Kaze Wo Atsumete

Видна разница, ты права Это правда, что у соседей была зеленей трава И это правда, мы в круговой поруке Ведь обратно планету не повернуть И всё с виду не случайно и, моя судьба Я растворяю свое сердце тебе в чай (c)

***

      Ран застегивал пуговицы на рукаве бледно-серой рубашки, когда пушистая после сна голова Леа внезапно появилась в дверном проеме его спальни.       — Присмотришь за Хайатори? Я бы сходила в душ… Если у тебя есть время.        Голос спросонья у нее был томным, едва хриплым, и казался Рану обворожительным. Он ласково ей улыбнулся и спросил:        — Он у тебя? Не спит?        — Нет, — без тени улыбки отозвалась она. — Только, пожалуйста, не душись. Я не выношу этот запах.        Кучерявая голова исчезала. Неслышными шагами Леа дошла до ванной и заперла за собой дверь. Громкий щелчок замка был сродни щелчку предохранителя пистолета, приставленного к его виску — из холодного дула в любой момент могла вылететь смертоносная пуля и разорвать его мозги и череп на острые мясные осколки.        Пулю Леа не пускала — пока что, — чем жестоко его мучила. Жить в ожидании чего-то — улыбки, ласкового прикосновения, случайно задержавшегося взгляда или даже поцелуя на ночь, — было невыносимо. Ран хорошо понимал, что расплачивался самой малостью, что было бы справедливо выставить его с чемоданом и зонтиком за дверь и отослать в чертовы горы.        Было бы справедливо, но слишком милосердно.        Леа выбрала самую изощренную пытку: держала возле себя, не позволяя прикасаться к себе даже пальцем. Никаких поцелуев перед сном и после пробуждения, никаких «удачи на работе» или «добро пожаловать домой», совместных ужинов и просмотров кино, поездок, секса. Всего, чего раньше было исподволь. Только разговоры — сухие, отрывистые, исключительно по делу: посидеть с Хайатори, закрыть коммунальные платежи, сходить за продуктами и вынести мусор. В остальное время Леа делала вид, что его не существует; пожалуй, только количество приготовленной еды говорило о том, что она помнит о его существовании.        Слышать щелчок двери, — двери, которую она никогда не закрывала и в которую он мог свободно войти, если бы ему вдруг захотелось поцеловать ее в обнаженную спину или просто поболтать, пока она плещется в воде, — каждое утро и вечер было невыносимо. Иногда казалось, что именно он решает всю судьбу их отношений. И каждый раз, когда она туда входила, Ран невольно прислушивался: что, если она оставит дверь открытой? Будет ли это значить, что она простила?        Но он жил с такой надеждой уже третий месяц — Леа же не торопилась его прощать.        Заслуженно, надо признать, но иногда — конечно же, всегда, — на душе у него скребли кошки. Даже коротких, упоительных минут с Хайатори, когда Леа позволяла себе умилиться и сказать ему что-нибудь про его маленькие ножки, стало не хватать. Она думала в такие моменты только о сыне, а не о том, кому адресовала свои слова.        Даже в этом Леа оставалась справедлива: несмотря на свою обиду, она позволяла Рану проводить время с сыном, даже настаивала на этом. Было бы легче, если бы она бегала от него вместе с сыном — но она никогда не отнимала у него Хайатори.        Просто делала вид, что мужа больше не может быть в ее личной жизни — как у разведенных супругов, связанных общим ребенком и истончившимися нитями былой привязанности.       Рану казалось, что холодная она только односторонне — он пылал, изнывал и жаждал, смотрел голодным псом, надеявшимся на ласковое прикосновение любимой руки. Едва ли это чувство было связано с сексуальным желанием; иногда ему просто хотелось почувствовать знакомый запах и тепло, сгустившееся под подбородком, услышать звонкий смех и различить в спокойном голосе улыбку, рассказать ей что-нибудь забавное, выслушать ее саму.        Поцеловать, в конце концов, по-настоящему, и сказать что-нибудь про ее сильно красивое лицо.       