Kaze Wo Atsumete

      Вернувшись домой, Ран затащил Леа в ванную вместе с собой. Ему нравился вид ее обнаженного тела. У нее была гладкая белая кожа, все еще слишком нежная для женщины, которой минул тридцать третий год, и невообразимо длинные, красивые ноги, которые он всегда хвалил. Смотреть на нее было приятно настолько, что порой Ран даже не возбуждался — любовался, как античной статуей.        Но она наотрез отказалась раздеваться: мол, он не сможет сдержаться, а она ему сопротивляться не станет. Ран только плечами пожал и опустился в горячую воду, напоминающую парное молоко. Леа, в одной белой майке и узких белых трусиках, присела на бортик и начала неспешно массировать ему плечи. Ее руки были маленькими и теплыми, как птицы с гладкими перышками.        — Я тебя не заслуживаю, — сказал Ран, прикрыв глаза от удовольствия. Массаж Леа делала умело. — Это ты должна сидеть здесь, а не я.        — Я помоюсь после тебя, — она тихо засмеялась. — А ты в это время будешь греть мне суши и перельешь банку пива в стакан. Даже две. Вот и поквитаемся.        — Хочешь пить?        — Да. В больнице еда казалась черствой. Как резина.        — И ты, конечно же, не ела, — Ран рассерженно вздохнул.        — Я ела суп. У них он единственный был вкусным.        Леа поцеловала его в затылок и потрепала ладонью влажные волосы. Пахло цитрусом. Ванная комната теперь не казалась сырой и тесной, и Ран смог немного расслабиться. Теплое дыхание Леа грело воздух, отзывалось внутри приятным щекочущим теплом — грудь как будто поглаживали изнутри мягким перышком. Это чувство было заведомо ложным, временным, обреченным на смерть — словно мягкое дуновение ветра перед ураганом касалось напряженного тела.        Вскоре вода остыла и наваждение спало.        Ран вылез из ванны и уступил ее Леа. Она, улыбнувшись, попросила разогреть к ее приходу еду и охладить пиво. Спорить с ней он не стал и, высушив волосы, зашагал на кухню. Прикрыв дверь, зажег газ, чтобы воздух в комнате стал немного теплее. С приходом осени и сезона дождей становилось сыро и холодно, порой даже горячие батареи не могли спасти. По вечерам они, в обнимку под толстым одеялом, любили читать мангу или смотреть по телевизору какое-нибудь шоу. Леа, смеясь, говорила, что они молоды душой, но стары телом — иначе бы давным-давно танцевали бы под джаз в местном музыкальном клубе, в котором когда-то познакомились.        Ран, сунув суши в микроволновку, вытащил из холодильника три банки пива и наполнил им высокие прозрачные стаканы, затем вытащил разогретые суши. Уловив запах поджаренного кляра, он почувствовал, что сильно проголодался. Нормально перекусить за все эти дни у него не получилось — только попить холодное пиво и погрызть орешки на пару с Нацумэ. В кафе он выпил горькое кофе, которое сильно обожгло язык и губы. Из этого он сделал причину не целоваться с ней.        Глотнув пива, Ран погрузился в мягкую топь собственной памяти. Воспоминания о минувшем дне были отчего-то очень смутными и расплывчатымм. Они обрывались и падали глубоко внутрь, как брошенные в колодец камушки. Легкое «бултых» — и все, с концами.        Ран, сев за низкий столик, закурил. Радио, чуть барахля, играло «Bluelight Yokohama». На улице шелестел старый ветер, уставший биться в окна людей, и скрипел в оконных рамах. Сумрак комнаты окутывал со всех сторон, как одеяло, закрадывался тихими шажками в мысли. Но Ран не хотел ни о чем думать. Он просто сидел и курил, бессмысленным взглядом наблюдая за тем, как рассеивался дым перед глазами и улетал прочь, к потолку.        На его плечи легли две маленькие теплые ладони.        — Дремлешь? — Леа взглянула ему в лицо. Глаза ее были задумчивыми и тихими, как неглубокое горное озерце. — Или задумался?        — Наоборот.        — Как-как?        — Не думал. Вообще.        — Я так не умею совсем.        Леа села напротив. Она была в черной спортивной майке и свободных брюках, закрывающих половину ступней. Ее белая кожа казалась еще прозрачнее, голова — меньше. Одно неосторожное движение могло бы ее без труда разбить.        — Сначала поешь, потом пей, — предупредил Ран. — Было бы лучше, если бы ты не пила совсем.        — Да ну, — Леа скривила губы. — От пива мне ничего не будет. Даже не опьянею.        — Сначала поешь, — повторил Ран и потушил сигарету.        Леа спорить не стала. Она уминала суши с таким аппетитом, что Ран не смог сдержать смеха.        — И чего ты? — слегка обиделась она. — Я не ела два дня. Ясно же, что проголодалась.        — Ты так аппетитно ешь, — похвалил Ран.        — И ты тоже давай. Выглядишь жутко с этими мешками.        Леа ненадолго притихла и спустя какое-то время осторожно спросила:       — Тебе не спалось ночью?        Вначале Ран подумал, что она догадалась об его измене, и даже решил все выложить в лоб, однако по выражению ее лица понял, что смысл сказанных ею слов заключался в другом.        — Да. Спалось отвратительно, — признался он, задумчиво жуя.        Собственное спокойствие пугало. Мысль о проведенной с Нацумэ ночи не казалась срамной и разрушительной, она больше утомляла, чем волновала. И чем дольше Ран вдумывался, пытаясь разобраться в своем поступке, тем легче становились мысли о содеянном. Такое странное, обездвиженное безразличие в груди и обрывчатость в мыслях. Рану от этого стало вдруг гадко. Все слова, которые он сегодня сказал Леа, показались пустой болтовней, не стоящей ни йены. Разозлившись, Ран приложился к стакану пива и выпил половину залпом. Зубы заломило от холода.        — Эй, полегче! — Леа нахмурилась. — Оно ведь никуда не денется. Если не хватит, я свое отдам.        Ран вытер губы тыльной стороной ладони.        — Просто пить захотелось.        Она внимательно посмотрела на него, но ничего не сказала.        Медленно прошел вечер. Попивая пиво, а затем апельсиновый сок, Леа смотрела какой-то фильм по телевизору, изредка смеялась или фыркала, когда ей что-то не нравилось. Ран по обыкновению наблюдал за ней и сменяющимися на ее лице эмоциями. Она выглядела живой, но что-то в ней не давало ему покоя. Глаза ли или осанка, было неясно. Какая-то одна маленькая черта стала чужой, а затем чуть исказила все остальные. Сколько ни всматривайся — не понять. С этими мыслями Ран просидел рядом с ней три часа. За все это время ни один звук, доносящийся из телевизора, не достиг его разума.        Наконец Леа выключила телевизор. Комната в мгновение погрузилась в полумрак. Пространство освещала лишь крохотная лампочка красного цвета на радио и свет уличного фонаря, пробивающегося сквозь занавески. Странная призрачная тишина окутала их, тени незаметно удлинились. Силуэт Леа стал еще тоньше и прозрачнее — в сумраке комнаты казалось, что ее тело было выколото изо льда и стекла. Коснешься — того и гляди рассечешь руку. Приоткрытые губы стыдливо трепетали, пушок на лице стал мерцающе-серебристым, как иней, тени от ресниц подрагивали на щеках. Их дрожь передалась Рану — и странная, необъяснимая тоска пронзила иглой его сердце.        — Знаешь, я ненавижу дождь, — сказала Леа. Если она и заметила его пристальный взгляд, то вида не подала. — Особенно ночью. Мне становится тяжело — я словно тону. Пытаюсь вздохнуть, но мне не хватает воздуха. Как будто умираю. Мир вокруг гаснет очень медленно. Сначала по краям — и потом к середине. После остается только слабый блик, — она посмотрела на свои ладони, сложенные на столе так, будто видела их впервые. — Он похож на теплый язычок свечи, до которого я хочу дотянуться, чтобы согреть ладони. И, пока длится дождь, я вижу только этот маленький блик и пытаюсь пошевелиться. Но все без толку. Смотрю, как этот огонек танцует как на ветру, и умираю, без конца умираю. Смерть — это ведь процесс, долгий, как разложение. Иногда мне кажется, что мы живем лишь в редкие мгновения, а все остальное время просто медленно умираем.        Уже после первой фразы Ран понял, что она обращалась не к нему. Ее взгляд был пуст, зрачки стали прозрачными, она смотрела как бы внутрь себя и пыталась найти там ответы на свои вопросы. Внешний мир сейчас ей был безразличен, как и его слова — они бы ничем ей не помогли. Ран молчал и смотрел на нее, не мигая. Казалось, если моргнет или отведет взгляд даже на мгновение, то ни за что не поймет, что в ней было искажено.        