прогнивший ноябрь, обезнадёживающий декабрь и смертоносный январь

некогда дом

скуднословный декабрь сменяется мрачно-отшельническим январём. привычные серо-белые краски всё сильнее сгущаются, а неестественно обширная синева, в очередной раз разделившая мир на «до» и «после», приобретает всё более тёмный оттенок. стало быть, старо-новое творение больного подсознания, этот чёртов полупроницаемый монстр, возникший традиционно излишне несвоевременно, норовиться покрыть собою вездесущую мелодию. расплывчатый необъятный демонический образ вообразил себя настолько важным… однако, его самомнение, в конечном итоге, абсолютно надуманное и совершенно не имеющее ничего общего с реальностью. «самосожжённый»* навечно въелся в смолеточащее сердце ещё в тот самый вечер. его теперь оттуда не выдворить ни осточертевшей сигаретой, ни многократно раздражающей глотку травой, ни, пожалуй, даже вожделенным угарным газом. теперь он несомненно будет воспроизводиться вновь и вновь, даже после наступления условного конца всего. это его ничтожное наследие. снова разъёбанный в щепки балкон, давно уж превратившийся в ненавистную перманентную свалку, разбирать которую будут, вероятно, либо новые владельцы, либо, и того хуже, родственники. снова осколки разбитой пепельницы, прожжённый чумазый ковёр, дужка от подаренной на 23тье камуфляжной кружки, уйма небольших опустошённых зип-пакетов, полуиспепелённые сигаретные фильтры, оранжеватые столовые ложки, неисправные зажигалки, припавшие пылью бутылки, лампочки, коричневато-жёлтые использованные по нескольку раз медицинские бинты, сорванные обблёванные занавески и, в дополнение картины, многократно оплаканный полуразвалившийся полароид. в общем, снова эта ебучая, до основания пропитанная болью, страданиями и отчаянием выгребная яма. жаль только, что недостаточно глубокая для того, чтобы лечь, зарыться и скрыться под этим дерьмом навечно. холод вызывает мелкую болезненную дрожь, отдающуюся малоприятными покалываниями по всему ослабленному высохшему телу. сквозь протёртые чёрные носки сочится одинокая струйка крови - очередной прокол от какого-то осколка грозится загноится через день-другой в тщетных попытках избежать занесения инфекции. было бы, наверное, лучше просто изъять его оттуда вручную сейчас, но перспектива сделать "как лучше" не привлекает настолько давно, что и подумать страшно... люди будто столько и не живут. первая затяжка. кашель. боль. потерянный взгляд внезапно цепляется за дворовую шавку - потрёпанную, блохастую, волочащую за собой переехавшую грузовиком лапу. доходяга сиюминутно ассоциируется с пропащим курягой. вопрос лишь в том, насколько они похожи? насколько быстро она бросится под колёса мимопроезжающего автобуса, закончив начатое фурой? насколько быстро решится прервать весь этот страдальческий цикл, чтобы навсегда избавиться от пожизненного заключения, заполучив недосягаемую при жизни свободу? к слову, самое время переступить небольшой деревянный порог и вернуться в заточение четырёх удушающих стен. прогулка на этом закончена. - ты была бы опечалена сейчас, не так ли? серые безликие будни в одночасье измельчились, перетёрлись и превратились в крохотную частицу наполнения предпоследнего, неожиданно дотлевающего косяка. плановая глубокая затяжка, которая планово превращается в длительную экзекуцию. затем плановый судорожный хрипловато-страдальческий вздох полуразложившимися легкими. после - плановая вспышка света, являющаяся предвестником неконтролируемого рвотного позыва. пульс планово ускоряется. ноги планово подкашиваются. тело внепланово летит на стуженую плитку. не стоило утром закидываться антидепрессантами. - почему ты не здесь? немилосердный скрежет знатно сточенных зубов вновь охотно отбивается от изрядно потрепанных жизнью стен, разносясь эхом по каждому уголку маломальской захламленной однушки. выгоревшие полароидные фотокарточки, висящие на несчастных чёрно-ржавых обоях, шепчут январским криком, орут декабрьским безмолвием и едва уловимо дышат ноябрьским удушьем. ощущать, как барабанные перепонки за малым не лопаются от образовавшегося душераздирающего трио ненавистных месяцев, что нарочито подыгрывают несмолкаемой мелодии, нынче приятно до одури. да, раньше приятны были совсем другие мотивы, но в жизни всё слишком переменчиво. ничто не вечно. нужно попытаться хоть подняться на обессиленные ходули-ноги, которые так желают пуститься в лишающий рассудка пляс. - как же хочется вновь вдохнуть твой аромат… прямо возле старой деревянной оконной рамы, краска с которой опадает на подоконник белоснежными пластами подобно снегопаду уже который месяц, стоит одинокий трухлявый табурет, самим своим видом будто умоляющий стать на него. стать и ножки свесить; почти как мама в детстве нарекала. стоп, а что если...? одно бессмысленное телодвижение - табурет оказывается на уровне жёлтовато-красных глаз; конечно же, под ним никого нет. не в детстве же оказались, чтобы прятаться под стульями. да и не закладка запропастилась. - и почему, блять, снова никак не могу обнаружить тебя средь этих убогих трущоб? посиневшие конечности безбожно трясутся, не имея ни единой возможности остановится; напротив - тремор, и без того повсеместно тревожащий с утра до ночи последние недели, с каждой секундой будто усиливается. потрескавшиеся пересохшие губы, полностью покрытые неестественной налётной белизной, нервно содрогаются при внеочередном миоклоническом приступе, который ударяет по ослабленному телу подобно разряду молнии, ни на миг не прерывая нескончаемый цокот уже пожелтевшего зубья. - твоя любовь была такой жизненаполняющей, как жить без твоего света? дело близиться к ночи, а значит совсем скоро они вновь увидятся, в очередном обессиливающем, великолепно кошмарном сновидении. обещание среджано, да и, пожалуй, день прожит не зря.