Божество

      Сначала было больно, очень больно. Злые люди ворвались в ваш маленький дом на окраине села, пока отец был на охоте, чтобы добыть вам всем хоть немного пропитания. В доме была только мать – сухая болезная женщина в годах, столь добрая по отношению к своей семье – и ее малолетний сын. Ты помнишь, как она, эта женщина, по ночам рассказывала тебе сказки и учила молиться у уголка со свечой. Как она пела тебе колыбельные и предостерегала держаться подальше от леса, потому что там живут шутники-пикси, которые могут своровать непослушное дитя, околдовать путников и увести их за собой туда, откуда еще никто не возвращался. Она учила тебя ставить блюдце с молоком за порог на ночь, чтобы задобрить маленьких существ с заостренными ушами, ходящих в зеленых одеждах. Она учила тебя ходить, есть с помощью старой деревянной ложки, а не руками. Но она так многому не успела обучить тебя. И вот теперь ты, напуганный, в поношенной ободранной сорочке – твоей повседневной одежде – прячешься, по велению этой прекрасной доброй женщины, под скамьей за мешками с зерном. Прячешься и закрываешь рот рукой, чтобы не закричать и не обнаружить своего присутствия, пока двое рослых мужчин, стоя посреди избы, прямо на твоих глазах срывают с твоей матери ее старое, но всегда опрятное платье, а потом силой заставляют ее нагнуться над столом. Мать кричит, плачет, ругается и взывает к богам – таким милостивым и жестоким одновременно – и ты впервые в жизни слышишь, как она проклинает небеса, которые всегда чтила больше всего на свете. Она так любила своих богов – богов, имен которых ты, сколько бы тебя ни учили, не мог запомнить, и образ их стирался из памяти. Ты никогда не был столь же суеверен, как эта добрая женщина, хотя она воспитывала в тебе веру с младенчества. Ты верил в пикси и радовался каждый раз, обнаружив поутру пустую миску из-под молока – и тебе и в голову бы не пришло подумать, что молоко слакала кошка или собака, или выпили ежи, птицы – да какая угодно лесная живность. Это всегда и всегда были именно пикси. Но боги? Те боги, которых сейчас проклинала, стоя на коленях, эта прекрасная женщина. Она кричала и кричала, и просила прощения у тебя, и слезы лились из ее глаз, и голос охрип – пока один из мужчин, что-то грозно рявкнув, не ударил ее лицом об стол, и мать замолкла. Ты дрожал, внутри все свертывалось, как прокисшее молоко, и тебя ужасно тошнило. Потом мужчины, хохоча и переругиваясь, довольно пыхтя над обезволенным телом, воткнули в него нож. От груди и до самого конца, там, где разъезжались исхлестанные голые ноги. Платье задралось, порвалось и теперь моталось ошметками. Мужчины сдвинулись, грозно переговариваясь между собой. Ты прикрыл рот грязными ладонями, подцепившими песок с пола, и наконец отвернулся от ужасной сцены, попытавшись заползти как можно глубже под деревянную скамью. От мешков с зерном пахло залежавшейся пылью. От тяжелых шагов пол дрожал, но ты дрожал сильнее – от сковавшего все тело животного страха. Мужчины рыскали по дому в поисках чем бы поживиться – но, кажется, их интересовали только деньги, потому что к мешкам они так и не притронулись. Зерно было главным богатством этого дома – и ты слышал разочарование в басовитом голосе одного из бандитов, когда спустя порядочно долгое время они, обыскав все, нашли только пару серебряных монет, на поверку оказавшихся сплавом низшей пробы – от серебра там было только одно название. Но вот шаги замерли где-то в центре комнаты – ты едва двинулся, и этот мышиный шорох могли уловить разве что ищейки. Но тяжелые сапоги застучали по скрипучим доскам – все ближе и ближе. Тень, падающая от мешка, служившего тебе прикрытием, внезапно исчезла. – Смотри, тут еще один! – крикнул бас над самым ухом. В нем слышался незнакомый тебе акцент. А потом тебя схватили за шкирку и вытащили вон из укрытия, как какую-то шавку. Ты брыкался, сопротивлялся как мог, особенно когда увидел с высоты чужого плеча распростертое на полу тело матери с широко разведенными, неестественно выгнутыми ногами, между которых виднелась лужа крови и какой-то слизи. Глаза и рот ее были широко открыты. – Мама! – закричал ты, протягивая маленькие детские ручки к самой доброй женщине на свете. Женщине, которая убаюкивала тебя перед сном, пела тебе колыбельные и отдавала последний кусок хлеба, когда в доме есть было совсем нечего. Мужчина, несший тебя, рявкнул, приказывая заткнуться. Но ты все кричал, и плакал, и не мог перестать, как младенец, который не понимает, почему ему не следует шуметь. Ты кричал и кричал, и не осознал, когда тебя успели снять с чужого плеча. Мир завертелся, и ты начал плакать громче, потому что всегда боялся высоты. А сейчас было еще страшнее. – Я сказал тебе заткнуться! – снова заорали в ухо. А потом – резкая, глухая, сильная боль, когда тебя, словно куклу, взяли за ноги и наотмашь приложили головой к крепкой деревянной столешнице. В последний раз перед глазами мелькнуло – совсем рядом – окровавленное тело мамы. А потом – темнота.

