Его закулисье

      Если театр и начинается с вешалки, то с той, на которую морально повесили Антона. Иначе и не скажешь, потому что, когда ты в пене, опаздываешь на новую работу, на такое важное мероприятие, из-за ебаного таксиста, которого вместо пяти минут ждешь двадцать, остается только повеситься. А когда у тебя еще и повышенное чувство ответственности — так это вообще праздник.       Антон ввалился в современное здание театра — его внешний вид немного удивил, потому что он ожидал увидеть какую-нибудь версию старой Мариинки, — чуть ли не с ноги выбивая двери и молясь о том, чтобы никто не хватился его искать и чтобы ему простили это опоздание, и замер, остановившись в фойе.       Просторное, светлое пространство, кажущееся очень большим из-за освещения, черно-белая гладкая плитка под ногами, в стиле огромной шахматной доски, темные гардеробные стойки с двух сторон, а посередине — несколько широких ступеней, ведущих, видимо, в сторону зрительного зала, ко входу в партер или к лестницам в ложи. Но Антона не интерьер и не антураж так впечатлил.        Во-первых, на этих ступенях, ведущих к зрительному залу расположились три высокие стремянки и пять человек в рабочей форме. На полу валялась целая куча инструментов, каких-то плит, кусков стен, фанер и всякого ремонтного мусора. Работники жужжали дрелью, кричали друг на друга отборным матом, держали друг другу стремянки, но наблюдать за ними все равно было ужасно страшно, потому что то и дело не покидало ощущение, что кто-то из них обязательно навернется и сломает себе шею.       Но это не все: вместе со всем этим ремонтным ночным кошмаром, в бедном фойе — которое, между прочим, не резиновое — сейчас были, наверное, все сотрудники театра, все артисты, да вообще все люди, которые только могли здесь оказаться. Все переобувались, снимали верхнюю одежду, толпились, громко крича о чем-то своем. Арстисты начинали разминаться прямо здесь, используя стойку гардероба и друг друга вместо станка. Те, кто отвечал за техническую часть спектакля, столпились всемером около одного несчастного ноутбука, горячо обсуждая, когда какая музыка включается, в каком порядке, когда должен идти свет и так далее.       Антон немного сбился с толку, увидев весь этот дурдом прямо на входе, а не за сценой, в стороне гримерок, но чуть в обморок не свалился от облегчения, увидев технарей здесь, а не в работе. Выходит, не так уж сильно он опоздал.       Он уже собирался подбежать к ним, заявив о своем существовании, как вдруг увидал, как по направлению к нему идет пожилой седовласый мужчина не очень дружелюбного, но очень важного вида. Этот мужчина только что довольно красноречиво высказывал что-то ремонтникам, и Антон снова подобрался, ожидая чего-то очень нехорошего, сглотнул, как следует «напряг очко», как говорит один его друг, но остался стоять на месте, потому что куда уж теперь денешься. Он подозревал, что этот мужчина есть не кто иной, как директор этого театра, который бдит за выполнением работы, но сам по сути к спектаклям, и к творчеству в целом, не имеет никакого отношения.       — Ты Шастун?       — Да, — испуганно подтвердил тот, отходя от толпы людей и прижимаясь к стене, и поглядел на пожилого мужчину не самого дружелюбного вида. — Сергей Александрович?       — Да, — суетливо кивнул мужчина, схватил его за локоть и подпрыгнул к нему ближе, почти вплотную. Антону стало бы совсем не по себе, если бы вокруг не было такого количества людей, кричащих и переодевающихся. Они задевали его, проходя мимо, толкали, даже не замечая, кто-то даже пару раз спутал его с кем-то из своих друзей. Все уже были в работе, в репетиции, и эта суета очень угнетала. Антон вообще никогда не был фанатом огромных сборищ людей, а когда эти люди еще и артисты, да к тому же балета, тревожность и скованность возрастали с невероятной скоростью. Он просто чувствовал, будто бы он сам является частью этого, будто это ему сейчас придется разминаться и репетировать спектакль на сцене, пока не отвалятся все суставы.       В детстве Антон целые три года занимался в балетной студии — непонятно, почему его мама решила отдать его туда, не то, чтобы он обладал какой-нибудь уникальной грациозностью или гибкостью, совсем наоборот — он напоминал неуклюжую каланчу, которая пытается танцевать. И эти три года оставили след в его жизни навсегда, он осознал, что в жизни ненавидит три вещи: шпагат «между» (когда ты сидишь на шпагате не на полу и даже не от стула, а висишь между двух, положив ноги на разные стулья), свою сутулую спину и кривые ноги (иногда казалось, что преподавателей заклинило — так часто они об этом повторяли) и, конечно, выступления на сцене. Не то, чтобы Антона часто брали на выступления — обычно он был среди запасных, но кроме него в студии был только один мальчик, так что частенько выбора у преподавателей просто не было.       Сцена отложилась в голове как какой-то страшный монстр, чудовище, которое надо победить, только вот победить его выше всяких сил, потому что на сцене надо танцевать, а чем больше Антон танцует, тем громче на него кричат преподаватели. В общем, с раннего детства он знал, что выступления — это огромный стресс, растяжка — это ад, а преподаватели — это люди, до уровня которых ему никогда не дойти, а он сам — лох позорный, да еще и сутулый впридачу.       Тем не менее, сейчас, во взрослом возрасте, он работал художником по свету, что по сути всегда сопряжено со сценой. Благо, выступал на ней не он (еще бы, иначе это был бы уже не театр, а в лучшем случае цирк), а артисты. Однако ощущение нагнетания обстановки иногда высовывало свой тревожный нос и заставляло чувствовать себя йогом на гвоздях.       — Значит, смотри, — важно произнес Сергей Александрович, сдвинув брови и приняв позу «руки в боки», — сейчас идешь к ребятам, — указал на технарей, столпившихся у ноутбука, — они тебе объясняют все по музыке, где какой нужен свет. Потом идешь к Стасу — знаешь Стаса?       — Нет, — выдавил Антон и мысленно дал себе подзатыльник — ну как можно не знать Стаса?       — Это хореограф, режиссер-постановщик, — быстро пояснил Сергей Александрович, видимо, не очень довольный тем фактом, что Антон, видите ли, не осведомлен. — Он уже на сцене, репетирует с детской частью наших артистов. Он объяснит тебе подробнее, по мелочам, и как он хочет, чтобы все это выглядело. Только запомни: времени нет никакого, премьера уже через неделю, а у нас до сих пор не выстроен свет. На тебя вся надежда, понял? — с угрозой, но задорно улыбаясь, подытожил Сергей Александрович, хлопнув Антона по плечу.       «Да ебись ты конем», — отчаянно подумал Антон: фраза «На тебя вся надежда» — это худшее, что только можно было ему сказать. После этой фразы он напрочь терял самообладание и начинал выпрыгивать из штанов, чтобы никого не подвести, но в итоге, от стресса, подводил и чувствовал себя самым дермовым дерьмом в этом дерьмовом мире.       — Понял, — бодро улыбнулся он в противовес своим мыслям. — Все, я пошел?       — Иди, иди, — махнул рукой Сергей Александрович, повернулся к двум балеринам, которые подкрались к нему сзади, чтобы что-то спросить, и громогласно стал что-то им высказывать.       Антон выдохнул, пожелал бедняжкам здоровья и благополучия, взглянул на технарей и направился к ним.       Он, конечно, немного волновался, потому что прежде никогда не работал в таком месте, как театр, но в целом был в себе уверен. Все его знакомые, все люди, с которыми он раньше работал — всем нравилось то, что он делал, все его хвалили и восхищались его виденьем и вкусом. Сам Антон не сказать, что слишком собой восхищался, но слова его коллег не были для него пустым звуком, к тому же четыре года художественной школы и четыре года института все же имеют значение и не могут не отражаться на качестве работы. В общем, Антон сомневался в том, что его сегодняшняя работа окажется провалом, и только это позволяло ему нервничать чуть меньше.       С технарями он закончил довольно быстро, про себя отмечая, что они, в отличие от не внушающего доверия директора, ребята приятные, и с ними можно будет спокойно работать, без лишних стрессов и без жесткой мозгоебли. Они все ему объяснили, прислали первичный план расстановки света, при этом давая и свободу на «самовыражение», и Антону осталось только побеседовать с этим Стасом перед тем, как приступить к работе.       Окольными путями, по пожарным, служебным лестницам Антон прошел к сцене, выяснив, что, оказывается, в коридоре с гримерками обвалился потолок, несмотря на то, что здание театра новое, потому вся труппа и расположилась в фойе. Через какой-то черный ход он прошел за кулисы, тут же чуть не споткнулся о стайку маленьких девочек, наверное, лет по десять-одиннадцать. Каждая была в купальнике, в трико, в пуантах, кто-то с гетрами на ногах; они кучковались, перешептывались, но в полный голос никто из них не разговаривал, и Антон с ужасом подумал о том, что их, наверное, так выдрессировали преподаватели и хореографы.       Он прошел мимо них, чудом не сбив никого, чуть отодвинул кулису и с опаской поглядел на сцену. Три девочки, года на три-четыре постарше этих, совсем маленьких, танцевали какую-то невероятную сцену. Они кружились, катались по полу, взаимодействовали друг с другом, выполняли сложные элементы, прыжки, нога у каждой была идеально оттянута, руки нежные и плавные, сами они прямые, как струнки. Хореограф же стоял на против них и считал им пронзительным голосом, не забывая орать о том, где и что им надо подтянуть.       Танцевали они очень хорошо, прямо-таки идеально на взгляд Антона, но хореограф, мужчина с длинным носом и залысинами, не переставал делать им замечания. Его отрывистое «И раз!» уже в печенках сидело даже у Антона, а он-то слушал это на протяжении всего минуты. Каково было девочкам, даже представить страшно.       