Божество

      Еще в четырнадцать ты вынужден был вернуться в собственную спальню, потому что по неведомым тебе причинам – вернее, причины ты знал, но не понимал, из-за чего все это происходит – ты не мог больше спокойно спать в одной постели с Лангой. Все это время, пока ты не стал, как они это назвали, «подростком», и почти с момента твоего появления в доме, ты ночевал с Лангой, потому что одному спать было страшно. Снились кошмары, ты вскакивал посреди ночи и ходил по дому, как привидение, пока кто-нибудь из домочадцев не находил тебя и не успокаивал – словом или таблетками. Все было хорошо, пока ты лежал под теплым боком младшего Хасегавы, слушая его мерное дыхание и ритмичный спокойный стук сердца. От него пахло, на удивление… домом. Не тем домом, который остался в твоей прошлой жизни, а новым, в котором ты по-настоящему мог почувствовать себя в безопасности. Перед сном Ланга часто рассказывал тебе что-то тихим вкрадчивым голосом, ласковым и нежным, как у матери. Гладил тебя по волосам, целовал в макушку, слегка приобнимал одной рукой – и так вы засыпали вместе. Так было до того момента, пока в четырнадцать ты не ощутил вдруг, что тебе слишком – слишком жарко в вашей совместной кровати. Что рука Ланги, по обыкновению покоящаяся у тебя на боку, словно прожигает кожу, и давит. Снова это странное чувство – печет низ живота, но уже куда сильнее, а голова становится легкой и в то же время полной странных образов. Что-то клокочет в груди, чего-то хочется, и хочется остро, но тебе непонятно, чего конкретно. И впервые за долгие (по твоим меркам) годы ты вновь встаешь посреди ночи и идешь вниз. Там, на первом этаже, какое-то время стоишь в ванной, недоумевая, почему ноги принесли тебя сюда – должно быть, по давно забытой привычке. Смотришь невидящим взглядом в светлую стену, пытаясь понять, что делать дальше. Это странное чувство чуть стихло, отошло на задний план, как только ты выбрался из-под руки Ланги, вышел из комнаты, в которой всё пропахло им – только теперь обоняние уловило разницу между воздухом вашей спальни и воздухом во всем остальном доме – и начал двигаться, спускаясь по лестнице. Шаг – вдох, два шага – выдох. Так ты успокоился сам по себе, и странная духота больше не сковывала внутренности. Но по-прежнему остался осадок непонятного желания, идущего словно из самой глубины твоего естества. – Шами? – ты крупно вздрагиваешь, когда голос с той стороны двери выводит тебя из усиленных раздумий. Голос этот звучит как-то… обеспокоенно-неуверенно. Обычно Ланга был более чем уверен в своей тревоге, касающейся твоего отсутствия. Спустя пару мгновений, не дождавшись ответа, он тихонько стучит в дверь. – Шами, ты там? – Да, – голос охрип, так что ты на мгновение пугаешься и пытаешься прокашляться. – Что такое? Ланга, казалось, озадачен вопросом. Наконец он говорит: – Я могу войти? Ты хлопаешь глазами. Обычно он всегда заходил, не спрашивая. И, кстати, мгновенно, а не мешкая у двери. Странно. – Конечно. – Ты… – дверь неуверенно приоткрывается. – Ты не занят? Ланга произносит это слово как-то нелепо – думаешь ты – словно под ним скрывается не то, что обычно подразумевают. Словно у одного слова может быть какое-то другое, скрытое значение. Он обещает себе подумать над этим и разобраться на досуге. Наконец Ланга входит и оглядывает его с головы до ног, сохраняя дистанцию. Ты все еще, как дурак, стоишь у унитаза и смотришь в стену, абсолютно ничего не делая. Вопрос, зачем ты вообще сюда пришел, снова забивается в мысли. – Ты так внезапно убежал… – начинает Ланга и, кажется, тщательно подбирает слова. – Я решил, что-то случилось. – Ничего, – качаешь головой ты, вновь слегка удивленный. Да, Ланга был иногда чересчур заботливым, но теперь он сам на себя не похож. Голубые глаза пристально вглядываются в тебя, и ты на мгновение осекаешься, отводишь взгляд. – Ну, наверное… я не уверен. Я просто почувствовал себя… немного странно. Тебе вдруг приходит мысль о том, что это может быть напрямую связано с твоей болезнью. А когда-то Хасегава взял с тебя обещание сразу и в подробностях говорить, если тебя что-то тревожит, беспокоит или мешает жить. Он научил тебя не стыдиться и не закрываться, постоянно говоря о том, что, что бы с тобой ни происходило – они разберутся с этим вместе, и поэтому