****

      Откуда-то пахнет сосной. И снегом. Да, снегом. Слишком непривычные запахи, которых ты никогда – или почти никогда – не чувствовал у себя на родной земле. Ты очнулся от того, что тебе вдруг стало невыносимо холодно – вернее, будто бы ты давно замерз, но прочувствовал это в полной мере только сейчас. А еще были звуки. Довольно много звуков, от которых ты успел отвыкнуть там, в полной темноте и глухоте. Кто-то кричал совсем рядом. Но ты никак не мог разобрать слова – говорили на непонятном языке, который если ты раньше и слышал, то очень редко и мельком. Потом тебя стали трясти за плечи. Голос звал, что-то спрашивал. Голос был приятный, но обеспокоенный, звенящий от волнения. «Мама» – вдруг подумалось тебе. Говорил явно молодой мужчина, но почему-то ты вдруг стал уверен, что будь это женщина, то так бы, с такой точно интонацией звала бы тебя мама. А потом перед мысленным взором встало ее окровавленное тело. И глаза твои тут же распахнулись, а из горла вырвался душераздирающий крик. «Мама!» На мгновение свет ослепил. Вокруг было слишком бело. Серое небо, наполовину затянутое тучами. Холод колол тело, босые ноги и руки уже онемели. Голос рядом стал чуть тише и позвал еще раз. И ты наконец увидел. Увидел Его.

