И имя серое твоё...

6 сентября 1809 года.

      Король Карл задержал меня в тронном зале и разговор начался с фразы: "Герцогство Финляндское теперь часть Российской империи.". Я сначала ничего не понял и зрачки в серо-голубых глазах резко уменьшились. Это был и испуг, и ненависть. Я сжимал кулаки и стиснув зубы ушёл даже не дослушав "Его высочество". Массивная дверь захлопнулась со страшным грохотом и я побежал по коридору, к выходу на улицу, но единственное, что я смог услышать это удаляющийся цокот копыт. Вэйно оборачивался назад с чёрного вороного коня, с грациозными мохнатыми копытами. Он не плакал, не смеялся и только издали по силуэту лица можно было увидеть страх. Помню как я упал на колени и долго смотрел в след. Они отняли у меня самое дорогое. Они отняли моего любимого и маленького Вэйно. Тогда я был зол на весь мир, я был зол на Александра Романова, я злился на Михаила Московского, я злился на короля и мне не хотелось жить от осознания, что я не могу вернуть его, как это было в 1760 году. Я тогда страшно обижался на короля, но после я просто начал понимать, что у нас не было другого выбора. Либо мы, либо Финляндия, но не так, чтобы это было во вред именно любимому Вэйно. Он хотел хотя бы поддерживать связь, но этого бы просто не получилось сделать. Мои разговоры с Александром вообще ни к чему не привели и он только ответил, что Вэйно не выходил из комнаты и долго не хотел снимать мундир.

Середина 1800-х годов. Период март-апрель.

