Жажда

Have no choice but be isolated,

Struggling, left alone, apart,

Pushed aside, made segregated,

Threatened, forced to extract the heart.

Chiasm

             Рано или поздно всё заканчивается. Есть нечто притягательное в том, чтобы отгородиться от мира, упиваясь собственным горем, но всегда наступает момент, когда приходится возвращаться в жестокую реальность.       «Господь Всемогущий… Боже, нет! Почему земля не может разверзнуться подо мной прямо сейчас?»       Но как бы того ни хотелось, небеса остаются глухи, и божественный огонь не испепеляет тебя на месте, а тело девушки не возносится ввысь под пение херувимов. Всё та же ночь за окном, убогая обстановка комнаты остаётся неизменной, никто не пытается вломиться в дверь, крича обличительные слова. Ничто, кроме трупа на кровати, не свидетельствует о случившейся трагедии. За него и уцепляется твой истерзанный разум, отвлекая от желания найти первый попавшийся нож или иной острый предмет и закончить то, что так и не сделали бандиты в подворотне. Наверное, человеку свойственно до последнего искать выход. Даже если ничего человеческого в нём не осталось.       Тело. Нужно позаботиться о нём. Конечно, так не искупить твоей вины, но, по крайней мере, хотя бы это ты можешь сделать. Известить родственников. Но как, ведь тебе даже не удалось узнать её имя? К тому же наверняка семья давно отказалась от неё. А священник не станет отпевать, да и у тебя нет возможности выжидать положенный четырёхдневный срок. Оставить всё как есть? Нет, только не после того, что ты сделал. Тем более что у тебя есть серьёзные сомнения, не сбросят ли хозяева комнаты тело в выгребную яму.       Ты поднимаешься с пола и поправляешь одежду, а затем надеваешь платье на мёртвую девушку и закутываешь её в покрывало, скрывая следы крови. А затем с лёгкостью подхватываешь тело и выходишь из комнаты. До рассвета нужно успеть очень многое, а личные проблемы подождут.       Улицы всё так же пустынны, но ты и сам стараешься держаться в тени, избегая встреч с редким пьяницей или иным припозднившимся прохожим. Благо, что жажда уже отступила. Пока отступила.       Словно некое чутьё выводит тебя к кладбищенской церкви. Беззвучно, подобно тени, ты проскальзываешь сквозь ворота, на удивление незапертые в столь поздний час. Медленно бредёшь среди надгробий со своей печальной ношей. Найдя свежую, только что вырытую могилу, ты останавливаешься и опускаешь тело девушки на землю. Нерадивые рабочие побросали лопаты там же, где и копали, но тебе это только на руку. Ты возвращаешься к церкви и, проходя вдоль стены, натыкаешься на несколько свежих, подготовленных гробов. С лёгкостью берёшь один из них и возвращаешься к могиле. Наверное, это не имеет никакого смысла. И завтра гробовщики раскопают всё обратно. А тело безымянной девушки сбросят в сточную канаву. Но сейчас это единственное, что ты можешь сделать.       Укладываешь её в простой деревянный гроб и застываешь, сложив руки в молитвенном жесте. Священник не отпоёт умершую, и душа останется неупокоенной. Но что если… Ты замираешь от собственных кощунственных мыслей. Остаётся только надеяться, что тебя не поразит божественная кара. А если и поразит, тем лучше.       Это случилось некоторое время назад, когда ты только осознал, что ни все знания, ни желание, ни труды не позволят тебе продолжить дело родителей, а врачи и наука бессильны исцелить твой недуг. И в тот момент, решив, что невозможное человекам возможно Богу, ты принялся изучать теологию, подумывая даже поступить в семинарию, раз уж больше ни к чему не годен. Но он был глух к твоим молитвам. И всё же, быть может, услышит хоть сейчас. Привычные слова слетают с губ легко и непринуждённо:       — Requiem aeternam dona ei… Domine, et lux perpetua luceat ei… Requiestcat… in pace. Amen.       