****

      Ты мог бы поклясться на чем угодно, что если те милостивые и жестокие боги, которым молилась твоя мать, существовали, то она молилась не тем. Потому что настоящее божество – прекрасное и доброе, такое, каких ты еще никогда не видел и не увидел бы, наверное, не умри бы от рук тех бандитов – стояло сейчас перед тобой. О, ты уверен, что мертв. Потому что было больно, а потом наступила Тьма. А потом тебя встретил, как и говорилось в священных текстах, бог, чтобы проводить на тот свет. Но если это был загробный мир – то твое существование в нем явно затянулось. Хоть ты и не понимал божественной речи, но ты понял, когда божество, спасшее тебя, представилось. Речь звучала странно, и твой язык отказывался понимать, как это произносить. – Раа-а… – старательно мычал ты, сидя в большой светлой комнате. Все здесь было чуждо, непривычно, непонятно. «Так вот, где живут боги» – думал ты, осматриваясь. Впечатляло, вселяло первобытный страх перед неизвестным и восхищало одновременно. – Раа-н-г-аа. «Н» получался носовым, как бы ты ни старался. «А» растягивался в два звука. Сказать короткое «ранга» не получалось – ты буквально пел чужеродное имя. «Л», как и «м» ты растягивал, превращая согласные звуки в гласные, как в родном языке, тогда как в новом мире их произносили по-странному коротко и отрывисто. Но что еще страннее – здесь ты быстро учился. «Небеса – действительно чудесное место» – думал ты, имея в виду именно чудо. Потому что прошло относительно немного времени, пока ты освоил чужой язык так, словно он был тебе когда-то родным. Ты освоил чужие звуки и произношение, и первым, что ты произнес, стало имя того божества, которое спасло тебя. – Не «Ранга», – по-доброму смеялось божество, и глаза его становились перевернутыми месяцами, – «Ланга». Л-л-л. – Л-л-л, – повторял ты, глядя только на него. – И я не бог, – чуть хмурившись, говорил Ланга. – Я такой же человек, как и ты. Ты впитывал его слова, как губка, пил речи, как из живительного родника. Человек. Разве люди бывают настолько красивыми? Разве у них может быть такая чистая белая кожа, такие ухоженные волосы, такая свежая, странная, новая одежда? Разве могут простые люди обитать в Храме? Огромное здание, и прозрачная слюда во всю стену, а за стеной – горы. Великое зрелище. Всякий раз при виде них тебе хотелось упасть ниц. Непонятные приспособления, высокие столы, глубокие ниши. На стене – черный прямоугольник застывшего озерца. Здесь было много таких черных озерцов. Боги называли это «плазма», «айфон» и «зеркало». Вместе с новым миром в твою загробную жизнь ворвалось и безумное множество новых слов и вещей, назначение которых ты до конца не понимал. Вот та жужжащая штука с огромным глазом посередине – она стирает вещи. Твоя мать полоскала одежду в реке, а здесь ее погружали в ящик из странного материала, а потом открывали глаз, который на поверку оказывался скорее пастью (тебя бросало в дрожь от того, что это была и пасть, и глаз одновременно – ужасное существо!), и туда сгружали грязное белье. Затем белые люди давили на маленькие выступы над глазом, а в ответ чудовище пищало в такт нажатиям, и только после этого начинало гудеть, а видимое внутри белье – вращаться, как вращается, должно быть, еда в желудке животного. Тогда, в первый раз, ты постановил для себя, что это нечто – абсолютно точно живое. Ночами тебя все еще преследовала прошлая жизнь. Тебе снились кошмары, в которых в ваш маленький бедный домик врывались бандиты, как они насиловали твою мать и убивали тебя. Снова и снова ты ощущал боль от глухого удара головой об угол стола, и снова и снова тебя поглощала тьма. «Я не вернусь, – плакал ты, ежась в постели, хныча и задыхаясь. – Никогда не вернусь, не вернусь, не вернусь…» – чтобы убедить самого себя, что это правда. Ты мертв, чего еще можно бояться? Но как-то раз, играя на кухне, ты зацепился широким рукавом старой детской футболки Ланги за лежащие на столе предметы. Сверху посыпался дождь из сверкающих металлических вещей, и неожиданно ты ойкнул, почувствовав укол в области правого предплечья. Ты никак не мог понять, что это было, потому что отвык от боли. Разве может быть больно, когда ты уже мертв? Разве чувства – это не то, что свойственно телу, а не душе? Но тут ты опускаешь взгляд вниз и цепенеешь не то от страха, не то от удивления. Ярко-красная струйка течет из небольшого пореза на темной коже. Ты как завороженный смотришь на этот поток, не чувствуя ничего, и кажется, что тебе это снова приснилось, почудилось, как отголосок прошлой жизни. – Шами? – взволнованный Ланга уже бежал к тебе, протягивая вперед руки, услышавший твой тихий удивленный вскрик. Заметив кровь, божество взволновалось еще больше – и ты пытаешься вспомнить, когда еще видел на его лице отпечатки таких живых эмоций. Тебе казалось, что