Kaze Wo Atsumete

      Просыпаться под звук электронного будильника было непривычно.        Ран с трудом разлепил веки. Первым, что он увидел, было черное пятно на грязно-белом выцветшем потолке. Формой оно напоминало ему отпечаток младенческой ступни. Откуда оно появилось, он не знал, и, не желая больше думать об этом, перевернулся на другой бок.        Вторая половина кровати пустовала.        Ран положил на едва смятую простынь ладонь, она была холодной и шершавой, как могильная плита. Тогда он зарылся в гладкую подушку носом, чтобы почувствовать родной женский запах, но и его обнаружить не удалось. Пахло дешевым порошком и сыростью, пробивающейся в дом сквозь скрипящие рамы окон.        Ни намека на аромат лимонной вербены.        Ран закрыл глаза и напряг слух. Вместо привычного шума на кухне он слышал щемящую тишину, от которой внутри все замерло. Ни звука шагов, ни бормотания старенького телевизора, ни тихого пения под мелодию из проигрывателя.        Леа не было дома.        Он вспомнил, что она ночевала в больнице. Какая-то часть его надеялась, что это было только плохим сном, плодом воспаленного воображения, но тишина в квартире была слишком угнетающей, чтобы продолжать вскармливать пустые надежды. Ран поморщился и тяжело вздохнул, ему не хотелось вставать с постели и начинать жить этот серый сырой день. Хотя он начал, как только проснулся и увидел пятно от младенческой ступни на потолке.        Это значило, что нужно встать и дожить начатый день.        В ванной было душно и тесно. На полу возле стиральной машины лежали скомканные чулки. Ран наклонился и поднял их. Они были порваны на пятке — длинная стрелка пролегла острым штрихом до середины.        Ран выкинул их в мусорку и наполнил ванну горячей водой. Ему пришлось немного согнуть ноги, чтобы вместиться в нее. Он быстро вымылся гелем для душа, протер голову шампунем и с облегчением вылез из тесных стенок. Высушившись и натянув на себя спортивные штаны, Ран подошел к раковине и наспех побрился. Холодное лезвие прокатывалось по коже гладко, срезало щетину с легкостью. Ран, лениво подумав о том, что сонную артерию лезвие могло бы вспороть с такой же беззаботностью, смыл с лица пену и убрал бритву на полку.        В отражение он посмотрел мельком — лицо было чистым и опрятным, немного осунувшимся, отеки под глазами выделялись сильнее прежнего. Ночью спалось плохо.        Привычного завтрака на столе не оказалось. Он был пуст, как и вся кухня. Без Леа и ее суеты она казалась безобразно пустой. Завтракать Рану совсем расхотелось. Выпив стакан минеральной воды, он зашел в спальню и переоделся в офисный костюм. Сегодня обошелся без галстука, который ему всегда завязывала Леа. Не потому, что не умел, а потому, что не хотел признаваться самому себе, что может обойтись без нее.        Все, что делала она, Ран оставил для нее нетронутым. Казалось, если он приготовит себе завтрак или повяжет галстук, привычный уклад их жизни кардинально изменится.        На улице было холодно и сыро, как в склепе. Ран огляделся. Серые здания, серые дороги и серое небо слились в одно блеклое пятно, покрытое странным белым налетом. Со стороны моря дул промозглый ветер, пробирающий до самых костей, приносил скорбные крики чаек. Было странно, но Леа они всегда нравились — эти чайки и эти их крики.        Рану было все равно; пока Леа смотрела на чаек, кружащих в небе, он смотрел на нее и не слышал ничего, кроме биения собственного сердца в ушах.        Но сейчас он был один и один смотрел на небо, вслушиваясь в крики птиц. Ему казалось, что они кричали ему что-то очень важное, но ветер уносил смысл их слов прочь, оставляя ему только бессмысленные писки.         Может, Леа в такие моменты чудилось то же самое?        С этой мыслью Ран зашагал вперед.        