Kaze Wo Atsumete

      Следующий день был теплым. По-настоящему теплым, не таким, как вчера. В воздухе висела легкая истома, солнце приятно грело спину, цветы благоухали. Такое тепло бывала только в начале мая, — когда уставшая весна, готовая вот-вот сдаться лету, становилась нежнее и милостивее.       Риндо шел в школу по привычному, заученному до автоматизма маршруту: мимо старого склада, который никто не сносил уже лет десять — его стены покрылись граффити, а ржавая крыша провалилась внутрь; мимо кошки, которая всегда сидела на одном и том же заборе в одно и то же время — черная, с белым пятном на груди, похожим на бабочку; мимо дома, где жила семья с тремя собаками, громко лающими на каждого прохожего.       Иногда он останавливался, чтобы перекинуться парой слов со знакомыми: с продавцом семги в лавке на углу, с дедом, который чинил сети прямо на тротуаре, с девчонкой из параллельного класса, которая покраснела и отвернулась, когда он ей улыбнулся.       Он не флиртовал. Просто улыбался.       В раздевалке он переобулся в школьные тапочки — скользкие, с протертыми носками — и уже собрался идти в класс, когда заметил что-то белое на полке.       Конверт.       Самодельный. Из плотной, чуть шершавой бумаги, слегка помятой по краям. Ни имени, ни класса, ни обратного адреса. Просто — белый прямоугольник, лежащий поверх его старых, разношенных кед.       Риндо взял его. Повертел в руках, чувствуя легкое, почти невесомое сопротивление бумаги. Поднес к носу — и замер.       Запах. Странный запах — старая косметичка, пудра, помада, которой пользовались много лет назад, и что-то еще, цветочное, душистое, как сирень или жасмин, но не резкое, а глухое, спрятанное, будто цветы засушили между страницами толстой книги и забыли на десять лет. И еще — чуть уловимо, едва заметно — океаном. Не тем, что за окном, а океаном, который остается на коже после купания: соленый, чистый, чуть горьковаты .       Риндо оглянулся. Никто не смотрел. Одноклассники спорили о футболе в другом конце раздевалки, девчонки смеялись над чем-то у окна. Он спрятал конверт в карман и вышел в коридор, делая вид, что идет в туалет.       Там, у окна на лестничной клетке, где никто никогда не ходил, он вскрыл конверт, аккуратно, стараясь не порвать бумагу. Внутри был листок, сложенный вчетверо, квадратом.       Письма он получал и раньше. Три или четыре раза за два года — девушки писали, признавались, просили встретиться после уроков. Риндо отвечал вежливо, ходил на эти встречи, говорил о музыке, о пластинках, о книгах — и видел, как в глазах собеседниц гаснет огонь. Им было неинтересно. Им хотелось романтики, цветов, прогулок под луной и сладких слов, а он говорил о джазе, о том, как саксофон плачет в «My Favorite Things», и о том, почему черный кофе лучше чая. Они уходили. Он не расстраивался. Может быть, чуть-чуть.       Но это письмо было другим.       Он развернул листок — тонкую бумагу в клетку, вырванную из тетради, но не из общей, а из личной. Края листа были неровными, а в углу виднелся маленький засохший лепесток, почти прозрачный, как крыло стрекозы. Риндо начал читать.