      Хоть я и продолжал исполнять свои обязанности как столица, я стал более деспотичным. Я срывался на солдат за любую оплошность, кричал и чуть было не ударил одного из офицеров, но я вспомнил, как бы он был недоволен и пытался бы остановить меня, обнимал бы со спины или хватал за руки, смотря в каком состоянии я был. Он бы отводил меня в сторону и робко, как маленький котик, целовал бы в щеку или тёрся об неё. Как бы он не уважал моих правителей - он продолжал быть ласковым со мной и прилюдно обнимать или целовать, чем крайне бесил их. Хотя мне тогда было плевать, мой любимый был рядом и я старался быть с ним ласковым даже во время караула или работы. Когда рядом был Вэйно я отвлекал себя от курения, потому что он сильно кашлял, но это не был астматический припадок, простой кашель от тяжёлого запаха. Он говорил, что всё в порядке, и что я могу курить при нём, но я не делал этого просто исходя из его состояния.       Я не узнаю себя после того, как его забрали. Я начал курить раза в два больше чем курил тогда. От горького вкуса табака меня начало уже тошнить, но при этом - это было единственное, что действительно меня успокаивало и хоть чуть-чуть раслабляло, но как только я видел короля или портрет моего любимого - мне хотелось разбить всё вокруг меня, хотелось кричать рвать и метать, но я сдерживал себя только ради него. Ради того, чей лик смотрел на меня с портрета и улыбался. Ради моего юного снежного принца, который раньше засыпал на моих коленях и обнимал во сне. Который рос прямо у меня на глазах и часто гулял со мной по набережной. Воспоминания о моём общении с ним, о долгих и тёплых объятиях, и нежных или тревожных разговорах согревают мою обледеневшую душу. Когда я засыпаю - я слышу его нежный смех и его нежный, тоненький голос, который вроде уже и поломался, но до сих пор звучит так, словно он совсем маленький мальчик, который только-только узнаёт все тонкости этого гнилого и грешного мира. Я слышу, как он тихо сопит рядом и чувствую, как его холодные руки ложатся на мою спину. Вечно холодные, которые крайне тяжело согреть. Помню, как я ругал его, когда он был маленький, за то, что он отказывается носить перчатки, но после улицы я осторожно брал его за руки и грел. А уже когда он был взрослее сам осторожно надевал на его руки кожаные чёрные перчатки, хотя и после них его руки были ледяными. Сейчас мне ужасно стыдно перед ним, за мои крики, ругань и отчитывается, потому что я не извинился перед ним должным образом. Я не был ласков с ним, я делал это только из-за своих каких-то желаний и только тенью оставалось то, что я заботился таким образом. Когда я открывал глаза от таких ощущений я только сильнее злился и ударял кулаком по жёсткому матрасу кровати и только поворачивался в сторону тумбочки, на которой стоял его портрет. В ночной темноте он казался мне таким грустным на этой картине. От природы трагичные брови, прикрытые глаза и улыбка, тогда они казались мне очень грустными и горькими, будто он плачет на этом изображении, но я знал, что это не так, ведь я сам тогда его рисовал. Тогда он бы счастлив. Я помню, как тогда Вэйно держал в руках букет из лаванды, завязанный тонкой красной нитью. Цветы я рисовать не умел и не умею до сих пор, но лицо и его глубокие глаза я передал точь-в-точь. Каждый раз, когда я так просыпаюсь ночью я молю бога о "глупости". Молю, чтобы мы с ним встретились снова, я снова хочу видеть его бледное от природы лицо. Я хочу перебить его тонкие и ломкие волосы, которые не были такими до 1760 года. До этого года его волосы послушно завивались в кудри и были мягкими на ощупь. Но после этого проклятого пожара на лице его показались страшные синяки под глазами, а волосы стали почти прямыми, ломкими и жидкими. Вспоминаю, как тогда он упал ко мне в руки и просто долго плакал. Нет, это было не из-за внешности, тогда моему Вэйно было плевать на то, как он выглядит со стороны, насколько он кажется слабым или беззащитным. Ему было страшно больно. На теле не было ни единого живого места и тогда я долго ругался с королём, только бы он разрешил мне забрать его к себе и оказать должный уход и помочь встать ему на ноги. Вспоминаю, как он умолял меня сжечь его, словно это произошло только вчера, хотя это было несколько десятилетий назад. Вспоминаю 5 сентября, когда он хватал меня за ткань моего мундира, плакал и умолял не бросать его, не оставлять один на один с Александром. Дурашка... Тогда он совсем его не знал. А ведь я совсем не знаю, как ему там в России... Хорошо ему или плохо, мучают его или он живёт с Александром в одном дворце. Я не знаю, как он себя чувствует и жив ли он вообще. Разговоры с Александром ни к чему не приводят. Да и откуда я знаю, можно ему доверять или нет? Вдруг он обманывает меня, говоря о состоянии моего любимого. Вдруг он намеренно говорит, что всё в порядке и он привык, а самому Вэйно в этот момент страшно, вдруг он болен, вдруг его лихорадит от болезни или от страха? Как я могу верить кому-то, если я не доверяю самому себе? Помню, как после этого собрания лил страшный дождь и я только закрывался чёрным плащом, стараясь как можно быстрее добраться до дворца и продолжить проводить время в отвратительном одиночестве и холоде. Помню, как много я писал в этот день о своём состоянии и все свои мысли на счёт Вэйно. Перебирал все хорошие и самые дурные варианты, вплоть до тех, что он просто забыл меня и что ему там хорошо. Хотя после страницы с такими мыслями летели в камин. Нет. Вэйно не такой. Он не будет любить из-за власти или страха. Он будет любить только то, что кажется милым его душе и сердцу, и это его решение, его выбор и его правда, которые я выучил наизусть за 259 лет.       Вэйно никогда не предаст свои принципы, не предаст свою любовь к свободе и родным финским краям... И это вновь пробуждает во мне надежду и наполняет меня силами от головы и до самых пят...

6 декабря 1917 года.