По пути к больнице он скурил три сигареты. Одну — перед домом, вторую — на ходу, третью — на крыльце больницы. Горечь дыма перебивала запах завалявшейся сырости, но не душила страх, от которого в груди все стыло.       Потушив сигарету о холодные железные перила, Ран выкинул бычок и зашел в здание больницы. Внутри пахло антисептиком. Ничего, кроме этого запаха, Ран не почувствовал и с какой-то паникой осознал, что Леа тоже будет пахнуть им и сегодня он не сможет услышать аромат лимонной вербены, которой пахла ее мягкая теплая шея.        Подошедшая медсестра, узнав имя пациента, к которому пришел Ран, деловито провела его к дверям палаты и попросила быть с Леа мягче. Он послушно кивнул и подождал, когда девушка скроется за углом коридора. Но его тело отяжелело, стало ватным — Ран еле дышал. Сил, чтобы открыть дверь и увидеть ее, не было.        Рану чудилось, что он стоял целую вечность. В голове не было никаких мыслей. Только грудь ныла, ныла так, словно превратилась в один сплошной темно-фиолетовый синяк, на который давили изо всех сил.        Цоканье чьих-то туфель вернуло его в реальность. Ран, пересилив неясное ощущение тревоги, зашел внутрь к койке. Леа не спала. В ее руке была зажата раскрытая книга, лежащая страницами вниз. Взгляд ее упирался в горящий экран старенького телевизора. Она не обернулась на него даже тогда, когда он сел на стул возле ее кровати.        Ран задержал взгляд на лице Леа. Она казалась полупрозрачной, стеклянной куклой. Вены, взбухшие под ее кожей, были окрашены в темно-фиолетовый, как его синяк на его груди. Но даже так от него отдавало надрывной, болезненной красотой, которая когда-то и заставила обратить внимание на Леа.        — Семь минут, — сказала она, продолжая смотреть в экран телевизора.        — Что?        — Ты простоял за дверью семь минут. Я слышала твои шаги — знала, что ты придешь, — объяснила она. В ее голосе не чувствовалось ни одной эмоции. — Столько тебе понадобилось, чтобы пересилить свой страх.        Ран, прикусив изнутри губу, промолчал. Он не знал, что ему говорить, поэтому просто смотрел в ее полупрозрачный профиль и вслушивался в барахлящий шум телевизора.        — Семь минут я теряла Хаттори. Пока один врач помогал моему телу избавляться от него, второй удерживал меня. Циферблат его часов почему-то был на внутренней стороне запястья, — она судорожно вздохнула. Ран же наоборот, не дышал. — Я высчитывала каждую секунду той муки. И сейчас… тоже считала. Тоже мучилась, как тогда.        Слеза, вытекшая из ее глаза, блеснула в тусклом свете лампы. Рану показалось, что его грудь ковыряли ножом, пронзали насквозь, перевертывали плоть. Вид ослабшей Леа бередил — какое-то невыразимо ужасное чувство затопило его с головы до ног. Ужасное, неотвратимое и черное, как самая сердцевина синяка.        Чтобы не ощущать его, он встал и обнял ее маленькую голову. Леа беззвучно плакала, лишь изредка поскуливала, царапая ногтями ткань его пиджака. И все плакала, плакала, плакала — до тех пор, пока окончательно не лишилась сил и погрузилась в глубокий, беспокойный сон.         Оставив ее в руках заботливых медсестер, Ран покинул стены больницы. На улице он наконец сделал полноценный вздох и достал сигарету из пачки. Там оставалось еще четыре штуки. Он зажег кончик, затянулся и ощутил, как в голову ударяет приятная волна. Кончики пальцев мелко подрагивали.        Крик чайки заглушил его судорожный вздох. Пальцы от страха у него никогда не тряслись. Ран не моргал и смотрел на свои дрожащие руки мутным взглядом. Ему казалось, что эти руки — не его, как и жизнь. Будто его душу сунули в тело другого человека и приказали жить его жизнью. О Леа в тот день он старался больше не думать.        Во время обеденного перерыва Ран решил выйти на улицу покурить. Стены душного офиса, завешанные листовками, давили на разум, сводили с ума. Он ненавидел тесноту — кажется, люди называли это клаустрофобией. Замкнутые пространства не выносил, но большую часть времени все равно проводил в них.        