Сорванные строки

В кармане легкий шорох трёх последних сигарет уже без упаковки, тихая мелодия проигнорированной смс-ки да лёгкое скребыхтание ключей о сенсорный экран. Едва заметные вибрации почти болезненно прошлись по новенькими синякам в сбитых и стёртых ссадинах, задели не защищённую оторванной корочкой кожу и после сразу затихли, сливаясь со стуком капель косого дождя, летящих на серые штанины, несмотря на зонт. Влага настойчиво билась о карман и о металлические бляшки джинс, однако истёртая ткань всё равно не пропускала её внутрь, как бы ни старался бесполезный дождь смочить мобильник. Ноги, укрытые гематомами, ссохшейся кровью от порезов и сеточкой жжения в местах ожогов болели дико непривычно, точно никогда раньше Нахоя не скрывал сотни повреждений натирающей тканью длинных штанов. А на восстановители денег, как всегда, было катастрофически мало. В аптечке дома лишь перекись да разбавленный спирт, уже десять лет как просроченный йод и тонна ваты, заполнившая остатки пустого пространства, коего у Каваты целый чемодан. Всем этим добром притрагиваться к жутким болячкам как обычно не хватило энергии. Сил, желания и, возможно, капельки рвения, потонувшего в никогда не высыхающей луже около знакомого дома, где они с братом вечно выискивали новую жизнь и ловили лягушек, одна из которых сейчас призывно прыгнула на безнадёжно промоченный грязный кроссовок. Выругавшись про себя, Нахоя дёрнул ногой, сбрасывая лягушку с себя. Несчастное земноводное, жалобно квакая, словно показывая всю свою обиду на парня, скрылось в небольшой траве. Взор устремился на кроссовки, которые теперь выглядели ещё хуже, чем до этого. Впрочем, сейчас он не интересовался тем, как выглядит. Такие мысли точно не соответствуют этому месту — пропитанному безнадёгой, тоской и грустью, они наполняли каждый миллиметр. От сего коктейля, вкупе с сильными порывами ветра, становилось не по себе. Парень поежился, желая где-нибудь спрятаться. Да только ноги упрямо держали его на месте — не сдвинуться, не уйти, лишь только смотреть вперёд: на могилу, что даже спустя столько времени выглядела вполне себе ухоженной. И когда бы Нахоя сюда не приходил, картина была всё той же. Ничего не менялось. Выглядело всё так, словно на протяжении двенадцати лет каждый день некто приходил убираться и очищал надгробье до блеска, поливал цветы в мелкой ямочке посередине и подкрашивал отколотые куски мрамора так, что ни одна живая душа не замечала изменений. Растения выглядели будто в первый раз на скромных похоронах: пышно и ярко, ни одного поломанного стебелька, увядшей розы или сухого листочка. Лишь сами представители царства растений менялись, но изъянов тут точно не было. И тогда, когда они вдвоем стояли среди безликих родственников, держась за руки, и теперь, поздней осенью после грозы. Спустя двенадцать чёртовых лет, затерявшись в которых он снова и снова приходит сюда совершенно один по вытоптанной, но всё такой же идеально ухоженной дорожке, на которой точно никогда и не было опавших листьев. Словно сама природа не хотела загрязнять сие творение искусства. А как иначе назвать забытый, кажется, и самим богом, вечный, о котором лишь ему, Нахое, и колкому ветру известно, покой. Здесь, среди десятков могил, Нахоя чувствовал себя лишним. Тишина, что царила вокруг, словно укутывала дымкой, но тревоги не нагоняла. Вместо неё приходила пустота, от которой юноша не мог избавиться уже довольно долгое время. Сейчас она чувствовалась как-то по-особенному. Словно именно пустота, а не кто-то другой, и есть его верный спутник, что никогда не собирается его покидать: ни ночью, ни днем, ни утром, ни вечером. Словно само её предназначение — следовать за ним. И как же Кавата хотел, чтоб она наконец-то отвязалась, отступила, дабы больше не чувствовать этого. Успокоиться не очень получалось, хотя раньше юноша, будучи здесь, всегда улавливал нечто родное. Желанного покоя не было — лишь ощущение осуждения и разочарованности, что нёс вместе с собой и дождь, и ветер, который беспощадно сносил и кружил в воздухе сорванные листья. Которые несмотря на то, что хотели продлить свой путь и свою жизнь, всё равно касались мокрой земли. Надгробья шли ровной линией: ни прорехи, ни пустоты, ни ограды — лишь серые, безбожно одинаковые своеобразные памятники и маленькие фотографии, в которых запечатлены улыбки чьих-то родных, давно