Хотелось, но ее близость вновь превратилась в картинку фильма, идущего по телевизору — смотреть можно, но прикоснуться не получится.       Ран устало вздохнул своим наэлектризованным мыслям и, схватив со спинки стула темно-синий галстук, зашагал в спальню Хайатори. С недавних пор — и спальню Леа. Делить она с ним не хотела даже постель.       Хайатори лежал на широком футоне, среди вороха мягких нежно-желтых одеял, точно наследный принц Персии среди барханов. Пухлый, милый и чуть-чуть слюнявый. В кулаках он сжимал мягкого, набитого плюшем лиса, которого связала ему Рамэё, и самозабвенно тер его ухо деснами. Ран присел на край футона и склонился над сыном — тот, моргнув, выпустил изо рта игрушку и восторженно заверещал.        — Ну, рассказывай — как у тебя дела?        Замахав руками и ногами, Хайатори начал что-то лепетать. Изредка он вскрикивал и возмущенно таращил свои сине-зеленые глаза — такие же, как у матери, только светлее. Все в нем напоминало Рану Леа — и красивый изгиб капризных губ, и четкие линии бровей, и слегка раскосые, огромные глаза. Она же считала ровно наоборот: все, кроме цвета радужек, — его порода.        Риндо же думал совсем иначе: однажды он во всеуслышание заявил, что Хайатори — его полная копия. Это заявление никому, кроме него, не понравилось, и весь остальной вечер дулся над банкой пива в углу комнаты.        — Да? — Ран поцеловал Хайатори в щеку и потерся носом о его нос. — И что было дальше?        Сын с чувством продолжал неясное повествование о своей жизни, полной взлетов и паданий, и нещадно тормошил за ухо лиса. Видимо, любимая игрушка чем-то серьезно его обидела. Ран посмотрел на этот маленький комок жизни одновременно с непониманием и нежностью: осознание того, что перед ним лежал его сын, его плоть и кровь, не до конца доходило до него. Поэтому он не умел нежничать с ним, говорить что-то смешное и милое. Только играть, неловко задавать дурацкие бессмысленные вопросы и укачивать бессонными ночами, когда у Леа не оставалось на это сил.        Расправив комок одеяла, Ран осторожно лег рядом с сыном и глубоко вдохнул. К сладкому аромату духов Леа примешался теплый запах грудного ребенка — где-то Ран слышал, что все младенцы пахнут по-особенному, — и зимним детским кремом. Им она пользовалась, когда обмораживала руки щеки, еще с года их первого знакомства: такая плоская круглая баночка синего цвета из железа с белой надписью «Cream Kiss» на крышке. Наверное, ее ладони начали шелушиться, как бывало каждую зиму, — она любила выходить с Хаттори на небольшую прогулку, хотя на улице свирепствовала зима. И его, скорее всего, тоже мазала чем-то похожим.        В висках заскрежетала противная мысль о том, что он мог об этом знать — если бы Леа звала его гулять с ними.       — С ним можно и поговорить, — стоило о ней вспомнить, как она тут же появилась на пороге комнаты. — Чтобы он узнавал твой голос. Он уже различает мой, да, Тори-чан?        Восторженный Хайатори в самом деле узнал ласковый голос матери — тут же замахал руками и начал громко лопотать на своем языке. На удивление, он рос спокойным, жизнерадостным ребенком, на которого было невозможно сердиться. И разве рассердишься, если Леа желала и ждала его больше всего на свете?       Приподнявшись на локте, Ран внимательно посмотрел на Леа. Она стояла возле шкафа, босая, в коротком шелковом халате, и складывала вещи на полки. Мокрые потемневшие волосы лежали на плечах красивыми волнами. Ее кожа на фоне черной ткани казалась еще прозрачнее. Длинные, такие красивые длинные ноги — белые, с порозовевшими пятками, — мягко терлись друг о друга костяшками щиколоток.       И, кажется, на ней совсем не было белья.        С долей сожаления Ран скосил глаза на щурившегося Хайатори, — свою единственную преграду к тому, чтобы не попытать счастья быть ею прощенным через постель — для начала.       Еще бы, единственную — но врать себе у него пока еще получалось неплохо.       — Купить что-нибудь в магазине? — Ран прикусил губу изнутри и отвел взгляд в сторону, подальше от ее ног. — Тебе? Хайатори?        — Ничего не нужно, — бросила Леа, даже не посмотрев в его сторону. — На ужин будет говядина с имбирем. Бенто я оставила на столе.        Очевидный намек на то, чтобы он встал с ее постели и убирался к чертям. Очарование мгновения — Хайтори, мягкость хрипловатого голоса, запах крема «ваниль-пломбир», теплые сливочные одеяла, — с хрустом рассыпалось. Место надежды заняла неловкость; Ран чувствовал себя до странного лишним в этой ароматной, подтаявшей комнате, словно его четкими геометрическими углами начертили сверху плавных и изгибчатых линий. Мешался, раздражал, портил картину. И их жизнь, в которой были только молоко, соски, бутылки, огромные покрывала и плюшевые игрушки.        То, о чем Леа давным-давно мечтала, наконец сбылось, — у них была собственная квартира, машина, хорошая зарплата, родился здоровый, крепкий ребенок. И Ран иногда порывался спросить у нее: теперь ты счастлива? В первые два месяца после рождения сына он мог бы поговорить об этом, но не стал; вместо этого наконец рассказал об измене, чтобы без стыда смотреть ей в глаза.        После этого что-то в ней надломилось. Ее улыбка, сияющие счастьем, раскрошились в один миг, глаза потускнели. Она сказала просто: «У меня сейчас как будто все внутренности вверх ногами… Ты ведь шутишь, Ран?» Хотелось ответить: да, это всего лишь шутка, ложь, он не так выразился. Но Ран сказал ей всю правду, и впервые в жизни не гордился этим.        Леа плакала долго. Хайатори, которому тогда было всего два месяца, плакал вместе с ней. Это была ужасная, тоскливая, ненастная ночь. Ни извинения, ни мольбы, ни объяснения не смягчили нанесенного ей удара. Леа пошла трещинами, раскололась, и после собирала себя сама, кусочек за кусочком, уже без него.        С тех пор — ни прикосновения, ни взгляда, ни улыбки в его сторону.        — Бывай, Ака-чан, — Ран с осторожностью поцеловал сына в лоб и погладил пальцами его маленький кулачок. — Не скучай без папы.        Затем встал, кинул тусклый взгляд на Леа, раскладывающую вещи по полкам, и вышел в коридор. Он оставил дверь приоткрытой, но ее тут же захлопнули с той стороны — значит, провожать его на работу Леа точно не выйдет.        Ран понимал, что получал по справедливости. Она ведь тоже мучилась во время его «загула», и сейчас наверняка ее сердце болело не меньше — она ведь любила, и от этого чувства не могла так просто отмахнуться. Но как показало время, одной их любви было недостаточно, чтобы оставаться вместе. Безусловное доверие подорвалось, каждый шаг в сторону вызывал подозрения, теплота дома испарилась, — даже самоотверженности Риндо не хватало на совместные ужины.        У вас там какая-то топь, — объявил он после их последнего семейного вечера. — Мы с Рамэё лучше будем забирать Леа и Хайатори к себе. Ты, пока не загладишь вину, не появляйся.        Несмотря на злые слова, Ран чувствовал от брата скрытое сочувствие. Тому хотелось, чтобы все вернулось на круги своя, как в первые два месяца жизни Хайатори — тогда они все замирали от радости и боялись потревожить тихую восторженность Леа, которая почти ни на миг не отходила от сына.        Вернуться бы в эти дни — или перемотать время вперед, туда, где этих мучений уже не будет.        На улице было холодно. Густую чернь утренней темноты слегка рассеивал желтый свет горбящихся фонарей. С неба, кружась, густо падал снег, и это значило, что целый день на улице будет серым и тусклым. Ран ненавидел такие дни — дни, напоминающие ему о Холоде, о Темноте, о том, как близко был он к краху. Потерять Леа и вместе с ним Хайатори — и что, кто у него тогда останется?        Без них он никто. Без Леа и ее улыбки — наверное, поэтому он чувствовал себя ограбленным. По собственной вине, конечно же, но от этого чувство легче не становилось.       