Crown

      Издевательства над слабыми — это весело.       Так может казаться, когда ты свято уверен в том, что ты король этого мира. И тебе действительно может доставлять какое-то садистское наслаждение давить каблуком червей, мирно ползущих мимо, когда ты идёшь по своим королевским делам.       Ты прекрасно знаешь, что ты редкостный ублюдок, мразь, на которую надо смотреть не то со страхом, не то с презрением, но когда получаешь в свою сторону взгляды, полные восхищения, одобрительные возгласы и поддержку в своих начинаниях, — понимаешь, что останавливаться не хочешь. Что просто давить, уничтожая сразу, тебе попросту мало, что понаблюдать за мучениями какой-нибудь дворняги будет в разы интереснее.       Потому что чувствовать страх жертвы — приятно, а порой даже затаённая ненависть доставляет удовольствие.       Потому что ты — король, и никто не в праве тебя остановить.       И у королей всегда есть советники — эдакие птички, как два чертёнка сидящие на плече и нашёптывающие на ухо всякие гадости, которые можно причинить очередной жертве. Сами они не действуют никогда — боятся последствий или же просто не хотят марать руки, но при этом отчаянно жаждут хлеба и зрелищ, будто жить без них не могут, в самом деле.       Иногда такие короли находят себе придворного шута — того самого, над которым можно измываться, сколько влезет, и он не может тебе противостоять. И никто и слова тебе не скажет, потому что ты — король. Все вокруг будут лишь одобрительно хмыкать, и едва ли найдётся человек, не желающий урвать кусочек сего зрелища нахаляву.       Порой кажется, что тебя тошнит от самого себя. Что ты смотришь в зеркало и хочешь не то просто плюнуть в отражение, не то и вовсе ударить кулаком, разбить эту ухмыляющуюся рожу к чертям собачьим, омывая руки собственной же кровью. Но это забывается слишком быстро.       Достаточно услышать одобрение своих советников или придворных вновь, и ты уже не можешь допустить мрачные мысли в свою голову. Ведь если за тобой следуют люди, значит ты делаешь всё правильно.       Сильные, по-хорошему, должны слабых защищать — так мама учила, так во всех мультиках, что крутят по телеку, говорят. И Кацуки честно придерживался этого правила лет до четырёх — ровно до тех пор, пока восхищение окружающих не затуманило разум окончательно.       Вроде умным мальчиком рос, всё должен был понимать, осознавать, но простые истины с такой лёгкостью стёрлись из головы, словно и не были истинами вовсе.       Рукоприкладство — это скучно. Ну толкнул этого дурацкого Деку, ну упал он, а дальше-то что? Эмоции после физического насилия над кем-то всегда одинаковые, и это со временем просто надоедает.       Да и последствия, всё-таки, посерьёзнее будут. А король ведь не хочет, чтобы его свергли преждевременно из-за какой-то глупой ошибки. Надо быть умнее, тактикой пользоваться, в конце концов, а не просто кулаками махать — так никакую войну не выиграешь.       Гораздо интереснее ломать человека морально. То бросить в его сторону парочку оскорблений, задев триггеры, то и вовсе подтолкнуть к мысли о самоубийстве (но здесь надо действовать осторожно: применять только в случае, если знаешь, что жертва этого не сделает, иначе статьи не избежать, да и брать грех на душу как-то не хочется).       Весело унижать кого-то за слабость, когда сам ты силён. Сильнее всех в мире, как тебе кажется. И ещё, ещё, тебе хочется ещё, потому что ты, аки Дементор, высасываешь из человека всё хорошее, доводишь до состояния пустой оболочки, не способной больше улыбаться и радоваться жизни.       Да и чего ему радоваться, в самом деле? Родился без причуды, слишком омерзительно хорошим и добрым для того, чтобы не быть сломленным. И о чём он только думает, выставляя свои реальные чувства напоказ?       Постоянно плачет и улыбается, улыбается и плачет, и хочется эту улыбку стереть, а слёзы прижечь парочкой взрывов — всю душу выжечь, не оставив ничего светлого.       Поэтому когда один из советников подкидывает Бакуго любопытную идею, тот соглашается без раздумий.       Иногда для собственного удовольствия приходится неплохо так постараться, чтобы в конце почувствовать как можно больше, чтобы экстаз длился дольше, чтобы тот, кого ты пытаешься уничтожить, был совершенно опустошён.       