Внезапно Леа улыбнулась. Это была такая особенная тоскливая улыбка, которая изредка случалась на ее лице. В эти моменты оно казалось невообразимо далеким — так обычно он смотрел на картинку в телевизоре. Чудится, что близко, но на деле — на другом конце света, и прикоснуться к ней настоящей невозможно.        — Тебе, наверное, больно, Ран. Я причиняю тебе столько боли. Своими словами, взглядом, видом. А теперь на мне отпечаток смерти, — Леа взглянула на него тихим, печальным взглядом. — Кажется, что выкидыш — это так, пустяк, его можно пережить. Но я несу на себе отпечаток смерти. Я умирала тогда. Какая-то часть меня умерла. Ее нет.        Сказав это, Леа поднялась и тихо легла на расстеленный футон. Ран хотел что-то сказать, но не смог. Слова роились в нем, как черви в гниющей плоти, и он не мог найти что-то подходящее — это было выше его сил. Он просто лег за ее спиной, накрыл их тела одеялом и вжался носом в теплую макушку. Волосы Леа пахли сладким шампунем, сквозь который пробивались нотки лимонной вербены. Ее тело выглядело как лед, но было теплым и мягким, как рисовое тесто.        — Я тоже причиняю тебе много боли, Леа, — Ран начал говорить первое, что приходило в голову. — Без этого никак. Мы режемся друг о друга и залечиваем друг другу эти же раны. Люди вроде называют это словом «любовь».       — Да, но это будет длиться только до тех пор, пока кто-то из нас не убьет другого.        Дыхание Рана оборвалось. Перед глазами мелькнули темно-зеленые глаза Нацумэ и ее бледные губы, покрашенные в персиковый блеск.       — Если, — поправил он. — Если.        Леа немного помолчала.        — Я такие глупости говорю.        — Вовсе нет.        — Говорю все, что в голову взбредет.        — И правильно. Выговаривайся. Что бы ты ни сказала, я все выслушаю.        — Мне хотелось бы. Но… знаешь, есть вещи, о которых я не могу пока сказать. Они, наверное, у всех есть?        — Я уверен.        — Видишь. Но это только «пока». Сейчас я не могу подобрать нужных слов, чтобы выразить то, что во мне сейчас происходит.        — Ты про отпечаток смерти?        — И про это тоже. Я знаю, что раню тебя этим, но ничего не поделать. Не могу — и все, хоть убей. Не смогу связать и трех слов.        Ладонями он забрался под ткань ее майки и начал поглаживать мягкий живот. Даже не верилось, что в нем несколько дней назад теплилась жизнь ребенка. Должно быть, Леа было очень тоскливо это осознавать, подумал он.        — Ничего. Расскажешь тогда, когда слова свяжутся. Я поддержу тебя во всем и всегда буду на твоей стороне. Все, что тебя тревожит, принадлежит и мне тоже.        — Ты хороший, Ран. Правда, — в ее голосе послышалась улыбка.        Ран снова поцеловал ее в макушку.        — Спи.        Леа, словно по приказу, уже через несколько минут тихо засопела. Убаюканный ее размеренным дыханием, Ран провалился в сон следом.        Ночью он проснулся от холода. На нем пуховой глыбой лежало одеяло, комнату не продувало, однако в ней не хватало одного, самого важного — Леа. Ее футон пустовал, Ран пошарил по нему ладонью и уловил еле ощутимое тепло. Леа всегда удивлялась и пугалась тому, что жители Нагасаки в момент ядерного взрыва оставляли на стенах домов свои тени. В тот момент она совсем забывала, что и обычные люди оставляли после себя какие-то мелочи, обозначали ими свое присутствие. Она оставляла его неуловимым теплом, похожим на блик, и запахом старых духов, доставшихся ей от матери. Сейчас их шлейф ясно чувствовался в воздухе, но был слишком слаб: как будто он вот-вот исчезнет, и вместе с ним — сама Леа и воспоминания о ней.        Со стороны ванной комнаты доносились звуки плача. Леа плакала. Тихо, без рыданий, но этот плач оглушал Рана, словно вой сирены. Внутрь него закралось странное чувство, которому он не мог дать названия. То ли слишком слабое, чтобы заметить, то ли слишком сильное, чтобы ощутить всю его разрушительность. Рану захотелось встать, но тело стало твердым и негнущимся, словно свинцовым. Тьма, которую он видел в облаках, теперь таилась по углам их квартиры, тихо выжидала нужного момента. Ран закрыл глаза, позволяя Ей делать все, что заблагорассудится, и заснул тяжелым сном под тихие всхлипы, доносящиеся как будто бы с обратной стороны земли.       