Хотя вряд ли им было плохо: в балет обычно идут те, кто живет этим делом, те, кто готов выносить все что угодно ради того, чтобы танцевать. В общем, бойцы, которых сложно задеть обыкновенным истошным воплем хореографа.       Маленькие девочки, те, что стояли в кулисах рядом с Антоном, зашептались активнее, и рядом тут же послышалось «Ч-ш-ш!» Тот обернулся и увидел, кто шикнул на девочек: молодой человек, наверное, возраста Антона, довольно высокий, с черноволосой челкой и красивыми руками. Одет он был в облегающую черную майку и свободные черные треники — скорее всего тоже хореограф. Грациозными движениями он развел двух девочек из стайки по сторонам, пригнувшись к ним, строго сделал им замечание, так же отрывисто, как мужчина с залысинами. Девочки тут же умолкли и с уважением поглядели на него снизу вверх, хлопая глазками.       — Все. Чтобы больше я этого не слышал, ясно? — строго сказал он.       — Да, — негромко ответили те хором.       — Отлично, — кивнул молодой человек и выпрямился, — сейчас бегом на сцену, разминаемся. Девочки уже закончили. — После этих слов стайка хлынула на сцену, а те балерины, что только что танцевали, ушли в противоположную кулису, выслушивая замечания длинноносого хореографа. А у Антона екнуло в животе и душа ушла в пятки — он только разглядел лицо черноволосого: аристократически бледный, с длинными, пушистыми ресницами и пронзительно голубыми глазами, с четкими скулами и подбородком, а нос его был мило приплюснут на кончике и раздвоен что ли. Молодой человек бросил короткий нераспознаваемый взгляд на Антона, прошел мимо и встал на сцену перед девочками, тут же включаясь в работу. Даже походка у него была такой же грациозной, величественной и элегантной, как он весь целиком.       Безусловно он был ангельской красоты и напоминал скорее модель на показе, чем хореографа или артиста балета, но зацепило явно не это, а что-то иное, что тудно даже описать. Что-то такое особенное Антон увидел у него во взгляде, вроде огня, что тут же притянуло к себе.       Но западать на незнакомого человека было не в его стиле, так что он просто тряхнул головой, отвел от него взгляд и подошел к Стасу, стараясь не смотреть в его сторону и каждую секунду напоминая себе о том, что такой пристальный взгляд очень легко заметить.       — Здрасьте, я Антон Шастун, я световик, — поздоровался Антон, вежливо улыбнувшись, и всей душой надеясь, что Стас окажется приятнее, чем Сергей Александрович. — Мне сказали, что Вы хотели внести правки в постановку света.       — Да-да, — обрадовался Стас, распахивая свои черные глаза и чуть улыбаясь — ура. — Пройдемте с Вами к монитору, я все вами покажу.       Антон поднялся по лестнице вслед за ним в радиорубку. Как и весь театр, она оказалась очень новой и прекрасно обородуванной. Маленькая каморка, правда, Антону тяжеловато будет сидеть здесь часами, но это лишь небольшой минус. Он присел за панель управления прожекторами, внимательно слушая все, что Стас говорит, и задавая вопросы по поводу того, как он может сделать и как не может. Антон поделился своими мыслями и предложениями, большинство из которых Стасу понравились, единственное, что надо их проверить на сцене с артистами.       Когда маленькие девочки закончили и Антон выстроил для них свет, постепенно начали скапливаться артисты, причем в очень больших количествах. Молодого хореографа Антон потерял из виду, начав работать, только один раз краем глаза заметил, как тот быстро ведет куда-то маленькую девочку, держа ее за руку и наклонившись к ней. Почему-то его строгий грациозный образ крепко засел в голове, но удалось забыть о нем хотя бы временно, потому что Антон сконцентрировался на работе.       Пять с половиной часов он и Стас потратили на то, чтобы выстроить свет почти для всех сцен спектакля. Антон был очень доволен своей работой, несмотря на рябь в глазах и боль в шейных позвонках: спектакль заиграл красками, танцы артистов были подсвечены, подчеркнуты, драматические моменты стали еще ярче, еще больше цепляли за душу, лирическая линия вся струилась нежностью, трепетом и иногда страстью — все было ярко, но при этом выдержано, все в стилистике спектакля.       Антон сразу, как только увидел этот театр, понял, что он довольно совеременный и во многом отличается от классического понимания театра балета. У него почему-то возникли сомнения насчет того, а так ли здесь здорово, как все говорят, но все они тут же испарились, как только он, пусть обрывками, увидел спектакль. Да, он абсолютно точно не был классическим, но танец артистов, постановка, некая драматургия настолько его захватили, что он сам не верил в то, что у него даже дыхание перехватывает от того, насколько это круто. И это при том, что он не мог назвать себя очень большим ценителем искусства, он был скорее из тех, кого на все балеты, оперы и драматические спектакли в детстве таскала мама, а он на них сладко спал, за что она на него потом очень обижалась. Обычно он работал в концертных залах, постоянно бухал с другими световиками музыкантов и не парился. Но вдруг его знакомая решила, что он очень талантливый, и по знакомству предложила Сергею Александровичу взять Антона в качестве световика на новый спектакль. Опыт необычный, немного стрессовый, но пока ему нравится все больше и больше.       Они со Стасом в конце концов вылезли из радиорубки и поковыляли по тем же кротовым норам в фойе. Антон шел по лестнице и про себя улыбался, не переставая думать о том, с какими переживаниями все начиналось и как хорошо в итоге получилось.       — Да, Шастунишка, — с того момента, как они перешли на ты, Стас обращался к нему только так, — ты молодец, большой профессионал, как нам и сказали. Где же ты работал раньше?       — В концертных залах, — небрежно отозвался тот, — в основном, на концертах всяких исполнителей и тому подобное. Еще клубе работал несколько месяцев, но это было давно. А вот в театре, тем более балета, веришь, никогда раньше не работал, даже и не думал, что когда-нибудь буду.       — Да ладно? — вытаращил глаза Стас, отчего стал выглядеть еще забавнее, чем обычно. — Ты никогда раньше не работал в театре?       — Никогда, — хохотнул Антон.       — Как же я тебе завидую, — протянул Стас, и он рассмеялся. — А вообще, если серьезно, то, в таком случае, ты, наверное, в шоке. У нас здесь и так дурдом, а тут еще потолок чинят, так что вообще ужас. Плюс дети в спектаклях у нас тоже не каждый день.       — А сколько им лет? — сдвинул брови Антон. — Просто я смотрю на некоторых, и мне кажется, что они совсем крохи.       — Самым младшим девять-десять, — как ни в чем не бывало пожал плечами Стас.       — Девять лет?! — теперь пришла очередь Антона вытаращиться. — И они уже играют в театре, во взрослом спектакле?       — Ну да, — ответил Стас. — Мы выбрали самых работоспособных. Ты так не удивляйся и не переживай за них — они с детства привыкли к работе, — как про ездовых собак, честное слово, — к тому же, для них это огромное счастье — не каждую мы берем в спектакль все-таки.       Антон заметил, что все время, когда Стас говорил об артистах, его голос приобретал металлические нотки, будто бы он даже в своих рассказах хотел держать их в узде и не позволять им расслабиться. Антон твердил себе о том, что это просто специфика профессии, но потом он вспоминал десткие лица, пухлые щечки маленьких девочек, так сильно разнящиеся с серьезными взглядами и идеально ровными осанками. Его коробило при мысли о том, что они такие маленькие, но уже совсем взрослые, и о том, что они за всю свою жизнь не видели ничего, кроме балетного станка и не слышали ничего кроме отрывистых и агрессивных криков преподавателей, бесконечной критики и замечаний в свой адрес. Это же как нужно хотеть этим заниматься, чтобы все это выносить! Антон бы не смог, он точно знает. Он просто бросил бы все это к чертовой матери, что он и сделал в свои восемь лет.       — М-да, — отозвался он задумчиво.       — Поверь мне, они сами хотят этого, их не заставляют родители, ничего такого, — убеждал Стас, не понимая, почему у Антона такое постное лицо. — Когда мы с Арсением ходили в училище, чтобы выбрать девочек для сцен в спектакле, они буквально все делали, чтобы мы выбрали именно их. Они хотели этого, продолжают хотеть и работают с тем же усердием, что и взрослые, чтобы нам это доказать.       — Вы — с кем? — не понял Антон, потеряв нить.       — С Арсением, — повторил Стас. — Парень такой смазливый, голубоглазый, с черной челкой — видел его?       — А да, — удивился Антон, почему-то снова чувствуя, как желудок ухнул на пол. Так. Что это еще новости такие? Он ведь даже не знает этого Арсения, он единственный раз в жизни его увидел. — Тоже хореограф? — зачем-то спросил он.       — Типа того, — расплывчато ответил Стас. — Вообще он артист, но хочет двигаться дальше и ставить свое. Над этим спектаклем мы с ним работали вместе, то есть — он мне помогал ставить. Он еще и играет в нем ко всему прочему! Думаю, у кого-кого, а у него-то точно все получится: станет хореографом с мировым именем.       — Он играет в спектакле? А почему я его нигде там не видел?       — Почти все его сцены либо одиночные, либо парные — их репетируют отдельно от массовых, — пояснил он. — Мы же с тобой выстроили свет так, как он должен стоять на одиночках. А он не смог сейчас отрепетировать на сцене, потому что с детьми занимался. Вообще, конечно, спасибо ему за это огромное, а то сам я, если честно, не очень умею с ними обращаться.       «Заметно», — подумал Антон, и понял, что с огромным трудом доживет до конца недели, потому что только и будет думать о том, как танцует этот Арсений.