      В Финляндии сегодня шумно. Народ кричит, кто-то радуется, кто-то смеётся, а кто-то плачет. Люди держат знамёна с белым флагом и грациозным синим крестом. Я шёл против толпы и глазами искал его. Я знал, что он будет вместе с людьми, я знал, что он будет безумно рад этой свободе, но когда, спустя час, я не смог найти его в толпе я закурил тонкую, но крепкую сигарету, уже осторожно отойдя от толпы. Я рассматривал пейзаж Финского залива. Сегодня он был особенно красивым, особенно когда солнце сталкивалось с облаками и небо смотрелось как огненное зарево. Я уже докуривал сигарету и до фильтра оставалось буквально немного, как в мою спину резко кто-то врезался. Я нервно бросил сигарету в рядом стоящую урну и уже начинал гневно бурчать что-то на родном мне шведском, но когда мой взгляд упал на него, я успел проклясть себя сотню... Нет. Тысячу раз: - Боже мой.. Вэйно! Маленький мой! - Я поспешно опустился рядом и снял с себя шинель уже одевая её ему на плечи, чтобы хоть чуть-чуть прикрыть голую кожу на плечах, которая виднелась там, где раньше были погоны. Хоть сейчас только начало декабря, но уже валил снег и на улице было ужасно холодно. - Т-ты что делаешь?! Ты же заболеешь, оставь её! - Он хватал меня за запястья своими ледяными руками. Сопротивлялся и даже пытался снять с себя её, - П-пожалуйста...       По бордовым, от холодного ветра, щекам текли горькие слёзы, а глаза его были красными. Голос хрипел и был сорван. Мне ничего не оставалось, кроме как взять его на руки и понести домой, чтобы он хоть там согрелся и его руки не онемели окончательно. Хрупкое тело финна дрожало и его голова только сама собой прижалась к моему плечу и он буквально отключился. Помню, как принёс его домой, я тогда даже не стал снимать с него моё чёрное пальто, наоборот, я только сильнее закутал его и осторожно опустил на кровать, чтобы он хоть немного, но поспал и пришёл в себя. Ему сейчас как никогда нужен был отдых. Сам я ушёл искать хоть какую-то одежду для него и поставил чайник греться на плиту. Из вещей я смог найти только чёрные брюки с пиджаком и белую облипку, с воротником под самое горло. Осторожно сложив их, чтобы они не помялись я пошёл с сторону комнаты, где он спал, но открыв дверь я заметил Вэйно стоящего у неё. Взгляд синих арктических глаз был ужасно потерянным и видно, что он до сих пор напуган. Меня пробила дрожь и я только положил одежду на край кровати и быстро, но нежно обнял его, аккуратно поглаживая по голове и снова перебирая истлевшие пряди: - Вэйно, пожалуйста, переоденься, на улице очень холодно, особенно в рваном кителе, да ещё и без накидки, - я говорил это в пол голова, продолжая осторожно-осторожно гладить его по голове.       Мы простояли так, наверное, минут пятнадцать. Я не видел его лица, он просто прижимался всем телом ко мне и не мог надышаться. Не мог поверить в то, что мы стоим рядом и что мы снова нашли друг друга. Но после он медленно опустил холодные руки и отошёл, а я только осторожно поцеловал его в щеку, снова попросил переодеться и остался ждать его на кухне, где уже разливал чай по чашкам. Сахарница была полной к тому моменту, когда Гельсинфоргс вышел из комнаты. Пиджак и брюки были немного больше по размеру, но так ещё казалось из-за его худобы. Я только улыбнулся и достав ложки из мельхиора, чтобы он сам мог насыпать сахар. Только после того, как мы разобрались с сахаром, мы направились в гостиную, где уже горел камин и опустились рядом, чтобы согреться и поговорить. Я осторожно обнимал его за плечи и долго слушал его рассказы о том, что было в Петербурге: - Там так часто шли дожди... Из-за этого мы бывали на прогулках относительно редко, но этого хватало, чтобы надышаться влажностью, - говорил он охрипшим голосом, опуская голову на моё плечо, - так тоскливо... Но так романтично, с другой стороны... - Они же ничего с тобой не сделали? - начал я, уже снова повернув голову в его сторону, - Ты часто болел там? Сильно мёрз? - Нет... Нет-нет, я почти не болел... Только в середине 1800-х меня лихорадило, но это было не от болезни, - голубые глаза скрылись под веками и он вздохнул, - в кителе было холодно, но зимой я ходил в шинели и мне было тепло, но не так, как сейчас.       После он начал говорить что-то про дождь, так долго, описывая каждое грозовое облако, но потом он просто уснул у меня на плече, опуская уже пустую чашку к себе на колени. Я снова поднял его на руки и отнёс в комнату и позже, когда уже убрал посуду, опустился рядом с ним. Я обнимал его и иногда, когда он что-то бормотал во сне, гладил его по голове.

1939-1944. Годы Зимней войны и бомбардировок в городе Хельсинки.

