Растёртые

Стоит. Крепко пристала ногами к палубе, будто приросла, пустила корни — не выкорчуешь. Руки сложены, грудина поджата так, что слышен хруст рёбер, когда она размеренно, тяжело дышит. Ей жарко, как и всем нам. На плечах её куртка хаки, расцветка — пустыня. Подходит под цвет её волос — таких же бархатно жёлтых, сдобренных потом, золой и дорожной пылью. Одно запястье овито ремешком часов из крокодиловой кожи. Стрелки на циферблате идут нога в ногу с моими электронными. Ни на секунду не отстают. Должно быть, она сверяется с ними так часто, что подзаводит без умысла: по привычке. Вот сейчас, она бросает на них короткий, как выстрел, взгляд, и, шмыгнув веснушчатым носом, подаёт сигнал нашему боссу — пора закругляться. Сейчас два часа пополудни. Секундная стрелка столкнулась с верхним порогом — длинной, жирной засечкой на циферблате. Это значит, что босс здесь больше не нужен. Свою задачу он выполнил: нагнал страху на новобранцев, отчитал провинившихся, поставил на место тех, кто зарвался. Таких смельчаков здесь немного, но порою находятся. Вот вчера, чуть смерклось, один одарённый решил прошвырнуться по бухте на патрульном катере. Посмотреть, так сказать, красоты природы на скоростях сизой крачки. Разогрел двигатель, сплюнул на ладони, как бывалый моряк, и пустился вскачь по коралловым рифам. И ему б это запросто сошло с рук: здесь своих не сдают, — первое правило красного братства. Вот только причалил бедолага к пирсу, где сидела, потягивая самокрутку, она. В своей куртке не по размеру, с бархатной, чернильного цвета шторой на месте век. Сидела, переводила дух после долгой приёмки товара: злая, как шавка на привязи, — искала, кого бы облаять. Сам я не видел, уже крепко спал, но слышал от тех, кто стоял на посту у пирса — она источала флюиды безмолвной ярости. Душила беднягу глазами, спрятанными за куцей лебяжьей челкой, и слушала, пока он отчаянно защищался, шум волн. Будто радио. А в голове у неё, дам десятку, обратный отсчёт вроде тех, что слышат космонавты перед запуском ракеты в открытый космос. Она молчит, а бедняга талдычит: «Я исправность проверил. Посудины этой. Вдруг битая! Я проверил!» Страх его и отчаяние медленно сменяются злостью. Песок скрипит на зубах, или сами зубы, стёртые в пыль, зудят и зудят, как навозная муха. Он машет руками, толкает Её в плечо, катит вперёд загорелую грудь, стянутую густой, раскаленной испариной. Бабуин на делёжке прикорма — выбрал соперника не по зубам, но надеется, что удача ему улыбнется. Бедолага кричит, Она слушает. Варан уже укусил свою жертву и наблюдает, как та, извиваясь и корчась, бьётся в предсмертной агонии. Голос бедняги срывается петухом, начинает свистеть, будто старый, запёкшийся чайник. Он не знает, что думать, что делать, чего ожидать от Её молчания. Не чувствует мыслей, не понимает, что творится в Её голове, какие черви опутывают Её мозг, копошась в серости тёплых извилин. Чем дольше Она на него глядит, с выражением безразличным, бесцветным, как полая маска из папье-маше, тем страшнее ему становится. Вот, в чём Её секрет. Запрещённый приём, которым Она, казалось, овладела с рождения. Когда бедняга совершенно выдохся и притих, сел на бочку с тротилом, что стояла неподалеку от пирса, Она уже докурила. Знала, жертва не уйдёт далеко — будет ждать наказания, точно школьный задира, который надрал однокласснику уши на глазах у директора. Она затушила бычок о перила, подошла к бедняге вплотную. Её силуэт возвышался над ним, как волна над судном во время шторма. Она добилась, чего хотела. Бедняга устал. Он измотан, потерян, дышит поверхностно, будто захлебнулся солёной водой и только откашлялся. Теперь, когда он молчит, не в силах больше себя защитить, Она говорит ему явиться на распределение раньше. На час, а лучше на два. Босс будет там. Говорит, посчитаем вместе убытки. Те, кто всё видел, сказали: бедняга стал белым, как козий сыр. Вцепился в спасительный ободок бочки, оглушенный Её бесстрастным голосом. А Она развернулась на пятках и пошла прочь, как ни чём не бывало. Снова собранная, но иная, ненастоящая. И, проминая ногами сырой песок, почёсывала указательный палец ногтем большого. Я смотрю на неё сейчас, не мигая. И пока она говорит, наблюдаю, как мелькает в её скудных жестах перевязанный пластырем палец. Мелькает бурым, грязным пятном на фоне жёлтых ладоней заядлой курильщицы. Пока она говорит, никто не сдерзит, не брякнет бездумную колкость, не пререкнётся. Лишь потому, что боятся Её до беспамятства. Нервными пальцами трут укусы на красных, сгоревших под солнцем локтях. Ждут, когда Она замолчит. Когда позволит им разойтись по делам кротким кивком подбородка, сойдёт с трибуны, сколоченной наспех из старых досок, и сольётся с пестрящей красногрудой толпой.