Ран доставал сигарету из полупустой пачки, когда услышал легкое мелодичное пение впереди. Нежный женский голос эхом отражался от стен и без труда достигал его слуха. Ран замер, вслушиваясь в слова.        — Я шла по дороге, что убегала за горизонт, и видела огни поезда, что громыхал в тумане, пересекая океан… И я хочу собрать ветра, собрать ветра, собрать ветра… И взлететь в синее небо, синее небо…        — Чем тебе плохо на земле?        Вопрос сорвался с губ сам собой. Девушка, стоящая в дверях черного выхода, испуганно обернулась на него. Сигарета в ее пальцах дрогнула, с кончика осыпался пепел. Темно-зеленые глаза выражали высшую степень удивления. Ран узнал в ней бухгалтера из соседнего отдела, но имя припомнить не смог.        — А, — она, смутившись, заправила прядь черных волос за ухо. — Это просто песня… Мой отец любил ее. Сегодня его день рождения, вот и вспомнилась… Надеюсь, мое пение Вас не напугало.        Она неловко улыбнулась и поднесла сигарету к губам. Ее руки била еле заметная дрожь, глаза бегали, щеки раскраснелись. Неловкая нервозность позабавила Рана.        — У тебя красивый голос. И песня хорошая.        — «Собрать ветра».        — Собрать?        — Ну, так называется песня, — объяснила девушка, видимо, не поняв суть его вопроса.        — Хорошее название, — слегка разочаровался Ран. Леа точно ответила бы по-другому. — Хотелось бы послушать ее.        — В моем исполнении или в настоящем? — она, смеясь, выдохнула дым.       Ран слабо улыбнулся.        — В обоих.        — У меня дома есть пластинка с проигрывателем, — как бы невзначай подметила девушка. — И неплохой китайский чай из провинции Чжи.        Ран перехватил ее застенчивый взгляд и вдруг с какой-то спокойной ясностью понял, чем закончится их случайная встреча. Словно Судьба сама шептала ему на ухо ход событий, а он покорно принимал все ее игры, даже не думая сопротивляться. Внезапно вспомнилось, что она заговаривала с ним раньше о каких-то рабочих пустяках. И даже имя свое называла, но он его не запомнил.        — Возможно. Если я вспомню, как тебя зовут.       — Фудживара Нацумэ, — с прохладцей отозвалась девушка. — Вы… меня не запомнили, Хайтани-сан?        — У меня плохая память на имена. И на лица людей тоже.        — Жаль.        — Я не чувствую особых неудобств из-за этого, но спасибо.        Нацумэ, докурив, выкинула окурок в мусорку.        — В шесть я буду полностью свободна.        Ран не помнил и не думал ни о Нацумэ, ни о Леа, когда заходил в чужую квартиру, не чувствовал ничего, кроме нестерпимого желания ощутить тепло. Ран растворился в желанной ласке, которую подарила ему не его жена, а другая женщина, которую он практически не знал и о которой совсем не думал. Однако в мгновения, наполненные кратковременным блаженством, тело Нацумэ казалась ему самым родным на свете. Улыбка, жаркое, горячее лоно, нежная кожа, шелковистые волосы… В ее теле было то, чего не было в нем и Леа — бьющая через край жизнь. Ее хотелось пить, ей хотелось насыщаться, ей хотелось внимать.        Ран внял, но испытывал чувство эйфории недолго — со спермой, брызнувшей на женский живот, из него разом выплеснулся весь восторг. Внутри осталась усталость и немного — опустошение. Тогда, впервые за десять лет брака с Леа, он заснул в объятиях другой женщины. Сон был тяжелым, липким, без сновидений.        