тебе стоит всегда говорить ему о своем самочувствии. Физическом и психологическом. Ланга твердо кивает и мягко приглашает тебя подняться опять наверх и поговорить об этом. – Если, конечно, ты уже сделал все свои дела тут, – дружелюбно подмигивает он. Ты киваешь и выходишь из ванной. Вот вы оказываетесь в твоей комнате – потому что в ней ты уже практически не жил, и вы негласным договором решили проводить в ней «сеансы психотерапии», когда Ланга просил поделиться с ним тревогами, а ты послушно рассказывал в подробностях, как умел, все, что крутилось у себя в голове. Иногда вы даже менялись местами – бывали моменты, когда самому Ланге необходимо было выговориться, а ты сидел и мог как завороженный слушать его часами напролет. И хотя ты понимал, что пользы от тебя как от фикуса в гостиной, потому что ты только молчал и иногда кивал на его монологи, все же Ланга говорил, что подобные «сеансы» ему очень помогают. Он говорил, что ты, наверное, единственный в его окружении, с кем он реально чувствовал себя услышанным. Он говорил, что твои глаза в такие моменты горят неподдельным интересом, и сам ты весь будто становишься живее. Тебе было лестно от его слов, приятно, что ты мог быть ему полезным, но в то же время подобные замечания пугали какую-то потайную частичку тебя. Это значило, что ты не можешь контролировать себя, находясь рядом с Лангой. По сути, как говорил твой личный психиатр, с которым раз в месяц у вас проходили очные встречи, «иногда ты можешь навредить дорогим людям, если не можешь контролировать себя». Вообще, он много говорил про самоконтроль. Тебе начинало казаться, что врач просто боится, что однажды ты снова выйдешь из себя – и тогда случится приступ. «Во время приступов душевнобольные люди могут навредить другим». От всех этих слов вроде «душевнобольной» тебе было не то чтобы приятно. Оттого с Лангой «сеансы» ты любил намного больше: он не использовал все эти психиатрические термины и не пытался давить (хотя, наверное, врачи давить тоже не пытались, но рядом с ними ты чувствовал себя угнетенным). С ним вы просто могли часами беседовать, как обычные друзья, или братья, или, выражаясь языком психолога, «близкие люди». На самом деле, у тебя все еще не было четкого представления, как именно должны отличаться «братские» чувства от дружеских и тому подобное. Казалось, если человек тебе нравится – то он просто нравится. А категории «брат» или «друг», или «хороший знакомый» – лишь степени кровного родства или его отсутствия.       В приглушенном свете ночника, с едва заметно светлеющим за окном небом было так спокойно – или же чувствовал ты себя так из-за присутствия Ланги. Но слова лились из тебя легко, и ты, все так же ничуть не смущаясь, постарался как можно подробнее описать все, что с тобой происходит. Мысль о том, что жар в теле, мутное сознание и скачущее сердцебиение могли быть очередным странным и довольно серьезным симптомом душевной болезни, с каждой секундой тревожила тебя все сильнее. Появилось непреодолимое, почти маниакальное желание поскорее избавиться от этого, начать лечение, заставить врача определить, что с тобой, и выписать нужные препараты. Ты не хотел, очень не хотел болеть. Снова стать сумасшедшим мальчиком, на которого все вокруг, даже самые близкие, смотрят с опаской и жалостью. Нет, – думаешь ты отчаянно, – я не… я не выдержу, если Ланга станет смотреть на меня так. Под конец твоего сбивчивого, но предельно искреннего рассказа на пару долгих минут в комнате повисает молчание, а потом Ланга рвано, со свистом, выдыхает. И неожиданно серьезно смотрит на тебя. – Что ж. Это был промах с моей стороны, – ты непонимающе хлопаешь ресницами, – то, что я не рассказал тебе об этом раньше. Но… – тут он снова становится каким-то растерянным, словно нечто никак не укладывается в его голове, – я правда не понимаю, почему так рано… А потом он, сосредотачиваясь на роли родителя-педагога-личного-психотерапевта, показывает тебе, как делать это. И ты, кажется, впервые в полной мере осознаешь, что люди могут и не притворяться, когда играют «смущение» и «стыд». Что некоторые эмоции могут существовать на самом деле и, более того, в определенные моменты обрушиваться на человека, как волна цунами. Зато, с помощью Ланги, ты наконец понимаешь, что то было за желание.