1939 год. 30 ноября.              Вторая мировая война уже идёт два месяца. Германия не собирается сбавлять свои обороты, но Швеция продолжает держать нейтралитет и только изредка мы помогаем тем, кому необходима помощь или поддержка. Я почти всё это время был в городе Хельсинки, где жил рядом с Вэйно. Он тогда бегал по пленумам и старался добиться мира между СССР и Финляндией. Но в ответ получал только отказ из-за чего расстраивался и чуть-ли не плакал. Я тогда успокаивал его и старался отвлекать от нервозности и от того, что происходило. Однажды, я краем глаза заметил Александра Невского, он казался уже более взрослым, суровым и измученным. Конечно, пережить столько бунтов за один 17-й год, а после и вовсе гражданскую войну. А сейчас советская власть задумывается о тыле для Ленинграда. Единственные кто рядом находятся - Финляндия. И Вэйно, как столица, старался наладить мирные отношения и просто предложить помощь. Напоминал им о договоре, который они заключили, но они отказывались слушать моего маленького мальчика... В одну из таких ночей, когда наступала тишина, Вэйно просто не мог уснуть и в полумраке я замечал слёзы, которые текли из сапфировых глаз. Я тогда только зашёл в комнату и он обернулся на скрип паркета. Я подошёл ближе и осторожно обнял моего снежного принца, начиная гладить его по голове и стараясь успокоить. Хотя... Тогда он был безутешен. Ему было больно, неприятно и хотелось кричать, но он не делал этого, только чтобы казаться людям вокруг сильнее... Мой маленький, наивный Вэйно... 1940 год. 12 марта.       Вэйно подписал мирный договор, а я к тому времени просто готовил что-то на стол, только чтобы он мог хоть чуть-чуть перекусить, когда вернётся. Но в итоге он был измученным на столько, что еду пришлось отставить на n-нный срок. Юнец сразу ушёл в комнату, даже никак не отреагировав на мой вопрос. Неприятно, конечно, но я не маленький ребёнок, чтобы обижаться за отсутствие внимания. Особенно зная, как тяжело быть столицей самое первое время, а маленький Вэйно ранее и вовсе был всего провинцией и знаком с этой работой только из моих уст и уст Або, который недолюбливал его. Хотя я до сих пор не понимаю за что, он был тогда совсем маленьким и просто ему было любопытно узнать, какого это, быть столицей или промышленным центром. И вот эти годы наступили... Но наступили совсем не в тот момент и мало того, что мой маленький мальчик не успел окрепнуть, он не успел набраться военной силы, чтобы защитить страну. Он не виноват, он не мог ожидать очередного ножа в спину. Мне даже обидно за него и за то, что Михаил вот так просто нарушает данное обещание. Вроде, от обещания прошло 7-8 лет, а они так дерзко нарушают это. Бесчеловечно и гадко... 1941 год. Первая волна бомбардировок.       Сирена выла и люди бежали прочь, а я бежал против толпы. Лица были напуганные, хотя, тогда и на моём лице читался животный страх. Как только я добрался до Вэйно я тут же бросил свои руки ему на плечи, сначала просто осторожно приобнимая его, а после уже бормоча что-то себе под нос, вроде: "Нам надо уходить" или "тут не безопасно", просто резко поднял его на руки и пошёл в более тихое и надёжное убежище. Я смог опустить его на ноги только тогда, когда мы отошли к одной из стен. Вэйно не мог стоять и он буквально упал на пол, только поджимая к корпусу ноги и опираясь спиной на стену. Он не плакал, не выл, не скулил и даже не стонал от боли. Он просто прикусывал губу, а руки тянулись к ранам, желая разорвать хрупкую кожу, которая покрылась язвами. В моих силах было только осторожно ловить его за запястья и нежно гладить те зоны, на которых не было ожогов, только чтобы отвлечь его от боли на хоть что-то приятное и тёплое. Когда авиаудары окончились я только помог ему подняться на ноги и осторожно повёл в сторону дома, который остался цел. Дом, в котором мы 24 года назад вместе сидели у камина и где я обещал, что больше не позволю забрать его, где говорил, что всё будет хорошо, и что всё наладится, и мы снова будем разделять все наши чувства. Ну что же, Бьёрг Меларен, молодец. Договорился! Да так договорился, что теперь жалеешь о своих же словах, идиот. Дал ложное обещание, дал повод на надежду, когда этого и близко не виднелось! Гений... Теперь мне остаётся лишь успокаивать и обнадёживать его дальше, хотя, я даже как нейтральная сторона понятия не имею, на какой промежуток времени это растянется.       Вэйно послушно опустился на край кровати, спиной ко мне уже с оголённым корпусом. На его спине, по его рукам и на шее были страшные язвы от ожогов. Мне было больно на это смотреть, но простояв где-то с минуту, я взялся за перекись, вату, мазь и бинты, начиная по чуть-чуть приводить его хрупкое и худощавое тело в порядок. Спина непослушно выгибалась под моими руками, но он не кричал, не плакал, не издал ни единого звука, пока я обрабатывал страшные болячки, которые были разодраны в кровь от того, что он вжимался в стену. Белая водолазка была вся в крови и проще было её выкинуть, чем вывести пятна полностью: - Вэйно, пожалуйста, если сильно больно - не молчи. Кричи, плачь, но так ты перенесёшь боль проще. - я осторожно наносил мазь на его раны и старался не давить на кожу.       