Дожди поглотили мир. Целую неделю они шли, не прекращаясь, днем и ночью, заливая все водой. Чаек не было видно, они больше не кричали. Только море вдалеке устало вздымалось. Капли дождя ударялись о волны и рассыпались на миллионы осколков. Было холодно.             Они стали жить, изо всех сил стараясь избегать разговоров о выкидыше. Это оказалось труднее. Ран замечал, что он мог говорить с Леа о чем-нибудь совсем другом, и вдруг замолкал, словно разом забывал все слова. Она, точно по указке, тоже. Только смотрели друг на друга в растерянности и тяжко вздыхали, как уставшие друг от друга супруги. Вечера проходили уныло. Ран пил, изредка выходил на улицу покурить, Леа штурмовала журналы с мангой, новые романы и без конца слушала пластинки. По ночам она больше не плакала.       Прошло около месяца. Ран не замечал, как сменяются дни. Каждый день он просыпался от мягкого прикосновения Леа, принимал ванну, чистил зубы, брился, после завтрака запаковывался в осточертевший костюм и шел на работу. Изредка ходил с Риндо или Какучо в бар, встречал Моччи. С Нацумэ он пересекался, но больше не заговаривал, как и она — с ним. Только изредка бросала косые, ничего не выражающие взгляды и отворачивалась. Чувств к ней у него не было. Даже злости или раздражения. Глядя на нее, Ран не чувствовал ничего.        Дома его ждала с ужином освободившаяся от работы Леа. Спокойная, немного грустная, сильно красивая Леа. Ран по обыкновению целовал ее в губы и хвалил за еду. После ужина они немного говорили о всяких пустяках, а потом расходились по своим делам. Она — слушать пластинки и вздыхать над очередным романом, он — курить и смотреть на дождь, думая о Леа. Мысли о ней уносили его куда-то за горизонт. Там пахло ветром, морем и теплым песком. Сухими духами, смешавшимися с запахом кожи и крема. Такая теплая, щемящая тоска. Леа была ее синонимом. Ран всегда обнимал ее как хрупкое стекло.        В один из таких дней она нарушила привычное течение событий.        — Будешь пиво? — спросила Леа и поморщилась. — От тебя пахнет дождем. Не люблю этот запах.        — А разве у дождя есть запах?        Ран подошел к ней сзади и обнял. Она была теплой и мягкой, как согретое солнцем облако.        — Есть. Такой… туманный.        — Туманный?        — Да. Липкий, как сырость и мокрая земля.        — Мне принять душ?        Леа развернулась и чмокнула его в губы.       — Нет. Теперь от тебя пахнет мной. Так мне нравится больше.        Ран немного удивился. Это был их первый внятный разговор за долгое время. Непринужденность, исходящая от нее, напрягла.       — Ты чудная, знаешь? Мои губы пахнут сигаретами, а не дождем.        — Нет, это дождь. Когда он льет, то заливает все вокруг. Даже другие запахи.        — Но твой же не смог.        Улыбнувшись так, будто знала какой-то важный секрет, Леа повернулась обратно к холодильнику и достала из него две банки пива. Ран присел на дзабутон и начал теребить в пальцах зажигалку. Краем глаза он наблюдал за Леа. На ней была облегающая белая футболка и широкие белые штаны. Этот цвет был ей к лицу.       Не из-за отпечатка смерти ли? — подумал он хмуро и со вздохом отложил зажигалку.         — Вздыхаешь так тяжело, — Леа поставила перед ним стакан с пивом. — Ничего не случилось? На работе завал?        — Да ничего такого. Спасибо.        Потянувшись через стол, она схватила пальцами его подбородок и внимательно взглянула в глаза.        — Ты в последнее время какой-то странный. И взгляд у тебя такой… далекий. Сейчас смотришь на меня, но ощущение такое, будто разглядываешь что-то вдалеке.        — Ну, я всегда так на тебя смотрю, — засмеялся Ран. Поучилось как-то странно, будто смеялась механическая кукла. — Особенно сейчас.        — Сей-час? — она склонила голову набок, как кошка.        — Дождь ведь. Он… всегда так. Размывает границы реальности.        — «Размывает границы реальности», — удивленно присвистнула Леа. — Иногда ты так чудно разговариваешь.        Она села на место и задумчиво подперла подбородок рукой.        — Знаешь, а ведь ты прав. Дождь… он действительно размывает реальность. Ночью мироздание ощущается по-другому — не так, как днем. А тут еще и дождь. У кого угодно крышу снесет. В плохом смысле.        — Зато у тебя есть пиво, — ободрил Ран. — Ну и я — на крайний случай.        — Уж точно на крайний, — Леа прыснула.        