На следующий день Ран проснулся с рассветом. Осторожно отстранив от себя спящую Нацумэ, он тихо поднялся на ноги. На низком столе остались банки пустые банки из-под пива, проигрыватель с пластинкой, пепельница и узкая прозрачная ваза с одной-единственной розой. Сразу вспомнилась поездка в Нагасаки. Тогда они с Леа интереса ради обходили дома, опустевшие после Тихоокеанской войны. Большинство из них были разрушены так, что было даже не войти, но в уцелевших все вещи лежали в таком положении, в котором бросили их хозяева. На столе — пепельница и полупустая пачка Мальборо, раскрытые тетради, кипы книг и журналов, недопитая бутылка сакэ, всякая бытовая мелочь, на полках — коллекция пластинок, статуэтки, небольшие игрушки, шкафы полны одежды. Все выглядело так, словно время вдруг застыло в девятом августе холодного сорок пятого года и с тех самых пор не сдвигалось ни на секунду. Даже стрелки на часах одного из домов замерли на «11:02». Некоторые календари показывали «09.08.1945».       Ран, отмерев, нашел на кухне стакан, наполнил его водой из-под крана и залпом выпил. После трех сухость во рту прошла и тело немного согрелось. На кухонном столе лежали какие-то документы и раскрытое письмо, на краю громоздились электронные часы. Они показывали пять утра.        Ран неспешно оделся и вышел из квартиры, тихо затворив за собой дверь. Ему не хотелось принимать душ в чужой ванной, мыться чужим гелем для душа, есть завтрак, приготовленный чужими руками, смотреть в чужие глаза и видеть в них отражение чужого лица.        Лица грязного предателя.        Воспоминания о проведенном с Нацумэ вечере были свежи и причиняли ему странную боль — она не была острой, а глухой, притупленной, словно задавленной большим булыжником. Наверное, поэтому в груди было так тяжело. Настолько, что Ран, оказавшись за дверью чужой квартиры, не мог найти в себе силы сделать шаг навстречу новому дню, в котором его ждала Леа. Осознание содеянного не дошло до разума полностью, но уже незаметно бередило сердце.        Сигареты кончились. На улице было холодно, темно и пусто. Океан напоминал пенящуюся бездну. Он был черным, мрачным, дышал тяжело и грузно. Как будто умирал. Унылый скрип покачивающихся на воде лодок вторил далекому гулу, исходящему из недр земли. Ран, идя по краю дороги, думал о том, что цунами могло накрыть их никчемный городок в любой момент. Стереть с лица всех местных и их судьбы, переломать все кости, оставить после себя грязные, затянутые липкой тиной обломки.       Через некоторое время Ран понял, что все это время незаметно вслушивался в далекие крики чаек. Смысл их слов заглушал гул океана, ветер уносил прочь, за край земли. Нужно было переосмыслить произошедшее, но он не мог. Любая мысль о Нацумэ вскоре обрывалась. Ран не хотел думать о ней и произошедшей измене. Это осталось запертым в ее квартире, в той прошедшей ночи, в их воспоминаниях. В реальности этого больше не было, но оно осталось в нем, пусть Ран этого и не замечал.        Ветер пах солью и тиной, трепал волосы и холодил кончик носа. Ран не стал надевать на себя пиджак, чтобы почувствовать всю ярость стихии. До него долетали крошечные капли океанической воды, которые оставляли на рубашке темные вкрапления. Водная пыль, осевшая на ресницах, воспалила его глаза, и границы мира снова размыло. Только белого налета сегодня не было.        На мгновение он остановился. Повернулся к океану лицом и, засунув руки в карманы брюк, запрокинул голову к небу. Там, в черно-серой глубине кучевых облаков, пряталась страшная Тьма. Ран не знал, какое название можно Ей дать, не знал даже, как охарактеризовать Ее сущность. Это было всеобъемлющее Нечто, которое с каждым днем просачивалось в ритм его жизни, пряталось по углам, терпеливо чего-то выжидало. Тьма хотела поглотить его и поселиться в Нем. Хотела, чтобы он стал Ею. И Она точно не была Богом или Сатаной — иначе было бы не так страшно.        Мгновение прошло — и Ран, отмерев, направился в сторону своего дома.        Отмывшись в ванной от запаха незнакомых духов, Ран пошел в больницу к Леа и застал ее поправившейся, но бесконечно грустной. Она вышла из временного оцепенения, врезалась в холод реальности и захотела найти в ней свою опору — его, — но не нашла. Пока она в одиночестве медленно сходила с ума в тесной больничной палате, он занимался сексом с другой женщиной. Это был выбор, который он сделал сам. Выбор, о котором он не рассказал Леа.        — Сегодня меня выписывают, — сказала она, перебирая пальцами пряди распущенных волос. Выглядела она гораздо лучше, чем день назад. — В три часа. Сможешь зайти за мной?        Ран слабо улыбнулся.        — Смогу.        — Здесь невозможно ночевать. Воздух какой-то спертый. Тебе не кажется?        — Кажется. Дома тебе будет лучше.        Леа тоже улыбнулась. Искренне, без грусти и горечи. От вида ее улыбки в горле встал ком. Ему почему-то вспомнились тонкие обесцвеченные губы Нацумэ, покрашенные в нежно-персиковый блеск. В этот момент Ран вдруг понял, что не сможет сознаться Леа в измене. Это ее, без сомнения, убило бы.        — Хочешь, мы попробуем снова? — сказал Ран сипло. Ком из горла не исчез, поэтому голос вырывался из него с трудом.       Она посмотрела на него одновременно с недоверием и надеждой.        — Попробуем?       — Я хочу ребенка. От тебя, — ответил Ран. — На этот раз будем соблюдать все рекомендации врача. Ты ведь не сама… Все из-за ангины. Полечишься, станешь крепче, и тогда попробуем.        Вздрогнув, Леа отвернулась и закрыла бледное лицо ладонями.        — Ты думаешь… мы сможем? — голос звучал глухо.        Ран, пересев на край койки, обнял ее голову.        — Сможем. Разве когда-то не могли?        Леа, всхлипнув, вцепилась пальцами в его руки и мелко затряслась. У Рана так же тряслось все внутри, но он не подавал вида. Отрешенным взглядом он смотрел в тускло мерцающее окошко телевизора. По новостям передавали сильный дождь.        В офисе он столкнулся с Нацумэ. Глаза у нее были чуть покрасневшими, вокруг них чернели отеки. Ран знал, что она спала самым сладким сном, как ребенок — значит, плакала. Взгляд, который она на него кинула, был негодующим, но каким-то грустным. Ее губы при виде его двинулись, словно она хотела сказать что-то, но застыли на полуслове и чуть позже плотно сомкнулись, и она отвернулась. Во время обеденного перерыва Ран снова спустился к черному выходу, наверняка зная, что встретит там Нацумэ.        Она стояла, прислонившись к косяку двери, и курила, как день назад. На ней была черная шелковая рубашка, заправленная в свободные кремовые брюки. Волосы, собранные в небрежный пучок, колыхались в такт ветру. На обнаженной шее виднелся багровый след, оставленный его зубами. Ран тяжело вздохнул, разоблачая свое присутствие.        Нацумэ вздрогнула от неожиданности, но не повернулась.        — Ты ушел, — обвиняющие слова никак его не задели. — Не мог разбудить меня или оставить записку?        Закурив, Ран недоуменно спросил:        — А для чего?        — Значит, это было только на один раз?        Она резко обернулась. В ее глазах блестели слезы, подбородок дрожал, но был задран, как у проигравшего, сохранившего достоинство человека.        — Да. Прости, но да.        — Я спрашивала о тебе… Ты ведь женат и влюблен уже много лет. Тогда зачем было это делать?        — Ты думаешь, я знаю? — Ран поднял голову и устремил взгляд в небо. Оно было темнее, чем вчера. — Просто сделал. Но… больше не буду.        — Больше не буду? Ты как ребенок. Отговариваешься, а не ищешь причину своим поступкам, — Нацумэ скривилась.       Все это время Рану было как-то смутно. Так и не ответив на ее слова, он докурил и зашагал к лестнице. Разговор, начавшийся ночью, закончился здесь.         — Ты расскажешь ей? — бросила она в спину.        — Не думаю.        — Это отвратительно, знаешь?        — Вчера она потеряла ребенка, — отозвался Ран, вспомнив утреннее море. — Я убью ее, если расскажу об этом.        Нацумэ всхлипнула.        — Если бы ты не спал со мной, то и убивать бы никого не пришлось, — срывающимся от слез голосом сказала она.        — Прости.        Обращался он не к Нацумэ. В его мыслях, как и всегда, жил полупрозрачный облик Леа — ничей больше.        К трем часам Ран, отпросившись с работы, вернулся в больницу. Леа, уже подписавшая все бланки, терпеливо ждала его в холле. Завидев его, улыбнулась. Улыбка у нее была широкая и замечательная, но глаза казались очень грустными из-за потяжелевших век. Взяв его под руку, она с заметным облегчением зашагала к выходу.        — Завтра обещали сильный дождь, — заметила Леа. От свежего воздуха ее лицо раскраснелось и выглядело здоровее, но шла она очень медленно и осторожно, будто боясь поскользнуться. — Может, отпросишься на один денечек с работы? Без тебя мне будет грустно.        — Конечно, — согласился Ран. — Я уже отпросился на два дня. Знал, что тебе не захочется быть одной.        — Жаль, что я не могу… переспать с тобой, — Леа неловко заправила прядь волос за ухо. — Врачи просили повременить неделю или даже две. Я начинаю понимать, для каких случаев придумали оральный секс.        — Я бы предпочел выспаться, — Ран добродушно пихнул ее в плечо. — Секс слишком утомляет.        — Хорошо отоспаться никому из нас не помешает.        — Это точно.        Они немного помолчали.        — На следующей неделе, наверное, выйду на работу, — сказала Леа наконец. Она работала учителем английского в старшей школе, и выходные ей давали нечасто.        — Может, немного подождешь? — засомневался Ран. — Хотя бы неделю. Ангина, затем выкидыш, все это утомляет. Ты заслужила хороший отдых.        Леа со вздохом прижалась к нему. Ветер, дувший со стороны моря, трепал ее волосы, собранные в неаккуратный пучок. Они танцевали на ветру, внимая каждому дуновению воздуха. Он пах солью и йодом и совсем немного — лимонной вербеной.        — Мне заметно урежут зарплату, — Леа недовольно сморщилась.        — Нестрашно. Я, кстати, передумал покупать машину.        — Почему?       — Риндо звонил недавно. Так получилось, что его друг вернул ему долг машиной. Это Тайота шестьдесят девятого года, совсем новая. Риндо тоже решил вернуть мне старый долг. Этой же машиной.        Притихнув, Леа задумалась. Ран знал, какие мысли роились в ее голове: не нужна ли эта машина самому Риндо и как распорядиться накопленными ими деньгами. Она наверняка мечтала о новой квартире, покупках для ребенка, обновлении гардероба и хозяйства. Это были очевидные мысли. Сегодня, отсиживаясь на работе, Ран тоже думал об этих вещах.        — У Риндо был перед тобой какой-то долг? — аккуратно подбирая слова, спросила Леа. Ран иногда замечал за ней такую особенность: говорить медленно, подыскивая осторожные выражения.        — И не один, — он кивнул. — В его понимании. Каждый раз, когда я помогал ему, то считал это своим долгом перед ним. А он считал своим долгом отплатить мне за мою помощь. Вот так.        — Братские узы, — Леа рассмеялась. — Как необычно. Он правда хочет отдать нам машину?        — Правда. Хорошая новость, а?       — Да. А те деньги… потратим на новую квартиру? — робко спросила она.        — Было бы неплохо, — Ран, повернув к ней лицо, улыбнулся. — Новая квартира, машина… И ребенок. Как мы и хотели, правда?        — Правда.        Леа улыбнулась, обнажив зубы. Такую улыбку на ее лице можно было увидеть нечасто. Ран забрал ее себе поцелуем. Губы Леа были теплыми и мягкими, слегка потрескавшимися. Целуя их, Ран всегда успокаивался. Сейчас — тоже. Он не чувствовал себя дурно, ведь Нацумэ этой ночью он так и не поцеловал.        — Иногда я забываю, как сильно тебя люблю, — сказала Леа. Ее маленькая голова прижималась к его плечу, на губах блуждала легкая улыбка. — Знаешь, иногда я правда об этом забываю. Настолько сильно, что могу невзначай засмотреться на случайного мужчину.        — Вот как? — задумчиво протянул Ран, не зная, что еще можно сказать на такое.        — Ну это же не всерьез! — она рассмеялась. — Потом я всегда думаю: «Ран намного красивее, и характер у него просто замечательный». Вот. И забываю даже, как выглядел тот мужчина.        Ран вспомнил ночь. И понял, что мало что удержал в памяти о ней. Образ Нацумэ был расплывчатым и неясным, блеклым. Тепло — единственное, что сохранилось в нем.        — Иногда со мной бывает так же, — признался Ран. — Даже после короткого разговора с кем-то я в конце концов всегда вспоминаю и выбираю тебя.        Леа смутилась.        — Знаешь, у меня порой такое чувство, что ты — часть меня, — нервно сминая ладонью ткань его рубашки, призналась она. — Ощущение, будто мы в какие-то моменты испытываем одинаковые эмоции, словно делим их на двоих. Глупо, конечно, но это так.        — Не глупо, — возразил Ран. — Мне тоже так кажется.        Она с облегчением выдохнула.        — А я уж думала, что схожу с ума. Чуть не свихнулась в стенах палаты.        — А я — без тебя.        Ран не лукавил: он любил ее, как и раньше, не хотел отпускать и убивать. Жизнь без Леа стала бы для него пыткой. Без ее присутствия, голоса или улыбки мир становился неправильным и пустым, словно от него оставался один ржавый скрипящий каркас. Прошлой ночью, проведенной без нее, он слышал это ужасающее дребезжание и до рассвета не мог сомкнуть глаз, думая о Леа и их умершем сыне. Было бы так здорово, если бы он не умер. Тогда бы Леа стала улыбаться чаще, а он шел бы домой торопливо, задыхаясь от нетерпения.       Но на следующую ночь он, в отличие от Леа, не выдержал: воспользовался моментом, возможностью сбежать от дрожащего звона в тепло человеческого тела — не без последствий, которых пока еще не чувствовал на себе.        — Ты и правда замечательный. Сходим в магазин? Хочу купить суши. Лень готовить дома.        — Как захочешь, так и будет.        — Но мне бы еще…        Внезапно завыла сирена воздушной тревоги. Остаток фразы утонул в ней. Леа, вздрогнув, прижалась к Рану всем телом и запрокинула голову, высматривая возможную опасность. Он, перехватив ее за талию, огляделся. Прохожие тоже ничего не понимали — то здесь, то там раздавались встревоженные голоса. Слова размывались. Звуки сирены оглушали, эхом отражались от стен домов. Внутри от унылого завывания все дрожало.        — Что это? — Леа кивнула в сторону пляжа. — Там… Что-то огромное.        Ран осторожно зашагал вперед, крепко держа ее за руку. Она была потной и холодной. Пришлось стиснуть еще крепче, чтобы забрать чужую дрожь себе. Берега не было видно из-за сгрудившихся людей, но, судя по их словам, это была не мина и не подводная лодка.       Это был выбросившийся на берег кит. К несчастью, еще живой, обреченный на мучительное увядание. Ран смог различить его тускло-серое брюхо, синюю кожу и увидеть широкий, будто бы растянутый в улыбке рот. Глаза его жирно поблескивали, как нефтяные лужи, растекшиеся по поверхности воды. Они выражали бесконечную скорбь и мольбу, просили быстрой, безболезненной смерти. Тихие смиренность и обреченность, исходящие от громоздкой фигуры, заставили Рана содрогнуться — ничего ужаснее он в своей жизни еще не видел.        — Кит? У нас, в Икетани? — прошептал кто-то неподалеку.        После этих слов Ран опомнился и поспешил оттащить Леа подальше от берега. Ему не хотелось, чтобы она видела кита, ведь она всегда плакала, когда видела чужие мучения, в особенности — мучения животных.       — Кажется, будто он плачет.        — Пойдем домой, — сказал Ран, развернув ее в противоположную сторону. Ему стало невыносимо грустно. — Дома тебе станет лучше.        Леа ничего не ответила, но ее плечи начали сотрясаться от беззвучного плача. Ран, молча глядя перед собой, вслушивался в крики чаек, слившиеся с воем сирены — но не услышал ничего, кроме заунывного дребезжания. Ветер уносил их слова прочь так, словно они на самом деле ничего и не значили.