***

      До конца недели он дожил, но, как и предполагал, с большим трудом. Встал он ни свет, ни заря, помылся, надушился, бриться не стал, потому что щетина ему идет, а в такой важный день хотелось выглядеть хорошо, даже сидя в радиорубке. К тому же, там будет Арсений, так что нужно выглядеть не просто хорошо, а на все сто, в меру своих скромных внешних данных.       «Глупо все это», — усмехался Антон каждый раз, когда в мыслях всплывал Арсений. Это правда очень необычно для него: он тот человек, которому для того, чтобы появилась симпатия к кому-нибудь, требуется по меньшей мере несколько месяцев. Он влюбляется долго, но вместе с этим надолго. А сейчас его так сильно захватил какой-то балерун.       Понятное дело, конечно, что это сложно назвать влюбленностью, потому что Антон судил только по внешнему облику и, наверное, додумал себе кучу всего, чего на самом деле нет и быть не может.       Но что-то же в этом Арсении его зацепило, примагнитило. Строгость в лице и во взгляде, перекликающаяся с плавностью движений — это так притягивает. Стоило только взглянуть на него — можно с легкостью понять, что имеют ввиду люди, когда говорят «внутренний стержень». Без всяких там двусмысленных шуточек, у Арсения он был, да еще какой. Он находился на своем месте, в своей стихии, он вел себя как рыба в воде, к тому же еще и увлечен своим любимым делом и наверняка хорош в нем — а это очень сексуально. Антон сам не понимал почему, но ему всегда очень нравились люди, которые влюблены в свое дело и чертовски хороши в нем — насчет Арсения не было ни малейшего сомнения.       В этот день нельзя было допускать ошибок с такси — Антон поехал на метро и даже не опоздал. Кажется, не опоздали даже ремонтники с починкой потолка, потому что людей в фойе было совсем немного. Вообще все шло по плану: уже причесанные артисты по очереди разминались на сцене, а потом уходили в кулисы, наверное, переодеваться, все декорации, весь реквизит был готов — художник-постановщик ходил и проверял, все ли в порядке, Стас носился за артистами, выводил маленьких девочек на сцену, потом уводил, потом с кем-то разговаривал и все обещал Антону, что сейчас, сейчас он подойдет. Но что немного подбешивало, по сцене, по зрительному залу, по кулисам, по углам, где работали декораторы и реквизиторы — повсюду слонялся Сергей Александрович и проверял, видите ли, степень готовности.       Антон находился от него на безопасном расстоянии (в радиорубке, уа-ха-ха) и в целом был спокоен — у него все готово, но все же немного волновался. В конце концов, он тоже немного приложил руку к этому всему действу.       Арсения он почему-то так ни разу и не увидел, и от этого, что еще более странно, становилось грустно и тоскливо. Он то и дело проматывал в памяти короткий пронзительный взгляд, брошенный без капли интереса, невзначай, но такой сильный и весомый для Антона.       Когда нагрянул Стас, в радиорубку завалились еще и ребята звуковики, Дима и Сережа. Самое точное описание для них, которое только можно подобрать — это Вупсень и Пупсень: Дима — Вупсень — постоянно подтрунивал над Пупсенем, руководил всей работой и называл себя самым умным, Сережа же подтупливал, хлопал глазами, несмешно шутил и постоянно задавал вопросы, ответ на которые был очевиден. Антон очень быстро нашел с ними общий язык, да и вообще он был рад такой веселой компании — они далеко не такие напряжные, как Стас или Сергей Александрович, не нервничали и заставляли чувствовать себя как дома.       Стас не стал долго задерживаться в радиорубке: быстренько повторил с Антоном план, который и так был прописан, скомканно напомнил о чем-то Диме и Сереже и убежал к артистам. Уже хотелось расслабиться, осознать, что все пройдет великолепно, без всяких сбоев и срочных переделываний, без надобности импровизировать и срочно спасать ситуацию, и вдруг, без объявления войны, дверь распахнулась — на пороге стоял Сергей Александрович как гром среди ясного неба, как внезапная диарея в пробке, в общественном транспорте.       — Ну что у вас… — начал он, пока не увидел Антона, а потом взгляд упал на него. Брови директора сдвинулись, ноздри раздулись, потом опять уменьшились, потом снова расширились до размеров черных дыр — уж не взлететь ли он таким образом пытается. — Шастун, — произнес он очевидное. — Я вынужден сделать тебе пару замечаний.       — Каких? — осведомился Антон, стараясь выглядеть максимально весело, вежливо и доброжелательно.       — Ну ты, мой дорогой, сцены что ли испугался? — с укором спросил Сергей Александрович, и Антон впал в ступор. Чего, извините, пожалуйста? — По поводу той репетиции, неделю назад, — великодушно пояснил тот в ответ на его замешательство. Не успел он возразить, как директор продолжил: — В сценах малышей не свет, а какой-то приступ эпилепсии. Там все должно быть размереннее, понимаешь, плавнее? У нас Арсений танцует две сцены подряд в разных костюмах — ему нужно успеть переодеться, а ты должен этому содействовать. Мы специально выпускаем детей, чтобы они дали время на переодевание, понимаешь? Так что все медленнее, поспокойнее, как и музыка, без резких всплесков. Ты понял меня?       — Понял, — безэмоционально отозвался Антон.       — Я на это надеюсь, — хмыкнул Сергей Александрович, еще раз окинул радиорубку взглядом и молча вышел.       Хотелось просто сквозь землю провалиться — Антон никогда не чувствовал себя таким униженным. Во-первых, его работу всегда хвалили, какие-то замечания ему могли делать последний раз, когда он учился в институте. А сейчас его просто отчитали, как школьника, за то, что он сделал, предварительно обговорив с хореографом, с режиссером. Это очень унизительно, так еще и на глазах Димы с Сережей.       Антон не мог прийти в себя даже тогда, когда уже начался спектакль, пришел Стас и уселся рядом, причитая скомканными и неразборчивыми фразами. Уважение к самому себе, эго было растоптано. Антон, конечно, сосредоточился на работе, внимательно следил за действом на сцене, но в голове все еще звучал противный мягковатый, но суровый голос Сергея Александровича, а перед глазами вместо артистов маячила его деловая физиономия.       И вдруг на пустой сцене, под отрывистую, резкую, какую-то угловатую музыку, появился молодой человек в сюртуке, перевязанном карсетом и в белом трико, да так появился, что его невозможно было не узнать — Арсений. Он буквально выплыл, вылетел из кулисы и запорхал точными, четкими, рваными движениями, но такими элегантными, грациозными и воздушными, что Антон окаменел, сглатывая, и весь сконцентрировался на нем одном, на том, как он рассекает воздух на сцене, как легко машет ногами, кружится, выгибается и снова, по новой. Только лишь благодаря тому, что они со Стасом выверили эту сцену, Антон сейчас смог правильно выстроить свет и успел подсветить Арсения во всех его движениях. Иначе, он просто навсегда остался бы сидеть вот так, забыл бы о том, что ему нужно было работать, и вывезла бы его из этой радиорубки только служба спасения.       Арсений был очень чувственен, горяч, но при этом легок, как облако пара, которое в любой момент может раствориться и исчезнуть. Его тело было просто чем-то невероятным: в процессе танца он сбросил сюртук и остался в тонкой белой струящейся блузе. Все его поджарые мышцы так великолепно перекатывались, так четко очерчивались через тонкую ткань костюма. Мало того, что Антон находился в полнейшем восторге от его танца, так у него еще и слюнки потекли от этих крепких, по сравнению со всем стройным телом, бедер, от этих волшебных рук, рассекающих воздух, как крылья, от его ягодиц — трико, спасибо, что ты есть. Он честно не хотел лишний раз пялиться на бандаж, но ничего не мог с собой поделать.       Всем своим телом он выражал ту силу, ту борьбу, которая происходит сейчас внутри его роли, персонажа, которого он играет. Его энергетика просто сносила с места, сметала, затапливала, как цунами, сводила с ума и заставляла неотрывно смотреть на него с отвисшей челюстью.       Помимо безупречной хореографии, идеально ровных ног, рук, идеально, где надо — плавных, а где надо — резких и пронзительных движений, этой легкости исполнения, он всем своим существом выражал то, что происходило в душе героя. Не было ни малейшего сомнения в том, что он великолепный, просто потрясающий танцор, но помимо этого еще и прирожденный артист, актер.       