отошедших в мир иной. Здесь, на городском кладбище, было легко заблудиться, но ещё тринадцатилетним мальчишкой он навсегда запомнил дорогу в родной уголок. Возле левой границы — так они его называли из-за красивого забора совсем рядом, прямо за которым проходила тихая, почти не тронутая дорожка, где изредка проезжали грузовики. И они могли здесь подолгу сидеть, считывая интервалы между редкими машинами, оставляя пальцами разводы на увлажнённой дорожке без плитки, на которой только и оставалось сидеть, не стесняясь пачкать одежду и длинные светлые волосы. Эти воспоминания — не то, что хотел бы получить Нахоя здесь, да только они уже захлестнули его с головой. Мерещились тёплые прикосновения чужой руки, что медленно и предельно нежно оглаживала его ладонь — каждую мозоль и каждый мелкий шрам. От этого по телу прошла дрожь, и Нахоя огляделся по сторонам, но, как и стоило ожидать, никого не увидел. Всему виной лишь сильно разбушевавшееся воображение. Может быть, ему не стоит столь надолго оставаться одному — ведь последствия уже на лицо: вечная потерянность, которая никак не желает уходить. Даже банда особого удовольствия, как раньше, не приносила — особенно общение с её членами. Причина в нём самом или, быть может, в самих ребятах — Кавата понятия не имел, и разбираться желание тоже не было: он слишком устал от того, что происходит вокруг. Уже многие недели настроение не поднималось с отметки нуля. С губ сорвался тяжёлый вздох, передающий сейчас всё его состояние в целом. Он промок насквозь, дождь не прекращался и лил только сильнее, но уходить отсюда не хотелось. Совершенно не заботило то, как добираться обратно домой, если все дорогие затоплены. Об этом он подумает уже как-нибудь позже, не сейчас. Сейчас он спиной ощущал мягкие родные объятия и щекочущее шею дыхание, влажные, слегка хрупкие ладони в своих руках и длинные сбитые пальцы, которые переплетались с его собственными. Слышал нежный голос, чувствовал тёплый взгляд голубых глаз, которые он сравнивал с круглой баночкой с синими шариками внутри. Они так хотели открыть её, но всё не решались это сделать — вдруг разобьются. На тысячи мелких осколков и капель, что вновь резанули по краю абсолютно бесполезного зонтика, в котором эти блестяшки точно уже проделали дыры. Вернее, одну огромную, а защитой от влаги теперь служила только рыжая копна волос. Нос улавливал нотки родного запаха, однако сейчас Хоя не мог объяснить, что это. То ли старый дедовский гараж и новенькая резина с отголосками бензина, то ли мягкие эклеры, которые они обожали есть после школы, а потом отдавали часть старенькому мужчине, смотрящему с ничуть не потускневшими от времени синими добрыми глазами, что даже сейчас, здесь, ощущались по-особому. Словно он весь — высокий, худощавый, с рябым лицом — живой и снова нежно смотрит в глаза, пока размеренно и мягко расспрашивает о прошедшем дне. И сам Кавата сейчас будто тот же глупый мальчишка с сияющей улыбкой во все тридцать два, которую дополняла и чужая — лисья и лукавая, которая выражалась приподнятыми тонами почти девчачьего голоса и стрелочками на румяных пухлых щеках. Казалось, что ещё чуть-чуть, ещё секунда — и они вновь наперегонки сорвутся к старым качелям, заливисто смеясь, не думая совершенно ни о чём. Начнут мерно раскачиваться, слушая голоса друг друга, рассказывать разнообразные истории, которых, несмотря на длинную дружбу, никогда не становилось меньше: им всегда было чем поделиться друг с другом. Или, возможно, они снова заберутся на крышу самого высокого дома в городе, не взирая на страх и возможность свалиться вниз. Впрочем, Нахоя никогда не думал об этом, стоя рядом с ним. Такие мысли были чем-то нереальным, будто упасть попросту невозможно. Кавата представлял, как они вновь, крепко взявшись за руки, пробираются сквозь заросли к небольшому озеру; трава щекочет кожу, а солнце слегка припекает, но даже это — приятно, как и смотреть на то, как лучи переливаются в длинных светлых волосах. Сейчас слух едва улавливал и звуки дождя, и какие-то отголоски шагов вдалеке — Нахоя не прислушивался: незачем. Он никого не ждёт, да и его никто здесь больше не ждал. Там, через несколько рядов, можно разобрать родные черты на выбранном вместе с отцом фото, и Хоя обязательно бы сделал это. Не оправдываясь глупым ливнем или слякотью и потопом глубже в кладбище. Однако