Они чокнулись и пригубили пиво. Кожа Леа в полумраке казалось еще белее. Губы и кончик носа покраснели и приоткрылись, затрепетали, точно крылья бабочки на ветру. Ран никак не оторвать от нее взгляда. Ее надрывная, горькая, болезненная красота сейчас была в самом своем цвету. Словно душа, чуя увядание молодости, пело через созревшие черты лица Леа прекрасную лебединую песню, стараясь навеки запечатлеть ее необыкновенность в памяти других людей.        Безусловно, она влекла. Была в ней некая особенность, из-за которой мужчины знакомились с ней и оборачивались вслед. Глубокая красота и утомленный взгляд из-под тяжелых век трогали в сердцах людей что-то важное, волновали в них глубоко потаенные чувства. В самом Ране тоже что-то содрогнулось, когда он впервые ее увидел, и продолжало колебаться до сих пор. Но вот что — он понять никак не мог.        Допив пиво, Леа достала из верхней полки вино, села рядом с ним и после двух бокалов захмелела. От этого она стала еще очаровательнее и туманнее, чем прежде, а ее взгляд — печальнее. Тихая, обреченная печаль и нежная, наивная похоть. Ран положил свою ладонь на шею Леа — она была не просто теплой, а горячей, как раскаленная печь. Трепет ресниц и слюна, испачкавшая ее нижнюю губу, отозвались внутри жаром. Член стал упругим и крепким, сдерживать желание было невозможно.        Он уложил ее прямо на пол, неторопливо снял с нее футболку, стянул штаны с трусиками, все кипенно-белого цвета. Тело Леа было бледным, словно призрачным, ненастоящим. Ран обнял ладонью ее щеку, погладил — теплая и мягкая, как у младенца. Она была здесь, перед ним, красивая и ласковая, настоящая. Он внимательно осмотрел ее тело: мягкие бедра, живот, излом ключиц, грудь, пупок, волоски лобка… И все равно что-то не то.        Раздевшись, Ран потерся членом об ее губы и щеки. Леа нежно облизнула головку, взяла глубже, плотно сомкнула губы. Было жарко и хорошо, но та щербина в ощущениях как бы делала все удовольствие бракованным, неполноценным. Он отстранился и нежно обнял ее тело. Одолевало ощущение неправильности, некой искаженности — словно зазубрина на гладком лезвии ножа. Леа, безусловно, была невыразимо красива, пленительна, как и прежде. Он желал ее, но что-то в нем при виде обнаженного тела встало поперек и начало царапаться, как рыбная кость.        Леа, жалобно выдохнув, сжала пальцы на члене и сама начала медленно вводить его в себя. Ее вагина была горячей и влажной, раскрытой, полностью готовой. Ран плавно вошел в нее и на секунду замер. Тесно, мокро, приятно. И все-таки: не то, хоть убей.        Поцелуй не заглушил это чувство. Неторопливо двигаясь, Ран мял ее груди, целовал шею и оттягивал волосы. Все родное и знакомое, но одновременно и бесконечно далекое, чужое. Вдруг перед глазами встало лицо Нацумэ. Приоткрытые губы, нежный румянец, по-детски худощавое тело, упругая грудь… Ран выдохнул и всмотрелся в лицо Леа. Она явно наслаждалась происходящим и только захныкала, когда он замедлился. И чем он упорнее всматривался, тем настойчивее становился облик Нацумэ. Словно безмолвный призрак, он загораживал собой Леа, вытеснял все мысли о ней, наполнял все его естество собой — как бы Ран не старался, выгнать его из головы не мог.        Он кончил и почувствовал, как силы внезапно покинули тело. Леа, содрогнувшись под ним, тихонечко застонала. Но Ран не расслышал ее стона — он слышал голос Нацумэ, хрипящий его имя, ее стоны и вздохи. Песню, которую она пела. Собрать ветра… и улететь в синее небо — так она напевала, вспоминая покойного отца. В ее квартире стоял алтарь с его фотографией. Нацумэ была безумно на него похожа.        Следующим утром, взглянув на мирно спящую Леа, Ран осознал, что на самом деле она неправильной не была; неправильным был он — несший на себе отпечаток чужой женщины. В день измены закономерность их жизни нарушилась не из-за повязанного галстука или приготовленного им завтрака. Он переспал с другой женщиной, погнался за теплом, которое она могла дать, и в итоге безвозвратно потерял что-то очень важное внутри себя. Что-то в ту ночь неслышно оборвалось и исчезло без следа, словно кинутый в море камушек.        