Антону казалось, что он смотрит на него целую вечность, пока тот бесшумно не приземлился на сцену после прыжка и не исчез в толпе, которая стала выбегать на следующую сцену, массовую.       Антон, пребывая в потрясении, механически выстроил свет и убрал руки от панели управления, потому что следующие пять-шесть минут его услуги не требовались.       Что же это сейчас было.       Сердце билось в горле, ноги приросли к полу, а в животе образовалось что-то не то холодное, не то горячее. Ощущение было такое, будто бы он сам только что выступил, и теперь отходит от резкого выброса адреналина.       Никогда, ни разу за двадцать пять лет своей жизни он не думал, что ему может так понравиться балетный танец. Да, это все, конечно, красиво и очень сложно, но то, что произошло на сцене только что, потрясло его до глубины души. Хотя дело здесь было не столько в танце, сколько в том, кто его исполнял.       — Браво! — воскликнул Стас сразу же, как Арсений исчез со сцены. — Браво, просто браво.       — Арс! Арс! — зааплодировали Дима с Сережей. — Красавчик.       — Мне вот всегда казалось, что мужик в балете — это по-гейски, — мудро изрек Сережа, — но когда я познакомился с Арсом и увидел, что он вытворяет… Короче, все еще думаю, что по-гейски, но теперь сомневаюсь в том, натурал ли я.       Антон хрюкнул, немного выплывая из забвения благодаря этому глубокому комментарию.       — Дурак ты, — отмахнулся от него Дима, морщась. — Не бывает гейских и негейских занятий, кроме секса с мужчинами, понятное дело. А Арс просто охуенный профессионал.       — Это правда, — со знанием дела согласился Стас, немного посмеявшись над доводами Сережи, и погладил свою лысину. — Он просто зверь. Пашет, как не в себя. Вы бы знали, сколько он репетирует и тренируется. А тебе как, Шастунишка, что думаешь? — слегка толкнул в плечо.       — У меня слов нет, — честно признался тот. — Очень круто. Он правда с утра до вечера танцует?       — О да, — закивал Стас. — Говорю же — он зверь: он вгрызается в работу, он постоянно включен, не позволяет себе распуститься. Потому я и сказал, что у него потенциал в том, чтобы идти дальше и быть хореографом. Ты, кстати, знаешь, что он уже известный танцор по всей Европе?       — Что? — выдохнул Антон. — Вы что, ездили на гастроли со спектаклями?       — И на гастроли, и на фестивали — чего только не было, — мечтательно произнес Стас, наблюдая за тем, как балерины кружатся на сцене одна за другой. — Один хореограф из Парижского театра пытался переманить его туда, и мне кажется, что Арсений даже поехал бы, если бы знал французский. А так пока здесь, у нас.       — Ничего себе, — восхитился Антон и чуть поменял угол прожекторов, светящих на солирующую балерину.       — Ага, — согласился Стас. — Любой другой бы сдался на его месте, опустил бы руки, а он вон каких вершин достигает.       — Почему сдался? — не понял Антон и нахмурился.       — У него была какая-то жесткая травма, — пояснил ему Дима. — Лет семь-восемь назад, наверное.       — Да. На одной из репетиций, еще в училище, из-за ошибки преподавателя, он неудачно упал и раздробил себе колено, — поведал Стас.       — Подожди, что значит — раздробил? Типа сложный перелом?       — Жуткий, — кивнул тот. — Арсений перенес целую кучу операций, очень долго восстанавливался, ему колено, как 3D-пазл собирали. И знаешь, что сказали врачи? — Стас вздохнул и весь напрягся от одних только воспоминаний. — Он никогда не будет танцевать. Ходить, нормально жить и не быть инвалидом — еще возможно, но танцевать не сможет.       Антон замер, а в голове у него все опустело. Кажется, он не ошибался насчет Арсения.       Он сразу заметил в нем что-то такое, непреклонное, твердое. Эта строгость была в нем явно неспроста: во-первых, детство в балетном училище, в котором тебя буквально дрессируют, а во-вторых — тяжелая травма, из-за которой он мог потерять дело своей жизни. Вот, что это за стержень.       Нет, здесь не могло идти и речи о том, чтобы как-то подойти к Арсению, выразить свою симпатию и пригласить на свидание или просто попросить его номер иди что-то в этом роде. Антон чувствовал себя слишком жалким: он недостоит такого человека, к тому же, тот никогда не сочтет его привлекательным. Он весь такой нелепый, несуразный, неуклюжий, а Арсений — струна, натянутая тетива. Строгий, горячий от огня в глазах на сцене, в танце, и прекрасный.       Наверное, Антону стоит сменить квалификацию и стать поэтом, потому что после этой встречи спокойно жить он больше не сможет, он будет видеть перед глазами эти ноги в белом трико, резко и легко взмывающиеся вверх, рельеф этих стоп, крепких и мощных бедер и коленей — а ведь одна из них когда-то была полностью уничтожена. Он будет видеть его нежные изящные руки, которые могут быть боевыми, резкими, отрывистыми и очень сильными — рельеф его тела говорил о том, что силы в нем предостаточно, несмотря на внешнюю хрупкость. Хочется думать об этом целую вечность, думать о нем, но представить себе какую-либо связь с ним невозможно, как будто бы противоестественно.       Нет, Антон, конечно, был романтиком, но не мог вообразить, что он романтик настолько. И что ж теперь, уходить с работы и начинать писать песни о прекрасном мужчине, артисте балета?       Все следующие сцены спектакля, в которых был Арсений, Антон наблюдал, забывая дышать. Это было нечто невероятное, но, как на зло, все они проходили мимо так быстро, что хотелось уйти за сцену вместе с Арсением, только чтобы остаться рядом с ним подольше.       От всего этого и весь спектакль в целом пролетел очень быстро — Антон и не заметил, как по залу разнеслись громовые аплодисменты и как все артисты в танце вышли на поклон. Он вновь увидел Арсения и вновь забыл, что такое воздух в легких: тот был как всегда невероятно красив, весь вытянут и, наверное, с тем же огнем в глазах, что Антон видел неделю назад — сейчас его не разглядеть, радиорубка слишком далеко от сцены. Как же хочется увидеть его лицо, а то сейчас приходится всего-навсего полагаться на воображение.       Как только занавес закрылся, Антон, кряхтя, поднялся с места, потягиваясь и аплодируя Стасу вместе с Димой и Сережей.       — Браво, Стасян, — вздохнул Дима, улыбаясь. — Это было супер!       — Да, очень круто, — согласился Сережа, — обожаю все твои работы.       — Спасибо тебе за это, — горячо поддержал Антон, хватая его руку и тряся ее, с целью хотя бы так выразить свое восхищение и то невероятное количество чувств, которые его захлестнули.       — Да ладно, ребят, вам спасибо, — довольно отмахнулся Стас, пожимая руку в ответ. — Особенно тебе, Шастун. Правда, если бы ты не нашелся, у нас, если бы и не сорвалась премьера, то спектакль выглядел бы совсем по-другому — это уж точно.       — Да, Шаст, ты красава, — согласился Сережа, глядя на него снизу вверх, как фонарный столб.       — Красава, — подтвердил Дима. — И забей на Попова — он постоянно ко всему придирается. У него везде свое виденье, и только оно считается правильным. Он всех отчитывает и критикует — на нас с Серегой тоже уже отыгрался — и никого не уважает, кроме своего сына. Хотя даже его он умудряется иногда критиковать. Вот что значит — хореографы бывшими не бывают. Без обид, Стас.       — Да я понимаю, о чем ты, — пожал плечами тот. — А тебе что, Попов что-то сказал? — спросил он Антона.       — Сказал, что я сцены испугался из-за слишком резкого, мерцающего света в одной из сцен, там, где маленькие девочки между двумя танцами Арсения, — пояснил он, поджав губы и вспоминая лицо Сергея Александровича с надписью на лбу «Я здесь власть».       — Реально забей, все было супер, — махнул рукой Стас. — Он правда всегда такой, все никак не может отойти от того, что больше не хореограф. К тому же, он за Арсения очень переживает. Ты знаешь, что этот театр он построил специально для него, когда врачи сообщили ему о том, что он не восстановится?       Антон сначала нахмурился и испугался — что вообще? как это? А потом пазл сложился, и он ударил себя ладонью по лбу. Арсений его сын. А он-то сначала подумал… Б-р-р, неважно.       — Нет, я не знал, — вскинул брови Антон.       — Ну вот. Так что не принимай близко к сердцу.