боги должны быть сдержанными и носить маски абсолютного спокойствия. Ничто не должно их волновать, а если и волновало – те могли быстро справиться с ненужными эмоциями. Чувства – это то, что присуще жалкому слабому человеку, так тебе говорили. Это имя, которым сейчас называл тебя Ланга, ты вспомнил совершенно случайно. Оно не было похоже на те имена, что носили в этом мире, по крайней мере, ему так сказали. – Это что-то восточное, верно? – пробормотал Ланга задумчиво, когда ты впервые произнес этот звук, возможно, бывший твоим прошлым именем. Но вопрос так и остался без ответа. Слез не было, боль уже притупилась, но парень все с тем же беспокойством во взгляде опустился перед тобой на колени прямо на кухонный пол. Из короткой, но довольно глубокой раны лилась кровь. Странно, кажется, тебя должно пугать это больше, чем твоего благодетеля? – Боже мой, нужно обработать рану, скорее садись на диван, сейчас принесу аптечку! Многое тебе было непонятно, в новинку, просто потому что ты оказался в соверешнно другом мире – и то неудивительно. Но что сбило бы кого угодно с толку, умей они читать твои мысли – это странное, абсолютное, почти абулическое спокойствие. Ты все еще мог чувствовать боль, но тебе было плевать на нее, ты мог чувствовать грусть, радость, злость – но они все меньше тебя тревожили, ты уже не понимал, что ощущаешь в тот или иной момент, и все чаще приходила мысль, что внутри тебя полный штиль. Эмоции? Разве это что-то настоящее? Разве люди не притворяются, когда смеются, плачут или кричат от злости? Разве все это – не какая-то причудливая игра? Люди носят маски, прочитал ты в одном из журналов, пока изучал здешние языки – английский и французский, как они их называли. И это высказывание показалось тебе таким истинным, каким не казалась сейчас даже прошлая жизнь. Боль, страх, счастье, удовольствие – все это осталось где-то позади, выцветшими красками. Только теперь ты вдруг понял, что все это было просто игрой твоего воображения. Как в уличном театре. Но все еще оставалось непонятным, почему люди тратят столько сил, энергии и времени на переживания, если понимают, что все это – игра. Что они притворяются.       Ты сидел на диване и смотрел на колышущиеся перед носом голубые волосы. Голова Ланги то опускалась, то поднималась, и он заглядывал тебе в глаза, будто с намерением прочесть твои эмоции. Но их не было, и это приводило божество в легкое недоумение. Он бережно обрабатывал твою рану, и внезапно ты подумал: так будет всегда? Нет ведь, верно? Мама, когда-то заботившаяся о тебе – ты думал, ты с детской наивностью свято верил, что она будет всегда рядом. Накормит, уложит, согреет теплым боком, укачает на руках. Защитит от агрессии отца, от всего этого ужасного мира. Но что теперь? Где теперь она? Где теперь твоя жизнь, такая обычная, такая знакомая, пусть и не приносящая радости? Как ты оказался в этом странном месте? А может, все это сон, проделки демонов? Человеческие эмоции – это ложь, каждый божий день они притворяются, будто что-то чувствуют, но ты точно знаешь, что они лгут. Так почему весь этот мир не может оказаться ложью? Ланга с его заботой и неземной красотой? – Кто ты? – внезапно прорезается в тебе голос. Что-то странное, страшное подкатывает, плавно и неумолимо сменяет абсолютное сонливое спокойствие. Ты будто просыпаешься от анабиоза, и весь этот шквал незнакомых ощущений набрасывается на тебя, как шакал. Ты дышишь часто и глубоко, словно вот-вот задохнешься, и озираешься по сторонам, распахивая глаза. – Кто ты, где я..? – Шами? – зовет Ланга. Он хмурится, осторожно отводит руку с резко пахнущей ваткой, и мягко, но уверенно давит на твое плечо, чтобы успокоить. Но ты уже не можешь успокоиться. Тебя будто всего рвет изнутри, ты похож на шар, готовый вот-вот лопнуть. В глазах Ланги проносится взволнованный страх. – Шами, нет!..       …Тебя удается обездвижить. Когда тебе пытаются влить в рот какую-то горькую жидкость, ты сжимаешь зубы так, что они и впрямь могут сломаться. Тело трясет, в голове рябь и круговерть, словно попал в центр урагана. Разум то меркнет, то выплывает снова в реальность. А реальность ли? Ты уже ни в чем не уверен. Ланга рядом, он всегда рядом, даже если ты его не видишь и не слышишь – но чувствуешь. Его движения и хватка нежные, но твердые, не как у матери. Он сильный – он держит тебя, сжимая в объятиях, даже когда ты рычишь как дикий зверь и пытаешься расцарапать ему лицо. – Все хорошо, все хорошо… – приговаривает он, покачиваясь с тобой на руках. Вокруг появляются еще люди – это они пытались влить в тебя эту гадость, но, в конце концов, когда это не удалось, укололи тонкой острой палкой. Ты ощутил, как нечто вливается под кожу и растекается вместе с кровью – а затем мягкая пустота окутала тебя как осязаемое удушливое облако.

