И имя серое твоё...

Сентябрь 1809 года, 6 число.

      Я никогда не забуду это утро, когда нас разлучили. Когда меня забирали в Россию, даже не дав попрощаться с милым сердцу Бьёргом, не дав обнять его и сказать "Я тебя люблю" в последний раз. Я не мог улыбаться, я не мог плакать, мне не хотелось верить в происходящее и просто не хотелось вот так жить, вот так существовать в неволе, даже не имея возможности просто связаться с ним и написать письмо. Помню, как не хотел выходить из комнаты, а в зеркале стоял не я, стоял изменник, тот, кто просто так снял родной сердцу финский мундир и надевший синий, с вычурными золотыми погонами, которые не шли ни к лицу, ни к глазам, ни к душевному состоянию. Я хотел разбить это зеркало, я не мог смотреть на себя тогда.

Середина 1800-х годов, ранний март.

      Гуляя с Александром, мой взгляд бросался только на прохожих или на облака, в которых я видел только силуэты Бьёрга. Я видел, как он смотрит на меня с переживанием, я слышал его голос в тишине и шуме дождя. Я видел его силуэт в густом тумане над Невой. И как маленький ребёнок я каждый раз тянулся туда, чтобы обнять его. Я лишь хотел ощутить это приятное и живое тепло снова. А это был лишь мираж, плод моей уставшей и больной от этого места фантазии. От этого становилось ещё больнее. Это гадкое чувство било в самое сердце и застилало мои глаза тонкой пеленой из слёз. Но при Александре я старался до последнего скрывать свои настоящие эмоции... Почему? Да потому что я знал его реакцию на мою слабость. Он бы посмотрел на меня с надменностью и непониманием, а после бы только недовольно и громко фыркнул. Он такой юный, но уже такой суровый... Я помню, как один раз засмотрелся на грозовые тучи и чуть было не выронил зонт из своих рук, так Романов тут же обеспокоенно спросил меня, мол: "Что же ты там такого увидел? Это просто грозовые тучи, которые беспардонно льют на мой город свои слёзы.". Вспоминаю, как я извинялся тогда перед ним, а в оправдание говорил, что они просто завораживают своим видом. Хоть это и было откровенное враньё с моей стороны, потому что тогда в облаках я увидел себя и Бьёрга. Картина, где он обнимает меня, гладит по голове и успокаивает. Тогда впервые за сорок лет в России я ощутил тепло и глубоко-глубоко в моей душе поселилась хрупкая надежда, что он меня ждёт, что он так же как и я надеется и верит, что мы снова будем вместе и что этот день наступит скоро, вот буквально завтра или через неделю.       В этот же вечер я написал Бьёргу письмо, которое я не отправил. Оно истлело в острых языках пламени в ту же ночь, вместе с моими слезами. Я не помню той боли, которая ощущалась на руках, и криков Александра Петровича на счёт моей безопасности... Я помню только страшную боль в груди и душе, то самое чувство, как будто та самая надежда разбилась об плоскость жестокой реальности...

***

"Дорогой Бьёрг Я не знаю, смогу ли я отправить тебе это письмо или нет, но даже если оно не дойдёт или не будет отправлено вовсе, я знаю, что ты так же веришь и ждёшь нашей встречи. Как у вас в Швеции? Я надеюсь, что у вас уже теплее и яркое северное солнце заставляет снега серебриться и переливаться всеми цветами радуги! Как ты себя чувствуешь? Я надеюсь, что с тобой всё, относительно, в порядке. В Петербурге ещё очень холодно, часто идут дожди и город окутывает густой туман, особенно ночью и ранним утром. Я часто гуляю с Александром, но это чисто его инициатива и все такие прогулки начинаются под предлогом: "Я не хочу, чтобы ты свихнулся". Иронично, особенно учитывая, что я сильно переживаю и боюсь, что мы можем не встретиться и вовсе. Российская империя только наращивает свою мощь и силу, я боюсь, что это ничем хорошим не закончится... Знаешь, когда я оказался в Петербурге, дождь стал для меня чем-то привычным. Я и подумать никогда не мог, что настолько сильно люблю дождь, милый Бьёрг. А туманы после него такие густые и серые, что я вижу в них твой силуэт. Я вижу свет твоих очей, я вижу волны твоих светлых волос... Иногда мне кажется, что ты и есть дождь. Милый мой, я так хочу вернуться обратно к тебе в Швецию. Я так хочу снова увидеть заснеженные поля, а после увидеть то, как с них сходят снега и как на них расцветают нежные ландыши и лаванда. А помнишь, как мы бегали среди цветов и как ты подарил мне букет из лаванды? Я ведь, тогда засушил некоторые цветы и один такой "сухоцвет" до сих пор лежит внутри медальона на моей груди. Да, я не снимал ни одного подаренного тобой перстня и ни за что не снял тот медальон, я просто прячу его под мундиром и ношу рядом со своим сердцем. С тёплой надеждой и любовью.

