспыхивает одинокая лампочка-груша. Теплый свет обжигает сетчатку: мир вокруг пляшет синими пятнами, искрит, разлагается, — но вскоре глаза привыкают. И мы заходим.       Здесь пахнет сыростью, лягушачьей икрой, мазутом. В яме, над которой стоит машина отца, квакает кто-то маленький. Со стен опасно свисают ржавые кольца, лопаты, топорики. Они тянут ко мне свои старые, пыльные лапы, но ты встаешь между нами. Защищаешь меня, как могучий Атлант защищает людей от падения неба. Мне не страшно, потому что их жуткие тени растворяются за твоей спиной. На душе, в самом сердце, тепло и спокойно.       Ты ведёшь меня к мотоциклу. На нем нет другой пыли, кроме дорожной. Нет глупых царапин — лишь те, что оставили гальки, разлетающиеся высокими брызгами из-под могущих колес. Я с восхищением глажу кожаную обивку, покрытую рябью крохотных ссадин; провожу рукой по железному боку, и подушечки моих пальцев становятся маслянисто-черными.       Ты вытираешь мою руку о свои синие джинсы, хватаешь под мышки и усаживаешь на мотоцикл. В предвкушении нашей поездки я ерзаю на сиденье. Спрашиваю, куда мы поедем, канючу у тебя шлем, такой большой, что валится на бок, когда оказывается на моей голове. Пока ты выкатываешь красного зверя на улицу, я сжимаю руль руками и фантазирую, что еду сама. Мне нравится прохладный ветер, кусающий щеки, нравится слушать рев мотора, ощущать всем телом его вибрации. Нравится думать, что я уже взрослая, раз ты катаешься вместе со мной на такой махине. Раз всегда садишь меня спереди, за рулём, а я нажимаю на тормоз, когда нужно остановиться.       В тот миг, как ты садишься позади и даёшь по газам, я чувствую себя самым счастливым ребенком на свете. Мы едем прочь от дома, по проселку к вечернему лесу, где стрекочут сверчки, пахнет хвоей и скошенным клевером. Мои ладони лежат на твоих, сбитых до синяков, до кровавых рубцов, холодных, но нежных. Такие бывают у тех, кто никогда не работал руками, кого в деревнях и сёлах зовут тунеядцами. Я чувствую тепло твоего тела своей спиной, и, клянусь, хочу утонуть в нем, будто мы катаемся так в последний раз. Будто прощаемся. Ты чувствуешь то же самое, я знаю, потому что ведёшь мотоцикл одной рукой, а второй обнимаешь меня, оплетая плечи, и похлопываешь по лопатке — баюкаешь.       В лучах фонарей, в смазанном свете нисходящего солнца ты представляешься мне смелым воином, моим главным и единственным защитником. Красивым, как дворовый кот, завсегдатай уличных драк. В ту ночь я мечтаю, что так будет всегда. Что мы ещё много раз покорим просторы родных окраин, даря друг другу жар крепких объятий, притворяясь с улыбкой, будто наша жизнь такая же беззаботная, как у других детей. Но мои мечты не сбылись. Вспыхнули, словно спичка, обуглились, скрючились и угасли.       Сколько бы лет ни минуло тех пор, воспоминание о той ночи всплывает в моей памяти, точно тело утопленника в мутной воде. Иногда и ты сам приходишь ко мне, осиянный маревом вечернего солнца. Почти бесцветный, ты садишься напротив кровати, смотришь на меня мутными, заплывшими глазами, и выдерживаешь напряжённую паузу, словно готовишься к серьезной беседе. Как вдруг бескровные губы начинают шевелиться. Ты говоришь со мной, но слова застревают в опухшем горле. Наружу вываливаются только гортанные, булькающие звуки вместе с густой, кислой пеной. Она катится по твоему подбородку, падает на белый вязаный свитер, растворяется в ворсе ковра под твоими босыми ногами. Когда шея непроизвольно клонится вбок, ты поправляешь ее рукой, покрытой иссиня багровыми пятнами.       Но даже тогда я смотрю на тебя с любовью, с немым обожанием.       Смотрю, и вновь представляю, как ты берешь меня за руку…