А он был нем как рыба... И только когда я затягивал бинты на его теле он тихо простонал и выдал что-то вроде: "Слабее" и снова прикусил губу. Тогда я ослабил бинты и завязал их. Вэйно медленно обернулся ко мне лицом, а я лишь коснулся губами его лба. Помню, как долго мы говорили на счёт его эмоций и их проявления. Когда он говорил про то, что Александр не воспринимал его слёзы или слабость, я только нервно сжал кулаки, но после только аккуратно погладил его по голове и уложил на кровать, накрывая одеялом. Я пролежал с ним, пока он не уснул, а ночью вышел на улицу, просто слушая гул города и выкуривая сигареты две подряд, просто чтобы хоть немного себя успокоить и не кричать, не срываться в этот период. После курения в теле резко появилось ощущение усталости и тяжести, но спать сразу я не пошёл, до этого я выпил воды, чтобы хоть чуть-чуть прибить запах табака, лишь бы он не проснулся и не начал кашлять. 1944 год. Ночь с 6 на 7 февраля.       Вой сирены заставил меня сорваться с места и побежать к Вэйно, чтобы забрать его в более безопасное и тихое место, но я не успел ничего сделать. Как только я вошёл к комнату, я заметил его сжавшегося где-то в самом дальнем углу от окна. Его маленькое, хрупкое тело тряслось и он только что-то нервно и неразборчиво бормотал, бегая глазами по комнате. Я подошёл к нему и опустился на колени напротив, осторожно кладя руки ему на щёки. Его словно током пробило, но он ничего не услышал в этом состоянии. Он кричал и отворачивал голову, жмуря глаза. Крики были настолько страшными и громкими, что я думал, что вот-вот оглохну, но я продолжал слышать его тяжёлое дыхание, а впоследствии и кашель. Словно он задыхается и как будто он буквально через пару минут и вовсе перестанет дышать. Это заставило меня убрать руки от его щёк и быстро уйти за водой. Руки мои предательски тряслись и я чуть ли не ронял этот стакан. Когда я вернулся в комнату, я только заметил приступы агонии. Вэйно буквально сдирал свою же кожу, это выглядело страшно и его кисти были абсолютно полностью в крови. Помню, как я замер, после того как поставил стакан на тумбочку рядом и как только спустя минут десять снова подошёл к нему, уже ловя тонкие запястья и пытался останавливать его. Он уже не кричал. Его тяжёлое дыхание и зверский кашель резали слух и заставляли сердце разрываться на куски. Я никогда так за него не переживал. Мой страх в 1809 году по сравнению с тем страхом, который сковывал меня сейчас, казался просто чем-то лёгким и даже безосновательным. Буквально, спустя несколько часов я смог поймать его руки окончательно и не выпускал их из оков, как бы Вэйно не упирался и не пытался их вырывать. - Вэйно, мальчик мой... Пожалуйста, ты слышишь меня? - голос впервые за несколько столетий задрожал, а зрачки в моих глазах были размером с точку, даже не смотря на кромешную темноту. - У-уходи... - послышался охрипший, тихий и дрожащий голос, который прерывался от всхлипов и плача, - Пожалуйста, уходи, оставь меня! О-они и тебя покалечат, умоляю, Б-бьёрг, уходи!       Он ещё долго пытался вырывать руки из моей хватки, но когда силы закончились он опустил их, просто продолжая плакать и иногда громко всхлипывать. Тогда я отпустил его запястья и медленно поднял на руки, чтобы осторожно усадить на кровать. Я протянул ему стакан с водой, также стоя напротив и немного придерживая его, пока он пил и по чуть-чуть успокаивался. Осторожно сняв с него кофту, я снова начал обрабатывать новые ожоги на теле, но уже пока он лежал. Периодами он начинал кричать и плакать от боли. Тогда я прерывался от процесса перевязки и гладил его по голове или целовал те зоны, которые не были поражены огнём. Каждый ожог давался с трудом, но я продолжал хвалить его за то, что он не расцарапывает их и за то, что он выдерживает обработку. В конечном итоге, почти весь корпус был перевязан и сжимая одну из моих рук Вэйно смог заснуть, но проспал он буквально часа 3-4 и соскочил, просто смотря на меня, сначала ничего не понимая, но осознание того, что произошло дошло где-то спустя минут пять от силы. Я не спал тогда и просто сидел рядом, осторожно поправляя его волосы или поглаживая по целым кистям рук. Взгляд сапфировых глаз упал в пол: - Что было ночью? Я-я совсем ничего не помню, помню только бомбардировку и то, что я кричал, - совсем тихо и хрипя спросил финн, всё так же смотря в пол. - У тебя была паническая атака, ты просил меня уйти, оставить тебя. Ты тогда совсем не думал о себе, - начал говорить я, свободной рукой осторожно поднимая его голову на себя и нежно поглаживая по щеке, - я тебя так не оставлю, слышишь? Как бы опасно или как бы плохо не было - я всегда буду с тобой.       Помню, как он снова расплакался и просто бросился мне в объятия. Он извинялся, говорил, что ничего не понимал и не хотел как-либо меня обидеть. На что я просто перебирал его пряди и говорил, что всё в порядке, что он не виноват, и что в таком состоянии можно наговорить всё, что угодно. - Бьёрг, я так устал от этого... Я хочу, чтобы это прекратилось, - снова дрожащим голосом произнёс Вэйно, только сильнее прижимаясь к моему плечу. - Потерпи... Я уверен, что ещё чуть-чуть и война наконец-то закончится....