С того дня Ран возненавидел дождливые ночи. Ему казалось, что он бесконечно умирал. Теплота тела Леа больше не спасала. И чем больше проходило времени, тем сильнее Ран терялся в себе.       Однако жизнь продолжалась. Сезон дождей кончился, и они смогли выбираться на опустевший пляж и любоваться холодным осенним океаном. Над ним очень низко нависали темно-серые тучи. Между ними и водным горизонтом зазор оставался слишком узким — ни кусочка бледно-голубого небосвода. Слепнущая от пены вода тихо шуршала, облизывая берег. Запах соли, ржавчины и йода казался особенно сильным, от него приятно кружилась голова.        Было безветренно. Леа шла чуть впереди, сунув руки в карманы длинного черного пальто. Его полы слабо развевались в стороны, словно паруса корабля, и негромко хлопали. Чайки, вьющиеся над головой, снова что-то кричали, но их слова привычно заглушал шум океана. Ран шел следом. Дождя не было, но мир перед глазами расплывался, был виден лишь наполовину. Он будто брел в тумане и не видел дальше расстояния вытянутой руки. Когда кто-то что-то ему говорил, казалось, что их голоса доносятся с противоположного берега океана. Сам он разговаривал мало, даже с Леа, от приглашений Риндо и Какучо выпить в баре вежливо и коротко отказывал.        — Знаешь, я очень любила бродить по пляжу и искать что-нибудь, — сказала Леа, обернувшись к нему. На ее губах блуждала легкая, загадочная улыбка. Рану пришлось напрячься, чтобы уловить смысл ее слов, которые хотел заглушить гул океана. — Это было еще в средней школе, до того, как мы познакомились с тобой. Сгоревшие фейерверки, водоросли, панама, унесенная ветром… Обычно я никогда не находила ничего стоящего. Так, бродила здесь после школы и рылась в песке и среди камней. Слышишь меня?        — Да, — Ран кивнул. С трудом, но он внимал тому, что говорила ему Леа.        Она, подойдя, внимательно заглянула ему в глаза, словно хотела в них что-то прочесть.        — Слушаешь, — она несколько раз кивнула. — Но все равно глаза у тебя снова не на месте. Как будто…       — Разглядываю что-то вдалеке?        — Вот-вот.        — Думаю, это близко к правде. Так что там дальше?        — А, с пляжем-то, — лицо Леа стало задумчивым. Взяв его под руку, она продолжила: — Так вот что было… Рядом с фейерверками я нашла карту памяти, которую обычно вставляли в фотоаппараты. Одолжила у друга один, так, забавы ради — думала, интересно будет посмотреть, что там и как. Сначала думала, что наткнусь на порнографию. Знаешь, такую жестокую… Было страшно.        — Представляю.        — Но интерес все равно пересилил страх. Вставила ее в фотоаппарат. И, представляешь — никакого порно! Я даже загрустила.        — А кто бы не загрустил?        Ран отряхнул пальто от прилипших к нему песчинок.        — Ну да… — протянула Леа. — Но те фотографии были лучше оргий. Сначала на них были пейзажи: море, лес, тория у храма, закаты… Ничего особенного. А после них пошли кадры с одним симпатичным парнем. Он с друзьями на пляже, в школе, дома, в джазовом клубе… Да везде! Что-то вроде личного дневника, только вместо текста — фото. Он был не то чтобы красивый, но было в нем что-то притягательное. Я влюбилась в него с первого взгляда.        Ран, никак не сумев вспомнить такую историю, нахмурился.        — Ты ведь не рассказывала мне об этом?        Леа немного замялась.        — Нет. Намеренно берегла для случая… Ждала, когда ты повзрослеешь, чтобы воспринять мои слова всерьез. То есть, не начнешь ревновать или смотреть как на идиотку.        — Да с чего бы? Влюбилась — и что? Каждый влюблялся в том возрасте.        Ненадолго Леа замолчала. Казалось, что она обдумывала что-то очень важное внутри себя. Ран не прерывал ход ее мыслей и молча вслушивался в хруст песка под подошвами.        — Да, но это ведь не вся история, — осторожно заговорила Леа. — Говоря короче: на втором году старшей школы я встретила его. Вживую. Вышла из киоска, встала под козырьком — шел дождь, а зонта с собой не было, решила ждать. А он рядом стоял. Я сначала совсем его не заметила, но потом взглянула и — бам! Осенило. Разговор с ним завести было очень просто: я рассказала о карте памяти, которую нашла на пляже, мы разговорились, и когда закончился дождь, он попросил вернуть ее. Я согласилась, ведь все фотографии давно перенесла на компьютер. Встретилась на следующий день и вернула… Его звали  Ютэру. Он учился на первом курсе университета, приехал на каникулы, которые только-только начались. В качестве благодарности позвал меня в бар: благо, он как-то замял мой возраст, был его знакомый — вот и пустили. Сидели, пили, орешки щелкали, болтали о разном. В жизни намного красивее, взрослый, уверенный в себе человек. «Вот такому мужчине не жаль отдать девственность» — подумала я тогда. Была прямо очарована. И, конечно же, в ту же ночь переспала с ним.        — Вот так? — удивился Ран. — Даже не познакомившись ближе?        — А куда ближе? — голос Леа звучал виновато. — У меня тогда было чувство, что мы созданы друг для друга. Что ни на кого, кроме него, больше не посмотрю. Он приезжал на каникулы — я сразу же бежала к нему. Без конца занимались сексом и болтали о жизни. Знаешь, такая страшная страсть, похожая на бесконечный электрический разряд. И, конечно же, мы сильно любили друг друга. Правда, любили. Я думала: что мешает ему найти девчонку в Токио и спать с ней, а не бегать ко мне под юбку каждую свободную минуту? Как оказалось — влюбился. Я была счастлива, как бывает счастлива каждая девушка, первая любовь которой оказалась взаимной.         Леа помолчала. На ее губах застыло странное выражение — так, будто она хотела улыбнуться, но затем передумала. Такая загадочная грустная полуулыбка. При взгляде на нее Рану вдруг стало невыразимо грустно и одиноко. Ее теплое тело было рядом, но настоящая теплота — где-то за горизонтом времени. В эти секунды оно не принадлежало ему.        — И что потом?        — А потом… Мы расстались. Я поступила в наш колледж, он ездил в Токио. Хотя причина, конечно же, была не в этом. Просто… перебор любви всегда влечет за собой катастрофу. Я не знаю, как точнее это объяснить. Просто у нас все было слишком чересчур: и секс, и поцелуи, и ссоры, и чувства. Когда мы с Ютэру ругались, я практически разрывалась от отчаяния, корчилась на кровати — настолько было плохо. Когда радовалась, вся тряслась и не могла перестать смеяться. Ночами не спали — ни натрахаться, ни наговориться не получалось.        Леа прокашлялась. Так много за раз она говорила редко, и с непривычки задыхалась.        — Я как будто захлебывалась в этих чувствах. Последней каплей стали его крики — Ютэру желал, чтобы я перестала общаться с любыми парнями и докладывала ему о каждом своем шаге. Сначала я смеялась. Признаюсь: мне даже льстило, что он так мной одержим. Но затем это начало нервировать, и в один день я внезапно поняла, что наши с ним отношения давно перестали быть… трепетными, как в самом начале. Мы слишком сильно друг друга любили — поэтому наши чувства и превратились во что-то нездоровое. Мы причиняли друг другу боль. Когда я это осознала, будто небо обрушилось на землю. Но мы все равно расстались. В тот день я пошла в клуб, чтобы развеяться и запить боль пойлом. Поклялась, что никогда больше не посмотрю на мужчин, ведь от них — одни сплошные беды… И — бац! Увидела тебя. За секунду забыла о своих клятвах. Только и думала о тебе и твоей улыбке.        — А мне под юбку не давала залезть целый год, — возмутился Ран, скрывая собственное смятение. Леа никогда не рассказывала ему об этом. Даже словом не обмолвилась о том, что когда-то так сильно кого-то любила. Он не знал, как это воспринимать. Да и не было сил думать, только слушать и оставалось.        — Именно! — рассмеялась Леа. — Я не хотела, чтобы все повторилось. Даже когда сильно желала твоего тела, не поддавалась — нельзя, говорила я себе, снова обожжешься. Но вот время прошло, а у нас с тобой все хорошо. Не без тяжелых дней, конечно, но хорошо ведь, правда?               Ран согласно кивнул.        — Правда.        — Хотя Ютэру частенько доставал меня на первых порах. Приходил, обещал что-то, что я едва не повелась… Но ведь у меня был ты. Я так ему и сказала: зачем, для чего мне ты нужен, Ютэру, если у меня есть Ран? С ним я буду счастлива, с тобой только страдать остается. Он тогда вдруг пожелал мне счастья, махнул рукой и уехал. Да так отчаянно, что я не могла дышать полной грудью три ночи — рыдала без конца.        