И если бы в голову не ударяли мысли по типу «кого хера ты вообще творишь, ублюдок?», было бы намного легче. Всё правильно он творит, цыц, внутренний демон-наоборот. Если хочется развлечься, то нужно развлекаться, в конце концов. Жизнь ведь одна, и всё такое.       От самого себя воротит, но это чувство быстро растворяется от одного взгляда на довольные ухмылки соратников. Они эту идею подкинули, они ей радуются, а значит, всё правильно, верно?       Верно ведь?       — Ты… что?       У Изуку дурацкое лицо. Не в том плане, что он некрасив, нет — привлекательностью его природа не обделила, как и абсолютно идиотской манерой выражать свои эмоции. Хоть бы раз попытался отыграть хладнокровие, в самом деле. Ему определённо бы подошло.       — Приглашаю тебя на свидание, что, — передразнивает его Кацуки и с мученическим видом вздыхает. — Да ладно тебе, Деку, не ломайся. Я же вижу, что хочешь.       Видит. Нет, сейчас это и правда заметно — можно понять по тому, как у Мидории бегает взгляд, как он пальцы заламывает, сомневаясь. Потому что боится. Потому что ждёт подвоха, знает, что от друга детства хорошего ждать точно не стоит. Деку ведь не тупой, если так подумать, да и жизнью он уже наученный.       …наверное. Бакуго, если быть откровенным, начинает сомневаться в этом, как только тот соглашается.       И становится даже как-то грустно. Неужели правда верит? Или же просто хочет верить в искренность человека, на которого, несмотря на все оскорбления и удары, смотрит всё так же — со звёздочками в глазах? Вроде не дурак же, ну в самом деле, но в нём чувства все здравые мысли заглушают. И это однажды точно его погубит.       Возможно, скорее, чем он того ожидает.       Кажется, каждый школьник знает, что ну нельзя показывать свою симпатию к кому-то. Если уж умудрился влюбиться — запри сердце на замок, рот зашей, а лучше и вовсе надень на голову мешок, чтобы точно никто не заметил, на кого ты взгляды на уроках математики бросаешь.       Кацуки правда этого не замечал. Привыкший к тому, что Изуку всегда на него смотрит, всегда с восхищением во взгляде (и как оно только сохранилось в нём с детства после стольких лет мучений — непонятно), он даже и не думал, что за простым восторгом может скрываться что-то большее.       Что-то, за что можно схватиться когтями, вцепиться острыми зубами и разорвать на мелкие клочки, уничтожить, испепелить.       Внутри что-то пытается подсказать, что нельзя так поступать, что это, чёрт возьми, уже просто отвратительно. Но это всё вновь перебивается ехидными смешками гиенистых друзей где-то за спиной.       Остановить бы себя, влепить бы себе пощёчину, да посильнее, но садомазохистская сторона жаждет увидеть ненависть и презрение в зелёных глазах. Глазах человека, который по собственной глупости доверился, подпустил к себе слишком близко, а потом был предан самым жестоким из всех возможных образом.       Топтать несчастную любовь приятно. Чувствовать себя хищником, поймавшим жертву в хитрую ловушку, — невообразимо хорошо. Лучше, чем что-либо другое. И даже кажется, что игра определённо стоит свеч.       Бакуго от него просто тошнит. Он жалеет об этом «свидании» в первые же его минуты, потому что Мидория просто не затыкается. Он тараторит, перескакивает с темы на тему, и слушать его, будучи адекватным человеком, совершенно невозможно.       Кацуки старается отвлечься. Думает о том, что сакура цветёт красиво, что солнце сегодня ужасно яркое, и что… Пока Деку бубнит под ухом, отвлекаться не получается. Слух то и дело цепляется за то, что он пытается рассказать уже добрые полчаса, и всё никак не может перейти к сути.       Как же бесит.       На то, чтобы поддерживать не раздражённый и не скучающий вид, уходят все силы, и Бакуго хочет лишь одного — скорее добраться до злосчастной кафешки, выпить кофе с каким-нибудь отвратительно сладким десертом и свалить домой, а завтра сказать своим приспешникам, что участвовать в этом всём отказывается. Издеваться над Изуку словесно намного проще и не так выматывающе.       Ещё и наводящие вопросы приходится задавать, чтобы показать хоть какое-то участие, хотя Кацуки понятия не имеет, о чём спрашивать, потому что попросту не слушает. Надеется настроить в своей голове радиостанцию со сплошным белым шумом, который будет заглушать все внешние звуки. Особенного от этого мелкого, похожего на верную домашнюю псину, от которой хер отделаешься, стоит её прикормить хотя бы раз.       