Вэйно Г.

Декабрь 1917 года. 6 число.

      Я срывал золотые погоны с плеч своего мундира и пробирался сквозь оживленную толпу. Я знал, я понимал, что он здесь! Я чувствовал этот приятный запах табака, я чувствовал запах мужского парфюма, я знал, что это Бьёрг и никто другой. Финский народ сегодня ликовал... Мы добились, мы пережили, мы справились и теперь мои красные от слёз и криков глаза бегают в толпе и ищут его. Я не заметил, как врезался в кого-то и свалился прямо в снег. Да-да, без шинели, без накидки, без перчаток и в одних полу-зимних ботфортах. А это был он, я врезался именно в его спину и сил у меня больше не было подняться. Слёзы сами потекли из глаз, а сил хватило только тихо позвать любимого по имени. Он уже хотел начать что-то гневно орать, но когда Бьёрг заметил меня, фактически лежащего на снегу, его веки только сильнее распахнулись и он опустился на колени рядом, скинув с себя шинель и накинув её на меня... Я помню, как просил забрать её и пытался сбросить её с плеч и отдать ему, но он только оставил руки на моих плечах, от чего слёзы снова потекли с моих глаз: - Т-ты что делаешь?! Ты же заболеешь, оставь её! - кричал я тогда, уже просто опустив свою руку на его запястье.       После этого он только поднял меня на руки, уже закутав в длинное чёрное пальто. Последнее, что я услышал, было просто невнятное бормотание о моём состоянии и о покрасневших от мороза рук, которыми было больно шевелить. Проснулся я в комнате Бьёрга просто от приятного тепла одеяла и ощущения ложных объятий. Я соскочил почти тут же и просто подошёл к двери, желая распахнуть её, но ручка опустилась раньше, чем я взялся за неё и на пороге стоял он. Он держал в руках тёплую белую водолазку и чёрный пиджак с брюками. Помню, что он испугался стоящего меня возле двери, но потом он положил вещи на край кровати и подошёл ко мне. Долго ждать не пришлось и я снова ощутил тепло родных рук, которое не чувствовал на протяжении мучительных ста восьми лет жизни в России. - Переоденься пожалуйста, на улице очень холодно, а в рваном кителе и без накидки тем более, - буквально прошептал он мне на ухо, осторожно поднимая одну из рук к моей макушке.       Помню, я долго не отпускал его, не мог надышаться, не мог поверить, что этот день наконец-то наступил. Знал бы он, как много я хочу ему рассказать и сколько мыслей и сравнений у меня накопилось за годы жизни в Российской империи... В этот же вечер, сидя у камина в гостиной, я долго рассказывал ему про то, что происходило и говорил про дождь, но я ничего не успел сказать про то, что я видел в тумане или слышал в монотонных ударах капель. Меня, буквально, разморило тепло от камина и задремал на плече у Бьёрга.

1939-1944 годы. Зимняя война и бомбардировки города.