Ты замолкаешь и терпеливо ждёшь, но ничего не происходит, лишь холодный ветер срывает листья с деревьев и всё так же печально смотрит каменный ангел с соседней могильной плиты. Что же, значит, ещё не время. Запечатав крышку гроба, ты с лёгкостью поднимаешь его и спрыгиваешь в яму. Ничего подобного при жизни тебе бы не удалось сделать. А затем так легко выскакиваешь обратно и берёшься за лопату. Физический труд дарит блаженство не думать. Но и с ним ты справляешься куда легче, чем смог бы, будучи человеком. И замираешь, глядя на безымянную могилу, только насыпав приличных размеров холм.       Ты искал смерти, но вместо этого убил сам. Ничтожество. Безвольный кусок мяса, незаслуживающий называться человеком. Обуза и позор семьи. Ни на что ни годный, ни к чему не приспособленный. Нужно было покончить с этим отвратительным существованием, как только ощутил жажду. Самоубийство — страшный грех, который обречёт твою бессмертную душу на вечные муки, но… ты уже погубил её. Идиот, какой же идиот! Отрёкся от Бога, поверив какому-то проходимцу. Как будто не знал, что ничего в этой жизни не даётся просто так. И потерял всё. Сколько ещё людей погибнет из-за тебя? А самое омерзительное, что после каждой смерти, каждого насыщения ты чувствуешь себя лучше, чем когда-либо.       «Прости меня, пожалуйста, прости! Я так виноват… И уже ничего не исправить».       Воткнув штык в землю, медленно бредёшь прочь, кутаясь в плащ. Хоть и практически не ощущаешь холода. Ты потратил слишком много времени, и уже не успеешь вернуться в дом родителей. Быть может, просто остаться на улице до рассвета? Но ты всегда был трусом. В памяти всё ещё слишком жива попытка выйти на улицу в лунную ночь. Даже сейчас страх перед мучительной смертью от солнечных лучей пересиливает чувство вины и ненависть к себе.       Дойдя до входа в церковь, ты замираешь в нерешительности. Что, если?.. Храмовые двери слегка приоткрыты. Твоя одежда испачкана в земле и не годится для посещения Божьего дома, но, возможно, тебе даже не удастся пересечь порог. Ты закрываешь глаза и делаешь шаг. Ничего. Постояв так несколько секунд, не выдерживаешь и оглядываешься. Нахождение в святом месте не причиняет никакого вреда. Возможно, Богу нет до тебя дела, но вдруг это твой шанс? Ты не заслуживаешь прощения ни в этой жизни, ни в последующей. Если она вообще есть у тебе подобных. Но покаяние всегда очищает душу. Быть может, оно облегчит и твои страдания?       Неуловимой тенью ты проскальзываешь в основной неф, проходишь мимо рядов молитвенных скамей к подсвечнику, зажжённому, несмотря на столь поздний час. Ты кладёшь пару шиллингов в ящик для пожертвований, берёшь свечу и зажигаешь. А затем становишься на колени и складываешь руки в молитвенном жесте. Кто знает, вдруг и для тебя есть ещё надежда?       — Confíteor Deo omnipoténti, et vobis, fratres, quia peccávi nimis… Cogitatióne, verbo, ópere, et omission… Mea culpa, mea culpa, mea máxima culpa…       На последней фразе ты трижды ударяешь себя кулаком в грудь, а по щекам вновь текут слёзы. Твоим грехам нет прощения, а Confíteor никогда не заменит Таинство Исповеди, но на душе становится чуточку легче. Но тебе так и не удаётся дочитать молитву: спешные шаги прерывают её. Ты торопливо прячешься за дальней колонной и сливаешься с тенями.       — Чем я могу помочь вам, сын мой?       