Мидория заказывает себе всё отвратительно сладкое. Приторное, как и он сам. Продолжает трындеть, и от него…       Сказать бы, что начинает болеть голова, но почему-то всё совсем наоборот. С ним почему-то уютно. Почему-то приятно разговаривать. Бакуго всё ещё не до конца понимает, о чём он вообще говорит, но включается в беседу даже будто бы добровольно и осекается далеко не сразу.       Так, стоп. Слишком уж расслабился, поддался атмосфере, хотя изначально позволил ему говорить лишь потому, что Деку все свои слабости (если какие-то ещё остались в тайне) выложит как на духу, потому что он — неосторожный болван, задрот несчастный, который будет болтать, пока его не заткнёшь. Ещё и героем хочет стать, вы только посмотрите.       Кацуки тихо прыскает с какой-то задротской шутки и едва не давится кофе. Отвратительно. Он не должен понимать такой юмор в принципе и уж тем более с него смеяться.       Но почему-то поддаётся и жалеет об этом лишь потом, тогда, когда вспоминает о своей изначальной цели.       Хочется уйти домой, потому что надоело. И Изуку надоел своей отчего-то ставшей интересной болтовнёй, и идея с тем, чтобы его сломать, — тоже. Почему-то кажется, что это может просто не сработать.       Мидория вообще мальчик странный. Вроде родился слабым как физически, так и духовно, а всё равно встаёт каждый раз, сколько его ни бей. Ноет, скулит по-идиотски, но встаёт же. Не даёт отпор, но и не ломается, словно есть в нём какой-то адамантиевый стержень, который даже взрывом не разорвёшь, и чувства от этого… смешанные.       Вроде и чёртов азарт — а смогу ли? А вроде и сомнение — а стоит ли?       У Бакуго это свидание — первое в жизни, и он понятия не имеет, как его вообще заканчивать. В фильмах парочки после первых свиданий иногда целуются, но… боже упаси! Деку симпатичный — то есть, действительно симпатичный, — но только внешне. А целоваться с тем, в кого ты не влюбишься ни при каких обстоятельствах? Нет уж, увольте.       Изуку на этом и не настаивает. Порывисто обнимает на прощание, колеблясь как до, так и после, очевидно ожидающий удара в нос, но всё же его не получающий, и уносится в сторону дома, отчего-то жутко довольный.       Дурак. Придурок. Идиот. Как можно не понимать всего происходящего? Неужели совершенно не поддаётся сомнениям? Или же…       Любит настолько, что осознанно на риск идёт? Прекрасно понимает, что кончится это плачевно для него же, но всё равно позволяет этому случиться?       В школе он совсем не такой, как наедине. Да, искренность никуда не исчезает, бесконечно сочится из него даже тогда, когда он молчит, но большую часть времени Мидория выглядит… привычно? Махнёт рукой в знак приветствия и пройдёт за свою парту, ни слова ни проронив, боясь отсвечивать, чтобы не прилетело. Надо же. Кацуки ожидал, что ему на шею кинутся сразу, как увидят.       И ведь даже сказать ничего не может, как и поддеть — всё-таки чуть ли не главным условием этого затянутого издевательства было перестать его трогать, позволить почувствовать себя в безопасности, чтобы расслабился. Непривычно не докапываться до него за каждый вздох, но можно и потерпеть немного. Всё же, это не продлится слишком долго — до серьёзных отношений, свадьбы и совместной семьи уж точно не дойдёт, упаси господь.       И дружки снова хихикают за плечами, выспрашивают подробности того вымученного свидания, и Бакуго ловит себя на том, что рассказывать им как-то и не хочет даже. Словно этот простой поход в кафешку что-то да значил.       Нет. Нет, ни в коем случае. Поэтому и выкладывает всё до мельчайших подробностей, малодушно утаивая проскакивавшие иногда сомнения и стараясь убедить и себя, и парней в том, что это правда ничего не значило. Просто кофе, просто объятия, обмен короткими улыбками, и не более.       Ребята смеются с наивности Деку, называют жалким идиотом, и Кацуки даже как-то сомневается в их правоте. Пойти на свидание с собственным палачом осмелится далеко не каждый, а этот, вон, согласился мгновенно.       Может, действительно не такой уж он и слабый. И не трус вовсе, несмотря на то, что ни разу за всю жизнь сдачи не дал, а максимум его отпора — это нахмурить брови и бросить что-то вроде «дурак ты, Каччан».       