****

      – Что это было, доктор? – спрашивает Ланга, стоя у порога своего дома. Глаза его влажные и блестящие от беспокойства, руки крепко сжаты на груди, тело напряжено. Врач-психиатр, хорошо сохранившийся мужчина в возрасте и с белоснежно-седыми волосами под шапочкой только качает головой, опуская руки. – Ваш подопечный нездоров, – только и говорит доктор. – Советую сдать его в больницу. Он тут же осекается. Проклятое «сдать» повисает в воздухе, как ругательство, а глаза Ланги теперь наполняются злой решимостью. – Ни о какой больнице речи идти не может, – твердо отбивает он, напрягаясь еще больше, становясь похожим на зверя, готового держать оборону и атаковать. – Я лишь прошу вас, – он делает акцент на словах, – назначить лечение и выписать необходимые препараты, док. Врач смотрит на него с секунду, а затем качает головой. Оба они знают, что если это что-то серьезное – таблетками мальчика не вылечить. А для семьи Хасегава это будет очень тяжелая ноша. Но Ланга упрямо стоит на своем. Это он нашел Шами в горах. Он взял на себя ответственность за странного ребенка словно из другого мира. Возможно, именно душевной болезнью объясняется его поведение, возможно даже, что в снегах оставили мальчика умирать его же собственные родители, не выдержавшие такого груза. Но Ланге очень не хотелось повторять их судьбу и становиться палачом для невинной души. Они справятся. Если верить во что-то – оно обязательно сбудется.

****

      Ты сидишь за большим круглым столом и кушаешь очищенные яблоки. Ланга напротив заботливо счищает с плодов кожуру, хотя тебе все еще не совсем понятно, зачем. Кожуру ведь тоже едят, она не ядовитая и даже вкусная. Но у этих богов были свои правила, в которые ты не вникал, как бы ни пытался. К собственному удивлению, ты отчетливо помнишь свой приступ неконтролируемой агрессии, и тебе очень, очень стыдно. На руках Ланги, твоего благодетеля, все еще краснеют царапины от твоих коротких ногтей. Ты понятия не имеешь, что на тебя нашло, и обещаешь больше так никогда не делать. Сейчас, когда голову не застилает туман, перед глазами не вертится карусель, а нутро не разрывает от ужасной мешанины чего-то – ты не берешься назвать это чувствами, потому что это явно не то, как их описывают в книжках и по телевизору – ты сам себе кажешься очень глупым, странным и сумасшедшим. Где-то ты слышал, что по-настоящему безумные люди не догадываются о том, что они безумны, а значит, не все потеряно – и ты выдыхаешь чуть-чуть облегченно. Не всё потеряно. Я в порядке. Я больше не причиню Ланге и его людям неудобств – обещаешь ты себе.