Припозднившийся пожилой священник, привлечённый шумом, появляется из бокового входа с масляным фонарём и замирает, никого не увидев. Несколько раз светит в разные стороны (ты в этот момент съёживаешься за колонной) и крестится. А затем подходит к подсвечнику, напряжённо в него вглядываясь. О, как бы ты сейчас хотел оказаться в темноте и тесноте исповедальни и, глотая слёзы, поведать обо всём, что совершил! Но отныне ни одной живой душе ты не решишься сказать, что с тобой произошло. Меж тем священник тушит оставшиеся свечи и достаёт ключ, готовясь запереть двери храма. Не выдержав, ты шепчешь:       — Благословите меня, святой отец, ибо я согрешил…       «Я возлёг с женщиной и убил её. Из-за меня погибли и другие люди. Я усомнился в промысле Божьем и погубил свою душу. Само моё существование — грех и святотатство…»       Пресвитер в ужасе оборачивается, но вновь не видит ничего. Храм всё так же тих и тёмен. Может это и вовсе ветерок подул из приоткрытой двери? Священник осеняет себя крестным знамением и тихо произносит:       — Corpus Christi, salva me… Может и правда уже пора на покой?       Ты остаёшься один в тёмном храме, слушая, как поворачивается ключ в замочной скважине. Но благодаря нынешнему зрению видишь всё так же хорошо, как и при свете. Снова. Одинокий. Изолированный. Что же, значит, до утра придётся остаться здесь. Ты чувствуешь, что статуи святых и Девы Марии смотрят на тебя с осуждением. Глядишь на цветные стёкла витражей и прикидываешь, будет ли жечь проходящий сквозь них солнечный свет. Нет, святое место нельзя осквернять смертью, даже такого существа, как ты. В любом случае пройдёт слишком много времени, пока из высоких окон лучи дойдут до низа, церковь уже будет открыта и наполнится людьми. А значит, нужно поискать убежище.       Обойдя храм несколько раз, за одним из боковых проходов ты обнаруживаешь лестницу, ведущую в крипту. Пожалуй, это то, что тебе нужно. Дверь заперта на замок, но он настолько ветхий и ржавый, что рассыпается в руках. Остаётся только надеяться, что никому не понадобится спуститься сюда до вечера. Неподъёмная, обитая железом створка медленно, со скрипом сдвигается с места. В нос ударяет тяжёлый запах затхлого воздуха, сырости и приторно-сладкий — гниения. Ты закрываешь дверь, окончательно отрезая себя от внешнего мира. Запечатанный внутри. Изолированный. Под ногами хрустит высохший крысиный помёт. Где-то вдали монотонно падают капли воды. Привыкнув к практически полной тьме, в нишах у стены ты замечаешь ряд каменных саркофагов, идущих вглубь зала. Некоторые из них ещё пустуют.       «Самое подходящее для меня место».       Ты сдвигаешь крышку одного из них и ложишься внутрь. Остаться здесь навсегда? Но рано или поздно сюда кто-нибудь спустится. А ты, окончательно лишившись разума от голода, набросишься и выпьешь этого человека досуха. Как и сегодня. Боль, непомерная тяжесть вины и жалость к погибшей от твоих рук девушки охватывает с новой силой. Ты надеешься, что она уже стоит у врат Рая и венец мученичества перекроет все её грехи. Тогда как ты уже погружён в недра Ада.       И всё же нельзя. Если бы у тебя был сообщник, он задвинул бы за тобой каменную крышку. Этого не сделаешь изнутри саркофага. Ты лежал бы в нём так долго, как было бы возможно. А потом бы ослаб настолько, что уже не смог сломать крышку. Изолированный. Отделённый. Остаётся только одно: следующим вечером уйти как можно дальше и быстрее. В глухой, дремучий лес, где не будет людей, и нельзя будет никого убить. Питаться кровью животных, пока какой-нибудь охотник не пристрелит тебя, приняв за диковинного зверя. Уйти обязательно завтра, когда ты ещё сможешь себя контролировать.       «Мама, папа, простите меня, я подвёл вас. Опять. Мне бы так хотелось увидеть вас. В последний раз. Но тогда я не смогу уйти…»       Лёжа на ледяных камнях, но не чувствуя холода, слушая мерный стук капель и писк снующих по полу крыс, ты решаешь навсегда покинуть родной дом.