Леа посмотрела куда-то вдаль. Ее глаза стали прозрачными, их тепло вмиг куда-то улетучилось.        — А два месяца назад я получила по почте открытку. Из Токио. Умер Ютэру. Самоубийство, конечно же — а от чего еще может умереть здоровый мужчина в тридцать шесть лет? В предсмертной записке писал про меня. О том, что любил меня все это время, не забывал. Просил быть счастливой и дальше. Ненависти не питал, претензий ко мне не имел. Написал, чтобы знала: я была любима даже в те мгновения, когда казалось, что никто не любит, что никого рядом нет. Вот как бывает, представляешь? После похорон пришла на место, где нашла ту карту памяти, побродила немного, вспомнила наши с ним дни — и слезы хлынули из глаз. Лились и лились без конца. Было так холодно. А я у воды стояла, смотрела в горизонт и плакала. Надеялась, что увижу его лицо хотя бы мельком вдалеке, услышу голос… Ничего. Только облака и крики чаек. Не заметила, как промочила ноги. Когда я шла домой, уже смеркалось. А через два дня слегла с ангиной. Что было дальше, ты и сам помнишь.        Леа взглянула ему прямо в лицо и улыбнулась. Ее глаза были печальными.        — Вот как, — вырвалось из него.         — Если бы я знала, что так выйдет, — она шмыгнула носом.        — Я не виню тебя, — сказал Ран. — И ты тоже не делай этого. Не сейчас — так потом. Ну, ребенок.        Но, казалось, она не слышала его.         — Я стояла здесь и думала… обо всем. Я ненавидела все живое на этом свете. Даже тебя. Ненавидела нас, нашу с тобой жизнь, наше счастье, Ютэру, то, что у нас с ним было — тоже. Ненавидела настолько, что была готова разорваться на куски. Стояла, ненавидела весь мир и плакала, будто хотела своими слезами скрепить разваливающуюся душу. Но это было наваждение. После слез очнулась, мне стало намного легче. Только вот мысли я свои не забыла. Так и думала: вот бы я тебя и Ютэру никогда не встречала. Жила бы себе где-нибудь одна-одинешенька, купалась в море и слушала ветер. Но страшно от этих мыслей стало — жуть. Об этом я хотела тебе тогда рассказать, той ночью. И только сейчас наконец решилась.        Повисло молчание. Ран чувствовал, что оно ей было нужно. И ему самому — тоже. Перед глазами призраком витало бледное лицо Нацумэ, в дуновении ветра слышался ее нежный голос.        — В общем-то, это все, — сказала Леа. Ее голос отогнал образ Нацумэ. — Невыносимо было держать такое в себе. Вот и решилась. Прости, если вдруг тебя разочаровала. Мне не стоило так думать.        — Я не разочарован, — успокоил ее Ран. — Все в порядке. Сложно на душе, когда такое в себе держишь.        — Ты слишком хороший.        Рана эти слова немного разозлили. Снова вспомнилась Нацумэ и ее маленькое бледное тело.        — Неправда. У меня тоже есть то, что мне хотелось бы тебе рассказать. Но я еще не могу. Не время.        — Расскажешь как-нибудь, — спокойно ответила Леа. — Я все выслушаю.        — Но вдруг ты во мне разочаруешься?        — Я… никогда не разочаровываюсь. От людей невозможно ждать чего-то абсолютного. На то они и люди. Будь ты тысячу раз хорош в спорте, нет да нет — обязательно где-то оплошаешь, даже на самом простом. Может, немного погрущу или надаю пинков… очень много пинков. Но не думаю, что буду разочарована в тебе.        — Ты слишком добрая, — Ран слабо улыбнулся.        Леа пожала плечами.        — Да нет. Я просто люблю тебя.        — Кто с таким лицом может говорить о любви? — поддел ее Ран. — Считай, что и не признавалась.        Леа, взглянув на часы, возмутилась:        — Но нам ведь не по двадцать, чтобы краснеть из-за этого.        — Это да… Не по двадцать, — Ран согласно кивнул.        — Поэтому я так просто говорю о чувствах, — начала объяснять Леа. — Во взрослой жизни это — самое легкое, что мы можем сделать. Знала бы я пятнадцать лет назад, что в свои тридцать я буду возиться с квитанциями и возмущаться из-за отопления в доме, давно бы уже уехала отсюда куда-нибудь в Бразилию.        — Почему именно туда?       — Карнавал! — торжественно пропела она.        Ран рассмеялся.        — Ты и без этого — чудо в перьях.        — Только ты так считаешь.        — И пусть. Будешь такой только для меня.        Леа снова улыбнулась. Да так грустно, что Ран вновь почувствовал себя бесконечно одиноким.