В пачке оставалась последняя сигарета — за последнюю неделю он выкурил целую, хотя раньше ему хватало ее на месяц. Раньше — то есть, до бойкота Леа, потому что Хайтори нельзя было дышать запахом сигаретного дыма. Но сейчас ему вряди ли грозил разнос — Леа, едва почувствовав запах, не давала ему войти к Хайатори. Просто говорила: нет, ты отвратительно пахнешь, и Ран не настаивал.        — Черт побери, — он громко выдохнул дым изо рта. — Дерьмо…       То, что каждая мысль сводилась к ней одной. К глазам, улыбке, ладоням, запаху, коже, голосу. Удивительно, но образ той, который она была до всего произошедшего, до своей первой беременности и первой потери, практически растворился в пене памяти. Какие отголоски — сверкнувшие на солнечном свету волосы, маленькие завитки возле уха, покрасневший кончик носа, — были живы, но не могли собраться в одно целое. Как будто что-то им мешало схватиться, свернуться в целостный портрет.        Ран скучал. Безумно, до хрипоты и бессонных ночей в одинокой постели — скучал-скучал-скучал-скучал-скучал по ней, такой близкой и невероятно далекой.        Он все еще не переставал бежать. Тогда, год назад, заснеженная дорога смогла обернуться вспять и привести его обратно. Теперь она снова изогнулась и повела в ложном направлении: Ран не обманывался и шел вслед за Леа, но никак не мог угнаться — она была намного быстрее него.        Самым главным сейчас для него было не обессилеть и не развернуться, оставив ее позади — пусть он и начал задыхаться. 

***

Люби меня днями-ночами Окутаны тенями печали Будто бы мы в самом начале Днями-ночами, днями-ночами

      Когда Ран вернулся, в квартире уже было тихо, свет не горел ни в одной из комнат. Леа и Хайатори, скорее всего, уснули, не дождавшись его. Их иногда валило в сон вечером, и это считалось преддверием бессонной ночи — Хайатори успевал высыпаться за несколько часов и остальную ночь не давал уснуть своими криками. В такие ночи дозор сменялся: обессиленная Леа сама приносила ему сына и просила как-нибудь развлечь. Сама она либо уходила вздремнуть, либо пила крепкий чай или воду, чтобы взбодриться.        Стараясь не шуметь, Ран снял с себя ботинки и пальто. Мысленно он готовил себя к бессонной ночи и старался не отчаиваться — ничего, поспит в другой раз, Леа ведь нянчится с Хайатори целые сутки и никогда не жалуется.        Дверь в их спальню была приоткрыта. Из нее лился едва заметный желтый свет из ночника-бабочки, тихо играла убаюкивающая пластинка. Неслышно ступая, Ран подошел к растленному футону и присел на коротки перед спящей Леа. Она лежала на правом боку, подле мирно посапывающего Хайатори. Одна рука ее была под щекой, другая лежала на животе сына. В нос ударил запах сладко-лимонного, с ванилью. Футон под их телами был маняще теплым.       Соблазн лечь рядом с ними был силен. Рану хотелось наконец почувствовать хотя бы какое-то тепло, чтобы можно было прижать кого-нибудь ночью к своей груди, почувствовать чужое дыхание и заснуть без сожалений.        Только это было бы совсем несправедливо.       Но он все равно не смог сдержаться. Наклонился, и, едва дыша, убрал с шелковистой щеки Леа вьющуюся прядь. Поцеловал — невесомо, едва касаясь, — провел носом по коже, жадно вдохнул аромат кожи и тяжело сглотнул. И снова поцелуй, и еще, и еще, вниз, к уху, у шеи, не-касаться-не-касаться-не-касаться, к губам. Осторожно, не дыша. В нос. Безмятежный лоб. В висок, пахнущий цветочно-сладким. Плечо, снова в щеку, в лоб и вновь в щеку.        Ровное дыхание Леа не дрогнуло ни на секунду — значит, он снова остался незамеченным ею.        Ран с сожалением отстранился и тоскливо посмотрел на нее, умиротворенную, прекрасную, уязвимую. Она выглядела почти так же, как всегда, но вот что-то… Что-то все равно было не так. Неправильно. Не так. Какая-то черта исказилась, стала чужой, обезобразила весь облик.        Будто в дали той бесконечной дороги, ведущей за горизонт, она навсегда потеряла что-то очень важное — или же готовилась исчезнуть в ней сама. 