в этот день видеть его совершенно не хотелось. Каждый раз, навещая могилу друга, его деда он обходил стороной. И каждый раз чувствовал толику осуждения. А дабы его не ощущать, каждый раз шёл с другого конца, точно надеясь, что старик не заметит его. И ведь знал, чувствовал, что мужчина в курсе всего, да только постоянно, словно проклятый, врал, точно Судзуки не смог сегодня прийти, и он обязательно приведёт его с собой в следующие выходные. Жмурясь от лжи, бьющей током по губам, и затем прикрывая глаза, чтобы не щипало при взгляде чуть дальше. Там, где разговоры проходили исключительно молча, чтобы не тревожить ничей покой своими изречениями и редкими слезами, спешно стёртыми рукавом. Только теперь не осталось ни тихих разговоров, ни тёплых прикосновений — лишь холод на коже, с которым Кавате оставалось только смириться и принять, как данность; как что-то, что будет оставаться с ним ещё долго-долго. И, возможно, избавиться от него не получится никогда. Однако от осуждения уйти не получалось: вместо деда на него так смотрели другие. Каждый раз, рассказывая главе банды о делах, он чувствовал, как тот на него смотрит, ощущал ненависть и яд в голосе, которые Манджиро даже скрыть не пытался — точно желал сразу показать, какого о нём мнения и что о нём думает. Нахою не заботил ни яростный взгляд, коим Сано сверлил его, ни то, как скрипели его зубы, когда Нахоя продолжал улыбаться, не заботясь ни о чём. Ему было плевать, хотя он прекрасно знал, в каких близких отношениях Манджиро был с Судзуки. Но есть ли сейчас какая-то разница? От «разницы» ничего толком и не осталось, как и от Судзуки самого. От его отношений с кем-либо в последние где-то три с половиной года оставался только горечь и до ужаса сухой, почти как щёки тогда в больнице, пепел. Да и тот кажется теперь мокрым: взгляд метнулся на совсем новую, ухоженную могилу, но слезы не появилось ни в одном глазу. Это просто… Яд, который он проглатывал вместе со слюной, с запинками ведя беседу с мёртвым стариком, которую уже по обычаю закончит лёгкой улыбкой с примесью грусти и фальши и пустым обещанием. В надежде, что Камада-сан не слышал осуждающих, противоречащих фраз и шёпота среди участников банды, грузного молчания от них с главарём, совсем не лживой, натянутой до боли искренней улыбки и слетевшего «пустяки» на вопрос о состоянии после смерти его же внука. На то есть причины. Обоснуй такому поведению есть, но вместо того, чтобы высказать, вылив всё, что накопилось в душе, Кавата мог лишь молчать: сказать хоть слово вновь помешала предательская дрожь. Была она от холода или это от бессильной злобы стучали зубы — ответить он не мог. Руки снова сжались в кулаки, а ногти едва ли не до боли впились в кожу, оставляя на ней красный след, будто содранных мозолей не хватало. Даже сейчас, желая наконец-то всё рассказать хотя бы мёртвому, который уж точно в ответ сказать ничего не сможет, с губ слетел лишь тяжёлый вздох и звук, напоминающий всхлип. Но это тоже всего лишь «пустяк» — не более того. Мнение остальных его никогда не заботило, так почему сейчас должно что-то меняться? Пусть считают его отвратным человеком, ублюдком или тварью — неважно. Главное, чтоб это не мешало ему работать. А пока без разницы даже на злой шёпот, что слышался отовсюду, стоило лишь зайти на базу банды. Просто плевать… Только на могилу старого друга не то, что подойти — даже взглянуть было невыносимо тяжело. Сразу чувствовался груз, что давил на плечи с неимоверной силой. Ещё секунда, и он просто упадёт на землю, не в силах подняться вновь. Но вместе с этим рёбра сдавливал невыносимый похуизм, из-за которого становилось сложно дышать. Именно тот, который заставил честно выкинуть эту фразу, капсом перекрывшую всю сознательную жизнь общения. Сколько там Аноми должно быть? Двадцать пять уже исполнится. Как ему сейчас. Да только возраст застыл, как вода в «прудике», откуда точно напоминанием выпрыгнула лягушка. Которую друг бы тотчас поспешил поймать и подержать в руках, одновременно уворачиваясь от его попыток засунуть бедное животное за пазуху или куда-то в причёску, которую ему делал папа изредка, в праздники. И которая менялась всегда. Каждый раз. Точно чьи-то руки-невидимки заплетали прямые локоны до ужаса женственно и красиво, как Аноми никогда не умел, а после, сбрызнув лаком, осыпались в пепел, со звоном роняя баллончик.