30 ноября 1939 года       Этот год тоже казался ужасно напряжённым, мирные переговоры с Михаилом Юрьевичем ни к чему не приводили, а на горизонте виднелась вторая мировая война, которая началась ещё в сентябре этого года. Я боялся, что полная территория снова отойдёт к России и снова придётся переживать эти муки и разлуку с союзником. Тогда Бьёрг был почти всё время со мной в одном городе и только осторожно массировал мои плечи, чтобы расслабить или отвлечь от нервозности. На удивление, это помогало, но на краткий эпизод времени, а дальше я снова продолжал прикусывать свои губы почти до крови и наблюдать за людьми, которых перевозили в глубь страны и на тех, кто добровольно уходил на фронт, сражаться за территорию, независимость и дальнейшее благополучие нашей родной страны...       Самое обидное, что они снова нарушали свои же обещания, ломали составленную нами границу, убивали солдат и мирное население. Я не мог смотреть на людей и не мог просто вот так спокойно сидеть, я хотел помочь, я хотел тоже взять в руки оружие, я не хотел бросать их одних, но меня останавливало только то, что Бьёрг рядом... Он поможет, он поддержит и я это прекрасно понимал тогда, но ночами, когда в столице было тихо я не мог сдержать слёз. Они лились сами собой и даже объятия любимого не могли унять сдавливающую грудь боль. 12 марта 1940 года.       Война окончилась Московским мирным договором, тогда я смотрел на него уже с недоверием и я не желал это скрыть, я просто настраивал себя на всё, что только могло произойти. Обратно я вернулся ужасно уставшим и только помню как упал на кровать и тут же отключился, мне было так стыдно и неудобно перед Бьёргом, я тогда даже ничего ему не ответил, а он только опустился рядом и прижал меня к себе. Было настолько приятно и тепло, что даже одеяло мне было не нужно, мне хватало тепла Меларена, который просто обнимал меня и перебирал пряди жидких волос. 1941 год.       Первая волна бомбардировок. Я помню крик сирены, я помню как в тот день лил дождь и как люди убегали прочь, только чтобы укрыться и спрятаться. Я стою без зонта и больше стараюсь понять, куда мне надо бежать, чтобы скрыться, но каждый раз мимо меня проносились так, что я просто чуть ли не падал. Я слышал крики о помощи, крики от боли и мне самому было страшно больно, но я не мог дать себе закричать от этого. Примерно минут через 5 я ощутил тепло на своих плечах, от чего аж подскочил. Это был Бьёрг, я думал, что он уехал обратно в Швецию, но он стоял сзади. Руки осторожно обвили мои плечи и прижимали к себе, а я только хватал его за запястья и умолял бежать, прятаться, но он не стал меня слушать. Помню, он тогда увёл меня в один из подвалов, где было не так много людей и забившись куда-то в угол я просто схватился за голову, опуская её в пол. Бьёрг сидел напротив меня и только тихо что-то говорит, стараясь привести меня в себя, но с авиационными ударами мне становилось только больнее и начинали течь слёзы. Как будто это происходит внутри меня, рёбра словно ломались под мнимой тяжестью, руки и бёдра прожигало противной болью и хотелось закричать, но мои руки только закрыли рот, а глаза неестественно зажмурились... И помню, что я словно упал. Упал в что-то тёплое и приятное, но это тёплое и приятное уже не перебивало боль, как это было два года назад. Когда бомбёжка прекратилась я только открыл рот и прокашлялся, прижимаясь к любимому и снова сжимая ткань его вельветового пиджака. Он только гладил меня по спине, а после отпустил и помог встать на ноги, чтобы мы смогли уйти в более приятное место, чтобы он мог помочь с ранами и тем, что осталось на моём теле от налёта. Помню как я не позволял себе даже скулить от боли, хотя он просил меня не молчать, просил кричать и плакать, только чтобы я проще перенёс это состояние, а я на отрез отказывался и говорил, что со мной всё в порядке, хотя я снова врал, но эта ложь терзала меня, в отличие от той, которая была в 1800-х годах. Тогда я врал, чтобы меня не считали слабым, ровно так же, как и сейчас. Но тогда я врал Саше, который для меня, всего лишь, как младший брат, а тут я вру своему возлюбленному, которому я клялся никогда не врать и не лукавить... Он ничего не ответил, но его горький и тяжёлый вздох много что означал. В этот же вечер я просто обнимал его и рассказывал, почему я молчу, почему не кричу и не плачу от боли, и долго извинялся за то, что искусал губы, пока он обрабатывал раны, а не давал себе кричать или стонать от жгучего ощущения, на что он только тихо хмыкнул: - Дурашка, я не считаю тебя слабым за твои чувства. И иногда даже полезно плакать или кричать, и тебе не стоит бояться моей реакции на это. - рука его опустилась мне на щеку и он только осторожно поцеловал меня в лоб, чтобы разрядить обстановку. - Прости... Это уже как дурная привычка, но я постараюсь отучиться! Ночь с 6 на 7 февраля 1944 года       Я снова слышу вой сирены, я слышу как убегают люди и слышу шум летящих самолётов. Бьёрг был в соседней комнате, но он тут же сорвался с места и побежал в сторону моей комнаты, но я очень смутно помню то, что происходило. Помню панический страх и то, как я пятился назад от окна. Глаза застелила пелена слёз, а мысли спутались и было ощущение, что моё дыхание слышалось даже за пределами этого дома. Казалось, что вот-вот в моих глазах потемнеет и я провалюсь в обморок, но этого не происходило и я просто сидел в сознании не находя себе место. Пол трясся с улицы доносились взрывы и крики людей, а я даже с места сдвинутся не мог и не чувствовал боли от ожогов. Судорожно бормотал себе что-то под нос, пока и вовсе не взвыл от плача, а после и вовсе сорвался на такой же крик. Голова кружилась и единственное, что выбило из колеи и заставило хоть чуть-чуть унять панику - осторожные прикосновения к моим щекам со стороны любимого, лицо которого я помню очень смутно. Он говорил что-то про безопасность и про то, что нам надо бежать, а я не смог даже ничего ответить, ведь грудную клетку сдавило от боли, а на руках и по всему телу оказались ожоги. Мне хотелось закричать от страха и ужасной жгучей боли, но сбитое дыхание просто не дало мне этого сделать. Руки мои царапали в кровь те места, на которых были страшные ожоги и волдыри, и я не мог себя остановить. Ком подкатывал к горлу и я начал ужасно кашлять, словно задыхаясь от чего-то, что находилось там, за пределами места, где я был.       Боже, мне казалось, что это длится уже вечность, что это не одна страшная ночь, а целый месяц или год. Даже при Российской империи я не ощущал таких ужасных мучений как в эту ночь. Мысли по прежнему путались, а тело ужасно трясло, я даже не мог говорить и только в 5:30 утра я смог перестать кашлять и трезвый разум вернулся ко мне, но дрожь в теле, попытки избавить себя от ужасной боли и плачь с периодическими криками никуда не делись, однако меня уже останавливала жёсткая хватка Бьёрга. Он буквально сковал мои запястья и не давал мне даже близко подобраться к ранам или просто вот так вырвать их: - Вэйно, пожалуйста, ты меня слышишь? - голос будто вывел меня из состояния транса. Он смотрел на меня с явным недовольством и сильным испугом. - У-уходи... Пожалуйста, уходи, - я прикусил губу и отвернул голову в сторону уже просто пытаясь вырвать руки, - умоляю, оставь меня! Ты сам пострадаешь, они же и тебя покалечить могут!       Я помню как он отпустил мои руки и осторожно прижал мою тушу к себе, уже поднимая на руки. Я не помню как он начал обрабатывать раны и как долго он это делал, но я помню, что сорвал голос и пытался вырываться, когда было ужасно больно. А Бьёрг только останавливался на время и либо нежно перебирал пряди моих волос, чтобы успокоить, либо осторожно целовал одно из моих запястий только чтобы успокоить и вернуться к обработке снова. Помню, как после лежал почти весь в бинтах и не хотел отпускать его руку. После истощение и сильная вялость взяли надо мной верх, и я буквально отключился, но проспал не долго, потому что боялся, что снова что-то не услышу, и могу проснуться не от тепла рядом, а от очередной ужасной жгучей боли. Бьёрг совсем не спал в этот день и только сидел рядом, осторожно поглаживая меня по голове.       Когда я уже окончательно пришёл в себя, Бьёрг рассказал, что было ночью и меня снова бросило в мандраж, но это было уже от тех слов, которые я наговорил ему, будучи в состоянии бреда и истерии. На глаза снова накатились слёзы, а он только аккуратно и не сильно давя на кожу прижал меня, сказав, что совсем не обижается и что меня можно понять и моё состояние тоже... - Бьёрг, я так сильно устал...