***

Почтим святое, да Но часики спешат, а то и два Эй, моя судьба, ты нас сведи случайно Но ещё хотя бы шаг, хотя бы два  И моё сердце засвистит, как чайник Рьяно любя не знать И казалось, что будет проще Чем прямо так и сказать Но я в лоб так и не смог…

      После душного, пропахшего кислым запахом сакэ и пота идзакая свежий морозный воздух казался благословением. Ран чувствовал, что перебрал, но не настолько, чтобы не добраться домой самостоятельно. Он прощально махнул рукой садящимся в машину друзьям с работы — Такахаси и Линг, которые, судя по всему, готовились завязать отношения. Остальные остались в баре, допивать по последнему стакану пива. Ему хотелось задержаться с ними, но часы показывали двенадцатый час ночи — время, в которое уже давно пора было быть дома.        Сначала идти вместе с коллегами в бар не хотелось, но потом Ран передумал: в конце концов, дома его снова ждало однообразное, невыносимое одиночество. Ему было необходимо развеяться, и он не прогадал — в идзакая они хорошо выпили, поговорили о рутине, жарко поспорили о бейсболе, громко посмеялись над своими проблемами. Уже давно ему не было так весело — обычная радость и смех казались ему чуть ли не благословением неба. Иногда он ловил пусть и пьяные, но слишком навязчивые взгляды одной из коллег — кажется, ее звали Аири, — и немного напрягался.       В остальном вечер получился замечательным. Он вдоволь повеселился, напился и почти не думал о Леа.        Почти. Разве что самую, самую малость.        Дорога домой была привычной, идти пешком было совсем недалеко. С неба снова валило, ноги вязли в мягком, как пух, снеге. Но холод не смог прокрасться в него мелкими осторожными шажками — разгоряченная кожа пылала, внутренности были охвачены теплом, да и сердце оставалось на своем месте. Дома не нужно ни ужинать, ни готовить документы — просто принять горячую ванну и лечь спать.        Может, послушать перед сном что-нибудь старое, давно знакомое, и похрустеть салатом. Даже в одиночестве он бы с удовольствием поел свежего мясного салата с соевым соусом и огурцами. Главное, не шуметь, чтобы не разбудить Хайатори Леа. В последнее время она слишком сильно демонстрировала свою неприязнь — реже звала посидеть с сыном, кривила губы, когда он появлялся на пороге ее спальни, и перестала готовить бенто ему на работу.        Только сейчас эти мысли не вызывали в нем привычного страха. Приглушенные алкоголем и веселостью, они казались незначительными, которые можно было отложить на потом. Как оказалось — зря.        Стоило ему переступить порог квартиры и разуться, как в коридор вышла Леа. Из кухни лился свет и какая-то мелодия — значит, Хайатори уже спал, а она…       Судя по разъяренному взгляду и заплаканным глазам — ждала его.        И Рана как ошпарило, — он почти что протрезвел, — когда вспомнил, что не звонил ни ей, ни Риндо. Никого из близких он не предупредил, что пойдет выпить и вернется поздно.        — Где ты был? — голос у Леа был отрывистым, нервным. Сама она, маленькая сгорбившаяся фигурка в теплом халате и шерстяных носках, выглядела уставшей, потерявшейся. Даже гнев, сверкающий в глазах, был смешан с болью и тоской, словно она не понимала, что ей делать.        — Ходил выпить в идзакая. Сегодня ведь пятница…       — Я знаю, какой сегодня день, — огрызнулась она. — С кем ты туда ходил?        Ран тяжело вздохнул — глупая, идиотская мысль Леа внезапно разозлила его, но злость эта была направлена только на себя одного, — и осторожно выскользнул из пальто. Леа молча и зло следила за каждым его движением. Как негодующая кошка, заждавшаяся своего непутевого хозяина. Странный вопрос… С кем?        — Там были все наши, — Ран протянул Леа слегка смятый бумажный пакет. — Я купил шоколадные эклеры. Шоколад в шоколаде. Ты ведь такие вроде любишь?        Но она не шелохнулась. Стояла, скрестив руки на груди, — защищалась, отгораживалась от него, — возле дверей кухни и смотрела на него разбитыми глазами.        — Ты надо мной издеваешься?        Не над ней — над собой. Ран понимал, что она хочет услышать, но тянул, как мог. Намеренно. Желание вдохнуть ее было настолько сильным, что сушило вены, и он упорно ему противился.       Но он все еще скучал. Ужасно сильно.        — Я был с Такахаси и Линг — они вместо, если что, — объяснил он. — И еще несколько коллег из отдела.        — Только «коллег»? Или спустя год я узнаю, что ты трахался с какой-то из них?        — А тебе разве не все равно? — Ран раздраженно кинул пакет с десертом на комод и зашагал в сторону своей спальни. Он чувствовал, что ее подозрения и собственная неудовлетворенность смешивались в опасную смесь. Что-то давно натянутое в груди готовилось взорваться, вылиться наружу злыми, лживыми словами. — Иди лучше спать, Леа.       — Все равно? — взвившись от злости, она залетела в комнату вслед за ним и заговорила дрожащим, нервным шепотом: — Мне должно быть все равно на то, что ты спишь с другой женщиной?        — Ты ведь сама не хочешь меня видеть, — алкоголь взыграл в нем с новой силой. Когда пьян, можно ведь говорить всю правду? Ран повернулся к ней, дрожащей и бледной. — Что плохого в том, если я пересплю с другой? Все лучше, чем эта долбанная жизнь сраного монаха. Все лучше, чем…       Он остановился, увидев в огромных, испуганных глазах Леа собирающиеся слезы. При виде них его злость испарилась за мгновение, и оставила после себя жгучее чувство стыда. Но не он один потерял бойкость: прежняя воинственность Леа сменилась каким-то детским выражением растерянности и испуга, как у ребенка, которого ни за что наругал любимый родитель. Отшагнув от него, она обняла свои плечи ладонями и несвязно залепетала:        — Я знаю, что… я помню, что ты говорил мне о том… Когда ты сделал это. Но зачем сейчас ты мне это говоришь? Я не узнаю тебя. Ты ведь так не думаешь, Ран? — впервые за долгое время она назвала его по имени и посмотрела прямо в глаза. — Ты ведь пьян. Ты просто пьян.        — Да, я пьян, — мягко согласился он, прислонившись поясницей к письменному столу. Оказался прямо напротив застывшей возле двери Леа. — Прости. Я слишком много выпил.        Но она как будто его не слышала.        — Я знаю, что ты… немного не в себе после того раза, но ведь… Тебе как будто все равно на меня и Хайатори. Поэтому я злилась…        — Ты ведь сама меня не подпускаешь. Ни к себе, ни к нему, — напомнил Ран.        — Но ты никогда не пытался это исправить, — в ее голосе порезались нотки злости. — Никак.        — Я думал, что тебе так будет лучше.        — Лучше? — она почти сорвалась на визг. — Спать одной с нашим ребенком? Сожительствовать с его отцом? Или видеть, как ты приходишь и уходишь, не говоря ни слова? Или жить, как будто мы с тобой соседи? Боже, мы ведь так мечтали о Хайатори… И ты…       Выдерживать этого больше не было сил — Ран, прокляв себя всеми словами на свете, метнулся к Леа. Она успела только испуганно отшагнуть к двери — тихий вскрик, сорвавшийся с ее губ, он придушил жарким, бескомпромиссным поцелуем. Но ладони обнимали ее теплое лицо нежно, осторожно, как самое хрупкое стекло на свете. Леа попыталась вырваться один раз, второй, даже третий, но как будто бы вяло, совсем без охоты.        