2 сентября 1945 года. Конец Второй мировой войны.

      Я видел счастливые и уставшие лица людей, когда шёл по улице. Все эти люди держали в руках гвоздики, которые несли солдатам, которые прибывали на центральную площадь города. Я шёл в потоке этих людей к площади. Ближе к ночи над городом загремел салют. Несомненно, победа досталась этим людям упорным трудом, пролитыми слезами и каплями алой крови, но они отстояли, выдержали и не сломались. Я был горд за финский народ, но так же мне было жаль тех, кто потерял дорогих людей на этой войне. Слёзы текли по их щекам и каждого из них хотелось утешить, но на тысячу частей просто невозможно разорваться и я продолжал искать Вэйно в толпе. Пепельные волосы резко сверкнули в толпе и юноша уже собирался уходить. Я побежал в его сторону, осторожно пробираясь через людей и оказавшись уже совсем рядом с ним, я окликнул его: - Вэйно! Вэйно, мальчик мой, постой!       Он обернулся ко мне, шок был неподдельный, он думал, что я улетел в Швецию, но я тут, стою прямо напротив него и протягиваю букет алых гвоздик, которыми хотел сказать о своём уважении и гордости. Тонкие и вечно холодные руки осторожно взяли букет из моих рук и в синих глазах снова проглядывались слёзы. Вроде он улыбается, но эта улыбка казалась мне такой горькой и я только распахнул руки, принимая его в тёплые объятия. Мы бы простояли так вечность, но позже небо начало хмуриться и мы были вынуждены уйти домой, чтобы не попасть под ливень. Тогда мы, как в довоенное время, сидели у камина, но уже обсуждали насущные вопросы, до того момента, пока Вэйно не уснул у меня на плече, как это было в 1917 году. После войны я продолжал жить с ним и следить за состоянием ожогов на его теле. В благоприятной обстановке ему становилось лучше и раны затягивались чуть-чуть быстрее.

Октябрь 1945 года.

      Люди бежали прочь и старались спрятаться внутри зданий от дождя, а я шёл к родному силуэту, который стоял одиноко на площади. Осторожно подойдя к нему со спины я закрыл его чёрным зонтом от дождя. Вэйно снова обернулся в мою сторону, уже приятно улыбаясь и снова падая в мои объятия: - Знаешь, милый, - начал говорить он, после того как прокашлялся, - а я так полюбил дождь за это время. Он напоминает мне о тебе, так же как и туман после него... У них словно твои черты лица, у них такой же цвет глаз и волос. И кажется, что твоё настоящее имя и есть "Дождь". Его сравнение с дождём заставило меня улыбнуться. Я осторожно потянулся к нему и коснулся своими губами кончика его носа. Прядь непослушных, кудрявых волос упала мне на лицо, но я этого даже не заметил и просто продолжил обнимать его. И чужды нам были слова людей, и их косые взгляды.