***

      Дима и Сережа, с трудом, но смогли уговорить Антона остаться на празднование. По всей видимости, артисты не хотели далеко идти и потому устроили пьянку прямо в зале за сценой, естественно, отпустив детей домой и распрощавшись со всеми, кто праздновать не хотел. У Антона было не очень тусовочное настроение, он и вообще не то, чтобы человек-тусовка, но сейчас почему-то хотелось отпраздновать, отметить этот день, потому что все, что сегодня произошло действительно было чем-то невероятным. Антон начал понимать, почему люди так тащатся от театра: такой атмосферы нет больше нигде, нигде нет таких ярких, ранимых и эмоциональных людей, нигде нет такого количества творчества, мандража, переживаний, напряжения, градуса и эйфории, кроме как в театре. Хотя, если быть полностью откровенным, ему просто как можно дольше хотелось побыть неподалеку от Арсения и полюбоваться на него исподтишка.       И по законам жанра, Арсения нигде не было. Вернее не то, чтобы нигде, но Антон не смог обнаружить его рядом и понял, что тот, наверное, уехал. Еще бы не уехать после такого изматывающего дня…       Артисты вокруг, переодетые в обычную одежду, но все еще с прическами и в гриме, шумели и смеялись, держа в руках бокалы шампанского, а кто-то и рюмки коньяка, и букеты самых разных цветов в разных количествах. Цветы и вправду валялись повсюду: на полу, на подоконниках, под ногами, в вазах, стояли, лежали, уже были выпотрошены из букета или еще красовались в нем в первозданном виде. Антон прежде не видел столько цветов нигде, кроме, собственно, цветочных магазинов, но для артистов, судя по всему, это было обычное дело.       Выпив один бокал шампанского Антон уже расстроился из-за ухода Арсения и собирался потихоньку уйти, чтобы не заметили уже очень веселые Дима и Сережа, как вдруг, его кто-то окликнул.       Антон обернулся, и все его внутренности тотчас рухнули на пол: прямо перед ним стоял Арсений, абсолютно такой же, каким он запомнил его неделю назад, только намного расслабленнее что ли.       — Привет, — тепло улыбнулся он, и на это раз внутри Антона все подпрыгнуло — наверное, он просто не ожидал, что Арсений будет улыбаться. Ну, во-первых, он как-то вообще не соотносил в голове Арсения и «улыбаться», а во-вторых — даже и предположить не мог, что тот с ним заговорит. Оттого на несколько секунд он потерял дар речи, не в силах отвести взгляда от его лица, ужасно милых ямочек на щеках и очаровательной и даже немного скромной улыбки. — Вот, это тебе. — Он протянул ему небольшой букет из белых роз в прозрачной упаковке.       Антон насколько обомлел, что и представить себе сложно, однако сумел сгрести себя в кучку и изобразить небрежную, но не менее телплую улыбку.       — Это мне?       — Тебе-тебе, — кивнул Арсений с усмешкой, и Антон забрал у него цветы, все еще понимая, что происходит. — У нас их и так целая куча, уже и не знаем, куда девать.       А, понятно. А Антон-то уже тут губу раскатал. Ладно. Не очень-то и хотелось.       — Ты прямо спас нас, спасибо тебе большое, — поблагодарил Арсений, и только сейчас Антон про себя отметил, какой у него приятный мягкий голос. — Очень красивый свет.       — Спасибо, — с удивлением отозвался Антон, не успев расстроиться. — А ты просто невероятно танцуешь, — нашелся он, тут же пожалел о своих словах — комплимент за комплимент — идея так себе, но все же решил довести до конца: — Я не большой поклонник балета, но то, что ты делаешь — это о-очень круто. — В голове всплыл рассказ Стаса, и Антон в очередной раз подумал о том, какая же удивительная сила таится внутри этого человека. Пожалуй, единственный его минус в том, что он сын этого малоприятного мужчины.       — Спасибо, — снова улыбнулся Арсений. Это была не смущенная благодарность, не кокетливая реакция на комплимент — это было не то соглашение со словами Антона, не то спокойное их принятие. О да, он так и думал, что Арсений знает себе цену. — Ты собираешься остаться здесь праздновать? — вдруг спросил он.       — Ну да, — снова не понял Антон. — Ненадолго, правда. Да и очень много пить как-то тоже не хочется.       — А ты не поможешь мне перенести детские пачки в костюмерную? — с каким-то «предложением» в вопросе поинтересовался Арсений, а Антон в который раз за эту минуту впал в замешательство. Ну это было слишком похоже на приглашение к сексу! Возможно, конечно, Антон просто идиот, который из-за пелены своего влечение к Арсению воспринимает его слова двусмысленно, а возможно он просто сошел с ума, но это было сказано в стиле «А не мог бы ты прийти ко мне домой и обновить мне Windows?» или «Давай поднимемся ко мне выпить кофе?».       — Давай, конечно, — ответил Антон, что бы это ни значило, и Арсений вновь улыбнулся, только на этот раз как-то победно. Да нет, этого просто не может быть.       Он пошел вслед за ним, прежде бережно положив цветы на подоконник, любуясь на его стройную спину и черноволосый затылок, по какому-то коридору, завернул в одну из гримерок — в ней действительно лежала большая стопка балетных пачек в круглых чехлах и несколько вешалок с чехлами с костюмами. Все это правда тяжело донести в одиночку. Да, у Антона точно крыша поехала. Ничего такого Арсений не имел ввиду.       Они молча донесли пачки и вешалки до костюмерной. Костюмерная представляла собой комнату с огромным количеством металлических стоек, стоящих рядами и доходящих до потолка, и все они были завешаны либо такими же чехлами, либо просто костюмами. Антон открыл рот от изумления, рассматривая все это. Это для скольких же спектаклей все это хранится?       — И это только одна из костюмерных, — произнес Арсений, глядя на Антона и, кажется, умиляясь его реакции. Тот почувствовал себя глупо и перестал разглядывать костюмы. — У нас вообще таких три.       — Так много всего здесь, — пояснил за свою завороженность Антон и повернулся к Арсению, но в его глазах не встретил насмешки, как предполагал, а лишь… Нет, он не мог понять, что это. Тепло? Умиление? Или нечто игривое, отдаленно напоминающее интерес? Как же это все-таки странно. Почему он такой непредсказуемый?       — Да, много, — кивнул Арсений, а потом внезапно закрыл приоткрытую дверь, ведущую в коридор. Антон замер и недоуменно поглядел на него, а он подошел к нему сначала чуть ближе, потом совсем вплотную, а затем коснулся руками его шеи и медленно провел пальцами до лица, мягко проходясь по щетине.       Антон не то, чтобы забыл, как дышать — у него все мысли вылетели из головы. Все вокруг опустело, все исчезло, в ушах зашумело, будто бы по голове огрели чем-то тяжелым, а потом стихло, и повисла гробовая тишина. Не было ничего, кроме его горячего дыхания на губах. Щеки мгновенно бросило в жар, да всего Антона вообще бросило в жар, у него резко поднялась температура, на висках выступила испарина. В груди что-то сдавливало и не давало ни вдохнуть, ни выдохнуть, руки и ноги отказывались шевелиться, все тело застыло, но вместе с этим размякло и растеклось в лужу.       А когда Арсений, закрыв глаза, отчего пушистые длинные ресницы подрагивали, приблизился к нему еще, фигурным кончиком носа касаясь носа Антона, и очень мягко, очень легко и воздушно, как в своем танце, прихватил его верхнюю губу своими, нежно поцеловал и отстранился, открывая глаза.       Антон только сейчас смог возобновить поступление кислорода в свой организм, но не полностью, потому что Арсений все еще был слишком близко. В голове абсолютно не укладывалось происходящее, все было похоже на сон или на театр абсурда, на безумную фантазию Антона, какого-то черта воплотившуюся в жизнь.       — Послушай, Антон, — хрипло заговорил Арсений, и из-под ног словно выбили землю, — ты ведь Антон, да?       — Да, — так же хрипло отозвался Антон, сглатывая накопившуюся во рту слюну и не сводя глаз с его лица, с тонких губ и пронзительно голубых глаз.       — Я же вижу, что я тебе нравлюсь, — без прелюдий заявил Арсений. — Я замечал, как ты смотрел на меня тогда, на репетиции неделю назад, да и сегодня, сейчас. Я видел, как ты наблюдал за мной и сразу же отводил глаза, чтобы я ничего не понял. Ты тоже ничего — я разок засмотрелся на тебя, когда ты работал. Сразу скажу: мне отношения не нужны ни в каком виде, ни с кем — ты здесь не причем. Но я хочу секса, и думаю, что мы можем неплохо провести следующие минут так… пять-десять?.. Что думаешь? Хочешь?       У Антона подплавился мозг от жара и от такой абсолютной прямоты. С ума сойти. Что происходит.       — Хочу, — не раздумывая, честно ответил он, — очень хочу.       — Отлично, — кивнул Арсений, лукаво, даже дьявольски улыбнулся, прикусил нижнюю губу и взглянул на губы Антона. — Я не напугал тебя? — вдруг уточнил он и переменился, хмурясь и вглядываясь в его лицо.       Антон схватил его за талию, силой прижал к стене и впечатался в его губы, всем телом наваливаясь на него, вцепляясь в него — тот улыбнулся в поцелуй и стал отвечать с тем же рвением. Выгнулся навстречу, одной рукой схватил его за волосы, а другой принялся оглаживать все его тело, от плеч и груди, до спины и поясницы, крепко, даже немного больно сминая его задницу. Антон застонал ему в рот, чуть не упал на него с подкосившихся от возбуждения ног и тут же углубил поцелуй, вылизывая языком его рот, кусая губы, гладя его всего, это потрясающее тело, которое умеет вытворять такие неописуемые вещи.       Пожалуй, за всю жизнь у Антона никогда так быстро не вставал член. Сладостное тепло молниеносно прилило к низу живота, и он просто сошел с ума от возбуждения. В паху начало ныть, тянуть, под сладкие постанывания и вздохи Арсения.       Арсений так хорошо, так напористо и жадно целовал, будто бы очень долго хотел и держался, что Антону даже казалось, что он действительно его привлекает, хоть тот и дал ему понять, что это не так. Арсений не расслаблялся, не размякал — что уже готов был сделать Антон, а бросался на него с остервенением, как дикий зверь, как и говорил Стас. В уме помутнело, глаза уже ничего не видели. Все, что мог сейчас чувствовать Антон — это чужая близость, чужое горячее тело, так рьяно подающееся навстречу.       Однако даже в таком спутанном сознании в голове смог всплыть вопрос, и Антон титаническим усилием заставил себя от него отстраниться и слегка перевести дух.       — Прости, просто… — отдышался он, касаясь ладонью своих щек и чувствуя, какие они горячие — он, наверное, красный сейчас как рак. — Почему ты решил, что это хорошая идея? Ну, почему я?       — Ну, — удивился Арсений, тоже тяжело дыша. Блять, Антон готов был сейчас просто молиться на него: его щеки чуть порозовели, губы припухли от покусываний, волосы растрепались — черная челка лежала уже не так идеально, а глаза заведенно блестели и потемнели — зрачки расширились. Футболка, в которой он был, вся скомкалась, смялась, а горлышко чуть съехало на одно плечо, открывая взору бледную ключицу. — Мы с тобой незнакомы, — пожал плечами он, будто бы это правда весомый аргумент. — Если и будем еще работать над одним спектаклем, то вряд ли будем много пересекаться, — продолжил он, — так что можно сказать, что вместе мы не работаем, а значит — проблем не может быть, на работе негативно не скажется. Я тебе понравился, я хочу секса, и ты тоже хочешь секса — разве этого недостаточно? — усмехнулся Арсений, поднимая на Антона свои темно-голубые глаза.       — Да нет, достаточно, — тряхнул головой тот, чтобы Арсений ненароком не передумал и не подумал, что он все же не хочет. — Просто как-то неожиданно. Как ты и сказал, мы с тобой даже не разговаривали — мы незнакомы. Сначала ты целуешь меня в костюмерной и предлагаешь переспать, а дальше чего ожидать от тебя? — хохотнул Антон.       — Да, наверное, я был слишком резок, — согласился Арсений задумчиво. — Извини. Просто я считаю, что не нужно ходить вокруг да около, лучше говорить все, как есть, без всяких подводок и финтов ушами.       — Любишь без прелюдий? — ухмыльнулся Антон, понимая, как тупо это звучит, но таким образом успокаивая самого себя от этого счастья, свалившегося на него совершенно неожиданно.       — Вот, ты уже настраиваешься на нужный лад, — одобрительно и игриво улыбнулся Арсений. — А если без шуток, то я не хочу тебя заставлять, — посерьезнел он. — Если такое не для тебя, то мы можем остановиться прямо сейчас и больше ничего подобного не делать. Просто мне показалось, что это хорошая мысль, мы оба можем получить от этого, и ты точно захочешь.       — Так и есть, — согласился Антон. — Просто я не привык к такому, не ожидал, понимаешь? А так-то ты прав, — не стал утаивать, — я еще как хочу тебя.       — Хорошо, — снова одобрил Арсений, и снова у него не было ни единого сомнения по поводу того, что сказал Антон. — Тогда давай так, как тебе будет привычнее. На что ты готов сейчас?       — Я… — окончательно растерялся Антон. — Ты меня убиваешь своей прямолинейностью, если честно.       — Прямолинейность — это благо, — убежденно произнес Арсений. — Никаких вопросов, намеков, двойных дон и домыслов. Никакого вранья. Поверь мне, лучше так, чем никак или молча, но чтобы каждому что-то не понравилось, чего-то не хватило и так далее. Кстати, пока не забыл: ЗППП?       — Отсутствуют, — четко, как в армии, ответил Антон, и тот удовлетворенно кивнул. — Справки с собой нет, — прибавил на всякий случай. — А с тем, что молча плохо, я согласен. Хорошим сексом молча не займешься.       — Во-от, — согласился Арсений. — Ну так и чего? Я убил тебе всю романтику? — усмехнулся он, но по-доброму, без издевки и насмешки.       — Есть немного, — признался Антон, — но это ничего, мне это не помешало.       — Хорошо. Так чего бы ты сейчас хотел? — прищурился Арсений, отходя от стены и приближаясь к Антону, глядя на него снизу вверх — только от этого взгляда можно было двинуться умом — так это было горячо. — Я например, хочу отсосать тебе, — заявил он, и Антона бросило в краску — за какие-такие прекрасные свершения в своей жизни он получил это? За что ему достается такой подарок? — Я обожаю это делать, даже думаю, что у меня какая-нибудь оральная фиксация. Потом хочу, чтобы ты сделал то же, и хочу, чтобы ты вылизал меня. К аналу я не готовился, так что лучше не рисковать, только если ты не хочешь побыть снизу.       — Я тоже не готов, не стоит, — сглотнул Антон, чувствуя, как член в трусах подергивается.       — Тогда обойдемся, — пожал плечами Арсений, вновь оказываясь просто неприлично близко — да что ж за человек такой. — Тем более, что у меня нет смазки — как-то не подумал про нее. А ты?       Антону не надо было думать, чтобы понять, что он хочет всего, но сейчас это как-то слишком невозможно, поэтому нужно смотреть по ситуации. Начнем с того, чего он не хочет. «Раздеваться перед таким красавцем», — само собой возникло в голове, и он сказал:       — Хочу не раздеваясь. Я бы отсосал тебе, вылизал бы, а потом хотел бы…       — Да? — облизнулся Арсений.       — Хотел бы кончить от твоих рук, — выдохнул Антон, всей душой надеясь, что прозвучало не слишком странно и не отвратительно.       — Вообще не хочешь раздеваться? — шепнул Арсений ему в губы. — Или я могу расстегнуть твою рубашку?       — Расстегивай, — все же ответил Антон после нескольких секунд раздумий. Ладно, пусть будет хотя бы какая-нибудь вентиляция, а то он ведь вспотеет, как тварь, и никакой Олд Спайс его не спасет.       