Пацаны подначивают повторить, зайти чуть дальше, и Бакуго тошнит уже от них. Эти идиоты тоже своей болтовнёй постоянно бесят, но их он в принципе никогда не слушает — всё равно ничего умного и полезного не скажут, потому что идиоты. И шутки у них тупорылые. И вообще…       Кацуки делает глубокий вдох, выдох. Приказывает заткнуться и просто уходит на своё место, но на этот раз чувствует взгляд Изуку на себе. Короткий, выжидающий, тревожный. Он словно догадывается о чём-то или и вовсе знает всё.       Но после уроков соглашается прогуляться вновь, чтобы снова не затыкаться. Это безумно раздражает, и Бакуго старается отключить мозг, чтобы в него не просачивалась всякая бесполезная информация, пока вдруг не слышит это чёртово…       — Я ведь и правда люблю тебя, Каччан. Давно уже, если честно.       И внутри словно что-то умирает. Кацуки такие светлые чувства в принципе непостижимы, но это просто что-то за гранью. Мидория дебил, если позволяет себе говорить нечто подобное, нечто настолько… личное, то, что можно использовать против него же. И Бакуго уверен, что использует. Хотя бы в отместку за то, как сердце от внезапного, пускай и ужасно очевидного, признания, падает, отцепившись от грудной клетки. Эти слова не должны вызывать такой реакции, Кацуки в принципе должно от этих слов со стороны Деку тошнить, но он почему-то лишь тихо хмыкает, когда тот за свою искренность извиняется, начиная тараторить все возможные вариации слов «прости» и «извини». Благо, хоть на другие языки не переходит.       — Но как ты… понял это? Ты же не просто так… ну, пригласил меня… — Изуку с извинений переключается так же резко, задумчиво прихватывая пальцами подбородок и поднимая на Бакуго взгляд. И от него прям сквозит доверием.       Хочется забиться в угол и зашипеть, панически стирая с себя это липкое, отвратительное ощущение… чего? Страха? Боли? Недоумения?       — Да ладно, это ж было очевидно, — Кацуки с усмешкой закатывает глаза и зачем-то треплет Мидорию по волосам. Ласково так. Абсолютно контрастируя со всеми грубыми прикосновениями что дарил ему последние одиннадцать лет.       Деку лучезарно улыбается, на секунду даже прикрывает глаза, поддаваясь ладони на макушке, словно ни разу этой же ладонью не получал оплеух.       Аж в дрожь бросает.       — В любом случае, спасибо тебе.       И хочется его ударить. Потому что за что ж, ты идиот несчастный, благодаришь-то? Разве мышь, попавшаяся в мышеловку, одним махом ломающую ей хребет, благодарит её за кусочек сыра? Кто вообще будет говорить спасибо человеку вроде Бакуго?       В ответ остаётся лишь фыркнуть. Господи боже, господи. Боже. От всего этого хочется отмыться, выкинуть прочь из головы этот разговор, забыть, как страшный сон, чтобы он не всплывал в сознании, из раза в раз напоминая о том, насколько же это всё отвратительно.       И Кацуки цепляется за эту мысль впервые. Называет мерзким себя, а не кого-то другого. Не того, кто сейчас мечется между фисташковым и клубничным мороженым, задумываясь над этим как над выбором будущей профессии.       Это странно, страшно, непонятно. Совершенно ужасно. Хочется этим злосчастным вафельным рожком ткнуть себе в глаз со всей силы.       Бакуго вдыхает, выдыхает, берёт из рук Изуку свой рожок с мороженым, чтобы пойти вместе с ним дальше вдоль набережной.       Хотелось бы насладиться окружающей красотой, спокойствием, пением птиц, в конце концов, но ураган в голове переворачивает всё вверх дном, разрушает все установки, которых Кацуки придерживался годами.       Переключиться на разговор с Мидорией стоит немалых сил, и его безудержная болтовня ощущается как спасение, возможность сбежать от самого себя хотя бы на полчаса. Хотя бы для того, чтобы он же не заметил, что с Бакуго что-то происходит, — этот эмпат несчастный всё прочитает по глазам. Всё, всё, абсолютно всё прочитает и поймёт, и что тогда?       Ещё вчера хотелось увидеть ненависть в его глазах, а сейчас это будто бы пугает. От одной только мысли о таком его взгляде выворачивает.       Кацуки отпускает задротскую шутку, которую не понял бы никто из его компании. А Деку с неё смеётся так, что едва не роняет на себя мороженое.       И это почему-то вызывает улыбку.       За вторым свиданием следует третье, за ним — четвёртое, а там и до десятого уже недалеко. И Бакуго перестаёт бегать от себя самого.       