Когда ее пальцы боязливо обвились вокруг его запястий, он понял, что Леа капитулировала.        Ран осторожно отстранился, посмотрел на заплаканное, раскрасневшееся лицо. И осторожно поцеловал — сначала в одно веко, потом другое. Едва дыша и дрожа от нетерпения, убрал с шелковистой щеки влажную вьющуюся прядь. Леа прикрыла глаза и потянулась к нему. Ран снова поцеловал — невесомо, едва касаясь, — в лоб, провел носом по виску, жадно вдохнул аромат кожи и тяжело сглотнул. И снова поцелуй, и еще, и еще, вниз, к уху, у шеи, не-касаться-не-касаться-не-касаться, к губам. Осторожно, не дыша. В нос. Безмятежный лоб. В висок, пахнущий цветочно-сладким. Губы, снова в щеку, в лоб и вновь в щеку.        Ставшее ровным дыхание Леа не дрогнуло, — все как тогда, в те беззвучные ночи, — и какой-то перехватывающей дух радостью он вдруг понял, что она знала о его ночных визитах.        Знала, потому что сама не спала — не могла уснуть без него.        Он одним резким движением уложил ее на футон, пересек протест поцелуем, подмял под себя. Кровь в теле начала вскипать, пениться желанием. Держать себя в руках было тяжело — несколько месяцев без ее запаха, тепла бедер и шеи, без ее губ, приоткрытых, бархатных, мягких, ванильно-черешневых, с запекшейся печатью истомы… Без этих ладоней, цепляющихся за его плечи, без щеки, прижимающейся к его груди и тихих восторженно-пугливых вздохов…       Как он вообще это выдержал?       Ее тело само льнуло к нему, податливо двигаясь в ритме его тела, болезненно разгорячившееся. Она пахла сладко-нежно, чем-то давно знакомым, завораживающим. В беспорядке резких, напористых движений чувствовалась отчаянность. Жаркое, утомительное наслаждение, сковавшее межреберье, следом за ним тягучая боль, какая-то тяжесть, самый край… Неприятно липла к коже ткань одежды — у них не было терпения ее снимать, попросту не было времени, — губы соединялись, волосы опутывали пальцы, сердца растекались, как акварель на холсте.        В темноте у Леа была белая кожа и океаны в глазах.        У Рана захватывало дух, потягивало мышцы, в голове путались и сплавливались мысли-провода. О Леа, о себе, о них. О том, какая у нее красивая шея и как красиво вьются по пальцам ее длинные волосы. Как отчаянно она цепляется за его плечи — так, будто он нужен ей больше, чем она — ему. Ран кончил с мыслью о ней. С мыслью: ты мне нужна.        Он лег рядом с ней, когда все закончилось, нежно положил ладонь на горячую щеку. Лицо Леа горело, растаявшее тело, все в красных следах от его пальцев и рта, едва заметно подрагивало. Ее дыхание срывалось, но глаза сияли ясностью. Скрытая печаль в них сменилась знакомой изможденностью. Мелькнула искра узнавания.        Ран по ней скучал. Безумно, до хрипоты, до нехватки дыхания и бессонных ночей в одинокой постели — скучал-скучал-скучал-скучал-скучал по ней, такой близкой и невероятно далекой.        Он сказал это вслух — Леа улыбнулась и ответила:        — Я тоже.        Это был не конец; Ран знал: понадобится много времени, терпения и разговоров, чтобы заполучить ее прощение. Знал, но не боялся, ведь он никогда не переставал бежать. Тогда, год назад, заснеженная дорога смогла обернуться вспять и привести его обратно к Леа. После она снова изогнулась и повела в ложном направлении — но, похоже, он снова вышел на верный путь.        Самым главным сейчас для него было не обессилеть и не развернуться, оставив Леа позади — потому что он наконец начал ее нагонять.