Арсений изящными движениями расстегнул первые четыре пуговицы его рубашки, наблюдая за своими действиями, а Антон не мог отвести взгляда от его сосредоточенного лица. Он чувствовал себя сейчас каким-то десятиклассником, к которому проявила знаки внимания самая красивая девочка школы, или ботаном и лузером в дестком лагере, с которым мило пообщалась вожатая, по которой тащатся абсолютно все парни. Он чувствовал себя таким ужасно нелепым и неуклюжим, что ему было странно даже просто стоять перед Арсением.       Нет, безусловно, он с ума сходил от возбуждения и от осознания того, что это все происходит на самом деле, а не дома у Антона в душе и с зажмуренными глазами. Его потряхивало от каждого прикосновения Арсения даже через одежду, жар его тела ощущался так остро, что хотелось в космос улететь от электричества, исходящего от него, или просто приспустить штаны и совершить несколько резких, рваных движений рукой по члену — этого хватило бы с лихвой.       Арсений не стал трогать остальные пуговицы, но зато стал трогать Антона: он провел ладонями по его груди, к животу, мягко коснулся ремня на его джинсах, огладил его пальцами и ловким, умелым движением расстегнул его, при этом глядя в глаза. Антон сначала слегка завис, но потом опомнился, притянул его к себе за бока и крепко сжал его округлые крепкие охуительные ягодицы, оказываясь ближе к его лицу, касаясь носом его щеки и пахом ощущая его горячий стояк через свою толстую джинсу и его ткань треников.       — Сделай так еще раз, — хрипло шепнул Арсений на ухо и прикусил мочку — из груди вырвался судорожный вздох. Антон, в который раз облизывая губы и прикрывая глаза, снова смял его ягодицы, млея от сдавленного стона Арсения. — Да, вот так… — промычал он. — Шлепни. — Антон послушно выполнил просьбу, не удерживаясь и прижимаясь к его лицу губами, выцеловывая его скулу и спускаясь на шею, и с не очень большой силой, но резко шлепнул его по ягодице. — Сильнее. — Снова шлепок, уже неслабый — для самого Антона такой был бы уже чересчур, но для Арсения, видимо, в самый раз: его ягодицы тотчас поджались, а потом расслабились, а сам он снова застонал ему на ухо.       Горячие ягодицы Арсения в руках — это просто финиш, конец, кончина для Антона — во всех смыслах. Его стоны от шлепков — лучшие звуки в этой жизни, представить себе что-то более возбуждающее, что-то, отчего можно было бы так сходить с ума — физически невозможно. Антон не понимал, как еще был жив. Наверное, на плаву его держала нежная бледная кожа Арсения, усыпанная мелкими родинками, на которой сразу же после поцелуев оставались красноватые следы. Антон целовал ее, и она сейчас заменяла ему воздух, он впивался в нее, вгрызался губами, все-таки позволяя себе покусывать. Он выцеловывал его линию челюсти, спустился на шею и припал к ней, приклеился, вылизывал ее всю, вдыхал ее запах и чувствовал, как на лице остаются следы собственной слюны.       Арсений откинул голову назад, открывая Антону доступ к шее, а затем чуть прогнулся, чтобы было проще добраться и до ключиц. Параллельно он начинал плавными четкими движениями потираться пахом о его стояк, имитируя фрикции. Горячая плоть чувствовалась даже через толстые слои одежды, а от этой стимуляции было так хорошо, что не хотелось уже никого отсоса или дрочки — хотелось кончить прямо так. Антон, шумно дыша, отчего уже начинала кружится голова, извиваясь всем телом, влажно выцеловывал его ключицы, оттягивая ворот футболки, забирался ладонями под нее, оглаживая его спину, бока и живот и тут же чувствуя поджарые мышцы. Сам по себе Арсений был стройного телосложения, но, скорее всего, в силу довольно высокого роста. Антон был уверен в том, что если бы тот был немного ниже, то напоминал бы Супермена в его лучшие годы. Но это было абсолютно неважно и не нужно, потому что Арсений был великолепен и без того.       Арсений чуть отстранился от Антона, все еще вжимаясь в него бедрами, зацепил свою футбоку за края ворота и одним грациозным движением стянул ее, отбрасывая в сторону, а потом горячо прихватил губы Антона своими, не давая ему опомниться, влажно и кусаче целуя. Он вообще все время обнажал зубы, все время кусался, прикусывал язык и губы — и Антону очень нравилось. Правда в голове все никак не укладывалось, как один человек может так гармонично совмещать в себе грацию и хищные повадки. Наверное, Арсений в прошлой жизни был какой-нибудь пантерой.       Тем временем, тот тоже перешел на шею, не переставая легонько кусаться и спускаться ниже, чуть отодвигая расстегнутый воротник рубашки, но не снимая ее, как и просил Антон. Арсений вдруг резко отстранил его, так что тот с чмоком отлип от его груди, которую уже начал зацеловывать. Арсений до конца вытащил его ремень, быстро и без усилий расстегнул пуговицу на джинсах и ширинку и опустился на колени, резко, неожиданно вжимаясь носом в пах Антона.       «Земля, прощай» — только так можно было сейчас описать свое состояние. Это все уже даже слишком. У Антона будет очень мало времени, чтобы успеть сделать все, чего здесь нажелал Арсений, прежде, чем кончить. Если он, конечно, прямо сейчас позорно не спустит, как девственник. А член ведь уже ныл, который раз подергивался и требовал к себе внимания.       — Ты же не против? — уточнил Арсений, коварно улыбаясь, прижавшись носом и губами к его стояку, который сейчас отделала только тонкая ткань боксеров.       «Лиса», — отчаянно подумал Антон, запуская пальцы в его волосы, перебирая мягкие черные прядки. Он поместил руку ему на затылок, сжал волосы, слегка оттянул, а потом вжал его голову в свой пах — Арсений довольно замычал. Его пушистые ресницы задрожали, когда он прикрыл глаза от удовольствия, но потом снова открыл и продолжил смотреть Антону в лицо. Вот это называется — блядский ракурс.       — Делай со мной, что захочешь, Арсений, — очень хрипло и сбивчиво ответил Антон, выделяя его имя, как какое-то грязное словечко.       — Ух-ты, — отозвался тот горячим шепотом прямо ему в член, — а я уж думал, не удастся тебя раскочегарить.       — Ну ты тоже пойми: на меня не каждый день сваливается такое счастье, — пояснил Антон так же прямо, как говорил он, ничего не утаивая, ничего не скрывая. — Я растерялся, но сейчас уже начинаю привыкать.       «Хотя я до сих пор в ахуе», — добавил бы он, если бы они с Арсением были бы хоть немного знакомы, но решил, что все-таки не стоит произносить это вслух, чтобы не быть таким откровенным. Прямота по-арсеньевски — да, откровенность — рановато еще, мой хороший.       — Я заметил, что ты растерялся, — кивнул Арсений, приспуская Антону джины, боксеры и доставая член. — Но мне так это нравится, если честно… Сам не понимаю. А еще ужасно нравится, как ты смотришь на меня. Заводит.       — Тебе нравится нравиться? — догадался Антон, все еще умудряясь соображать, несмотря на то, что Арсений уже обхватил рукой ствол, провел по нему, отодвигая крайнюю плоть и обнажая головку, и приблизился к ней губами. Его горячее дыхание чувствовалось слишком отчетливо, слишком остро, как на оголенном нерве. Прохладная ладонь Арсения охуительно контрастировала с горячим стволом, и Антону безумно хотелось, чтобы Арсений хорошенько сплюнул ему на член и просто отдрочил. — Ты прирожденный артист.       — Да, это тоже, — прикусил нижнюю губу тот, разглядывая головку, а потом снова поднимая темный взгляд на Антона. — А еще я рад, что ты оказался таким легким на подъем. — Тот вскинул брови и согласно улыбнулся. — Ты понял, о чем я. Просто я ненавижу лишние разговоры, препинания, реверансы и тому подобное. В чем проблема сразу перейти к делу?       — А ты без комплексов.       — Почему же. — Арсений высунул язык и провел по нему головкой, облизывая выступающую смазку. — Они у всех есть и у меня тоже, — произнес он, отстранившись. — Но только не в этом случае.       Он снова провел членом по языку — Антон не выдержал и толкнулся бедрами ему навстречу, проезжаясь головкой по языку и по его внутренней стороне щеки. Арсений вытянул губы и взял в рот полностью.       