2 сентября 1945 года. Конец Второй мировой войны.

      Над городом гремели салюты, а я стоял где-то в стороне от толпы, просто смотрел на небо. Война закончилась, но наша страна потеряла 10% территории окончательно, хотя это кажется такой мелочью, особенно после осознания того, сколько мирных людей и солдат погибло в эти годы. Я уже хотел уходить с площади обратно домой, как тут услышал Бьёрга у себя за спиной: - Вэйно! Вэйно, постой! - звонкий голос блондина заставил меня обернуться к нему.       В руках у него был букет из семи ярких, алых гвоздик и когда он подошёл он отдал их мне, а после только обнял меня за плечи и улыбнулся. Я помню как с непониманием сначала смотрел на букет, а после только обнял его в ответ уже плача не то от счастья, не то от горя. Чувства были смешанными, я тогда был рад, что закончилась эта кровопролитная война, но и был ужасно расстроен тем, что погибло очень много людей и многие пострадали от ужасных бомбардировок. Я робко и быстро вытер слёзы с лица и поцеловал любимого в щеку. После этого мы оба пошли домой. Помню, он ещё долго-долго следил за моими ожогами и перевязывал раны, которые предательски долго не хотели затягиваться.       На смену моему страху пришло что-то тёплое и нежное, то, что я искал всю свою жизнь и нашёл в любимом, который не бросил меня даже тогда, когда было больно и страшно. Он был рядом со мной всегда. Он разделял со мной радость и печаль, счастье и отчаяние...

Октябрь 1945 года.

      На улице идёт дождь, а я снова предательски забыл зонт. Но я слышу уже знакомые шаги сзади и чувствую, как капли дождя перестают капать на моё лицо. Люди бегут прочь из-за ужасного ливня, а я только оборачиваюсь назад и вижу Бьёрга, который держит над моей головой чёрный зонт. На моём лице появляется улыбка: - Знаешь, милый, - начинаю говорить я, после того, как прокашлялся, - а я так полюбил дождь за это время. Он напоминает мне о тебе, так же как и туман после него... У них словно твои черты лица, у них такой же цвет глаз и цвет волос. И кажется, что твоё настоящее имя и есть "Дождь".