****

      Ночью сон не идет. Лунный свет отражается от лежащего за окном снега и пробивается в комнату сквозь приоткрытые шторы. Ты чувствуешь себя вроде нормально, никаких приступов безумия, но все равно не можешь заснуть. Что-то тревожное преследует тебя во снах – что-то, чего ты не можешь запомнить, но оно появляется всякий раз снова, стоит тебе закрыть глаза. Вроде бы, тебе снилась мама. А вроде бы – страшные уродливые монстры со вспоротыми животами. Ты снова закрываешь глаза: Ланге не нравится, когда на твоем лице красуются огромные синяки от недосыпа. Он также говорит, что ты не можешь вечно оставаться дома, что тебе нужно выбираться на улицу, общаться с другими людьми, и что летом тебя запишут в специальную школу для необычных детей. Ты не совсем понимаешь, что это значит, но знаешь одно: от одной мысли о взаимодействии с кем-то помимо Ланги и его домочадцев становится дурно до тошноты. У тебя начинает кружиться голова, и хочется одновременно плакать и крушить все вокруг. Но ты уже знаешь, что это не выход, и не можешь позволить себе нарочно сломать хоть какую-то вещь в этом доме. Это будет кощунство. Богохульство в чистом виде. Все эти мысли не дают покоя, заставляют что-то темное ворочаться в груди и животе, и тебя начинает мутить. Тогда ты не выдерживаешь, встаешь в туалет, только чтобы пройтись от второго этажа до нижнего. Чтобы двигаться. Тебе необходимо двигаться, ты не можешь больше оставаться на месте – тело от этого будто свербит и чешется. Так ты пять секунд стоишь в ванной у унитаза и потом еще минут пятнадцать бесцельно бродишь между ванной, кухней и прихожей в темноте. Натыкаешься на стены и чувствуешь приятную прохладу. Ощущение такое, будто тело просит, чтобы его побили. Отмутузили хорошенько. Еще разок приложили головой о стол. Может быть, тогда мозги встанут на место – внезапно думаешь ты. Что если это всё – только последствия того удара? Мама когда-то говорила, что человека нельзя бить по голове, иначе он становится глупеньким и бесполезным. Так же, как нельзя резко человека будить – тогда душа не успеет вернуться в тело, и оно умрет. Наконец – ты не знаешь, сколько проходит времени: пять минут, а может, пять часов – Ланга находит тебя. Ты настолько погружен в свои мысли – о чем ты думаешь? Уже и не вспомнить, а может, и ни о чем, а может, и о чем-то слишком важном – что не замечаешь тихих шагов на лестнице и короткого оклика. Вздрагиваешь, когда плеча касаются чужие тонкие пальцы. По телу неожиданно пробегает табун сладких мурашек, но времени, чтобы разобраться, что это за чувство, не дают. – Шами, почему ты не спишь? – Ланга все так же говорит шепотом, и в этом странно интимном звуке вновь слышится беспокойство. Ты не отвечаешь: не знаешь, что можно сказать, и надо ли. Просто смотришь в глаза, темно-синие от недостаточного освещения и бесконечно глубокие, как две бездны, засасывающие твою душу – и молчишь. Шевелишь губами и не понимаешь, вырывается изо рта звук или нет. «Не мог уснуть». Ланга понимающе кивает, словно уже знал ответ. «Боги знают всё» – проносится в твоей голове мысль. Такая смешная и пугающе правильная. Но все-таки больше смешная. Ты уже не так сильно веришь в этих богов, если честно. Ведь ты их не видел, а Ланга сказал, что он человек. – В таких случаях я знаю только один способ, – вздыхает он и мягко дотрагивается до твоих безвольно висящих пальцев, как бы приглашая пойти за ним. – Поспишь сегодня в моей комнате. Ты как завороженный следуешь за парнем обратно вверх по ступеням и внезапно замечаешь, что тревога и свербящее чувство внутри, вынуждающее тебя хаотично наворачивать круги по дому, медленно, но верно растворяется, как утренний туман с приходом полудня. Приглашение «поспать вместе одну ночь» каким-то неведомым образом превращается в «теперь ты ночуешь у Ланги всегда».