Этот жар чужого рта, эта теснота — Антон готов был умереть и воскреснуть от того, как это было хорошо и правильно. Но нельзя давать себе сейчас полностью отдаваться это великолепному рту, иначе Арсению ничего не достанется, потому что Антон будет валяться на полу, оглушенный оргазмом.       А Арсений, как на зло, втянул щеки и насадился на ствол до упора, пропуская в горло, и не то, что не подавился, а даже не выразил лицом никакого дискомфорта — продолжал смотреть в глаза потемневшим взглядом, переодически упоенно их прикрывая. Его челка растрепалась и уже давно не лежала на лбу, виски чуть взмокли, а лицо покраснело — пиздец.       — Пиздец, Арсений, — так и сказал Антон, откидывая голову назад, жалобно постанывая и крепко сжимая волосы на его затылке, когда он активно задвигал головой по стволу и замычал, пуская вибрацию. Нет, так долго не может продолжаться.       — Нравится? — довольно улыбнулся тот, выпуская член изо рта и облизываясь, и собирался уже насадиться снова, но Антон остановил его и отстранился:       — Все, хватит. А то тебе не достанется.       — Да ладно, я альтруист, — шепнул Арсений, прикрыл глаза и вобрал в рот одну только головку, начиная мелко двигать языком и теребить уздечку. Антон подавился воздухом, а яйца поджались. Ну нет. Стоп. Стоп, стоп, стоп.       — Все, хорош, — судорожно выдохнул Антон, вытаскивая член у него изо рта и пытаясь восстановить способность вдыхать и выдыхать.       — Ладно, как скажешь, — пожал плечами Арсений и поднялся, вытирая рот рукой — слюна стекала у него по подбородку. Антон тотчас впечатался в его губы, проводя руками по его крепким плечам, очерчивая мышцы рук. Арсений отвечал на поцелуй немного лениво, но очень сладко, Антон ощущал солоноватый вкус у него во рту — это просто безумие, и одновременно с ним развязывал узел на его трениках. Стянул их с него, больше не медля, так что они упали на пол, схватился за резинку боксеров и тоже спустил.       Ровный, обрезанный член Арсения шлепнулся о его живот и дернулся, а тот испустил рваный вздох, надавил на плечи Антона, заставляя его опуститься перед ним. Антон и не думал сопротивляться: он сел на колени перед ним и приблизился к нему, поглядывая на Арсения. Тот кусал губы и очень тяжело дышал. Какой же…       — Возьми в рот, — вдруг низко произнес он, глядя на Антона. — Я люблю, когда немного больно, так что можешь не бояться сделать мне неприятно. Только не тормози и не нежничай.       — Так точно, — сурово нахмурился Антон, одновременно восхищаясь этой строгости и хищности даже в таком деликатном деле, как минет, и одновременно почему-то умиляясь. Он взял ствол в руку, рассматривая малиновую головку, сочащуюся смазкой, слегка подул на нее — он знал, как это приятно, — вырывая из груди Арсения судорожный вздох, сплюнул на нее, распределяя слюну по всему члену, и, как и было приказано, взял в рот. Он сразу начал резко ритмично двигать головой, втягивая щеки, и насаживаться максимально глубоко. К счастью, Арсений был классическим средним европейским мужчиной, плюс-минус таким же, как Антон, и не приходилось давиться и мучать свою несчастную глотку заглатыванием каких-то невероятных размеров.       Арсений над головой застонал и протянул хриплое «да», продолжая кусать свои уже совсем измученные губы. Антон ускорился, и челюсть уже начала затекать, собственный член, оставшийся без внимания — ныть, а яйца — поджиматься. Но все это было так неважно, можно было с легкостью терпеть это целую вечность, ради того, чтобы продолжать слушать эти сладкие стоны над своей головой.       Антон с чпоком выпустил член изо рта, и от губ и до головки потянулась ниточка слюны, которую он тут же убрал.       — Теперь оближи яйца, — скомкано произнес Арсений, и Антон тут же повиновался, припал к нему и втянул в рот сначала одно яичко, потом другое, вылизал шов между ними, отодвигая их, спустился языком ниже, расставляя ноги Арсения и, вцепляясь ногтями, сжимая его крепкие бедра. Тот шумно дышал, вжимал голову Антона в себя, цеплял его волосы, напрягался всем телом, извивался, выгибался назад, закидывая одну ногу ему на плечо.       Антон остановился, снял ногу с плеча и резко развернул его к себе спиной — Арсений тотчас наклонился на абсолютно прямых ногах и прогнулся в пояснице, упираясь руками в стену, — черт возьми, ни один обычный человек никогда не смог бы так встать, тем более Антон. Тот облизнулся, задыхаясь от вида, который ему открылся, положил ладони ему на ягодицы, шлепнул одну и угадал с силой: Арсений выгнулся сильнее, подаваясь бедрами назад и издал сумасшедший жалобный стон. На ягодице остался красный след от ладони.       Антон руками развел половинки, так же, как и все тело — усыпанные родинками, и провел языком по ложбинке снизу вверх — Арсений сладко замычал, судя по всему, снова кусая губы. Антон мелко задвигал языком, глубоко целовал ложбинку, проходясь по сжимающемуся и раскрывающемуся колечку мышц. Он двигал головой, работал языком, шея и челюсть затекали, но он не останавливался, обливаясь жаром от горячей кожи Арсения и от его высоких стонов.       Тот в очередной раз выгнулся и подался бедрами навстречу Антону, потом выпрямился, потянул его за руки, чтобы он встал, притянул к себе поближе, прижался к нему. Антон не успел ничего сделать, ничего сообразить — в его голове уже было пусто, как Арсений обхватил оба их члена своей потрясающей грациозной ладонью и резко, немного грубовато, но все равно охуенно задвигал ей. Антон схватился за его плечи, чтобы не упасть и зажмурился, чувствуя как тот тыкается губами ему в подбородок.       Несколько таких движений, и у Антона в голове взорвался фейерверк, по всему телу резко выступила испарина, обдало жаром, он испустил протяжный стон и излился, наверное, Арсению на живот. Ноги тотчас стали ватными, подогнулись, и он оперся на его плечо, пока тот рвано дышал и стонал ему на ухо, а потом напрягся всем телом, на секунду умолк, не переставая двигать рукой, а потом снова громко простонал и расслабился, цепляясь за Антона и тяжело дыша.       Так они простояли не то несколько секунд, не то минут пять — неважно, Антон за это время успел забыть, где он находится. Но Арсений ущипнул его за бок и отстранил от себя.       — Ну все, хватит на мне висеть, — с улыбкой сказал он, отодвигая Антона от себя одной рукой — другая у него была испачкана спермой. Он оглядел его, особенно внимательно посмотрел на джинсы, но ничего не обнаружил и сообщил: — Ты чист, так что можешь смело идти назад пить, или чем они там сейчас занимаются.       Антон даже не сообразил сначала, о чем он говорит. Но потом до него дошло, и на душе тотчас стало так тоскливо, как будто бы в костюмерную налетели дементоры. Он сначала и не знал, что ему на это ответить.       — А ты останешься? — спросил он зачем-то.       — Нет, — мотнул головой Арсений, одной рукой уже завязывая треники. — Домой поеду, мне завтра рано вставать на репетицию. — Подобрал с пола футболку, приоткрыл дверь костюмерной, выглянул и задумчиво вздохнул. — Где бы руку и живот помыть, чтобы до туалета не идти через весь коридор…       — Могу принести тебе салфетки, — поджал губы Антон, улыбаясь, а внутри просто умирая. Нет, конечно, он не жалеет, что согласился на это, потому что это было просто пиздец, как хорошо, с ним такого еще случалось… Но теперь он был абсолютно точно уверен, что окончательно и бесповоротно влюбится в Арсения, даже если они не будут повторять того, что произошло только что. А если и будут, то вообще пиши «пропало». Но Антону так невозможно сильно этого хочется, что он по-детски готов закрыть глаза на это его «Мне не нужны отношения ни в каком виде».       Сразу же, как принес Арсению салфетки, Антон уехал домой на метро с букетом белых роз.