Ему нравится проводить с Изуку время. Это приятно, это спокойно, это расслабляет, даже несмотря на постоянное жужжание возле уха. С ним не страшно просто посмеяться над чем-нибудь глупым, что мало кто поймёт. С ним не страшно… быть собой? Снять ненадолго корону, отречься от звания надменного придурка и банально поиграть в какой-то пестрящий яркими красками файтинг на приставке, поедая чипсы. И Кацуки сам не замечает, как изначальная цель не то, что отходит на задний план, а просто испаряется.       Приваливается своим плечом к чужому, барабаня пальцами по кнопкам на геймпаде и думая о том, что такие посиделки надо повторить. Пацаны узнают — засмеют. По голове настучат со словами «Бакуго, ты чего? Ты забыл, что он тебе не ровня?».       Что ж… не ровня, да. Кацуки, честно говоря, придётся залипать в экран сутками, чтобы хотя бы раз одолеть Мидорию в этой игре. До него и правда ещё расти и расти.       И от этого всего веет детством. Ещё теми временами, когда оба ждали получения своей причуды, когда оставались друг у друга с ночёвкой, чуть ли не до утра обсуждая очередной фильм про Всемогущего. Это что-то такое… родное, что ли.       Впервые чувствам хочется поддаться, окунуться в них с головой, утонуть. И Бакуго тонет, когда подаётся вперёд, устроив ладонь на чужом затылке, и целует. Неумело, случайно стукаясь зубами о чужие, так же случайно кусая за нижнюю губу, и получая в свою сторону смех.       Не насмешку. Искренний радостный смех человека, которого произошедшее по-доброму развеселило.       Кацуки тушуется, привычно порывается треснуть, но не успевает, потому что Изуку закидывает руки ему за шею и целует уже сам, совершенно по-идиотски улыбаясь. И не остаётся ничего, кроме как обнять его за талию и притянуть к себе ближе. Не отпускать, наплевав на то, что корона укатывается всё дальше.       Да и хер с ней, с короной с этой.       Бакуго понимает, что заигрался, лишь тогда, когда возвращается домой. Подушечками пальцев неверяще касается собственных губ, всё ещё отказываясь признать действительность.       По собственной воле ведь Мидорию поцеловал, в изначальном плане этого не было. Поцеловал, потому что захотелось. Потому что Деку такой яркий и лучезарный, что это пробуждает внутри что-то светлое, что Кацуки сам в себе давно задушил.       Что-то, чего избегал всеми силами, но что осознать себя заставляет.       Влюбился, чёрт возьми. Как идиот последний взял и влюбился в этого задрота, которого изначально сломать планировал, а теперь…       Господи, и как из всего этого выкрутиться? Он ведь узнает рано или поздно, что всё это изначально было гадкой ложью, и что тогда? Бакуго ловит себя на том, что увидеть ненависть в его глазах боится панически. Нет-нет-нет, этого нельзя допустить.       И скрывать от него это не получится. Уж лучше самому признаться, позволить ударить себя за то, что был таким дебилом, а потом оправдываться, бесконечно оправдываться и, может, даже извиняться вообще за всё, за что только можно, убеждая в том, что это всё по-настоящему, что да, кретин, изначально хотел сделать больно, но сейчас — ни в коем случае.       Поймёт ли? Сможет ли простить и принять?       Изуку ведь хороший, ужасно хороший, но ведь где-то должна быть граница дозволенного. Наверняка есть то, что даже он простить не в силах.       Чувство вины нападает сразу же после звонка будильника, душит за завтраком, из-за чего кусок в горло не лезет, заставляет пальцы подрагивать, чтобы застегнуть рубашку было невообразимо сложно.       Он признается. Сегодня же скажет всю правду, иначе потом может стать поздно. И пацанам всё объяснит и пригрозит, что головы поотрывает, если они посмеют сказать хоть слово.       Парни сами поднимают эту тему, словно почувствовав подвох. Они ведь планировали, что это будет длиться от силы месяц, в то время как третий уже подходит к концу. И Кацуки впервые не знает, что сказать.       — Да когда ты уже скажешь ему, что он тебе нахер не сдался? — в ответ на насмешку друга хочется врезать ему по лицу. — Серьёзно, Бакуго, боюсь, он точно с крыши скинется, когда ты его бросишь.       Бакуго цыкает, закатывая глаза, и хочет просто послать его далеко и надолго, но периферийным зрением выцепляет в дверном проёме знакомую зелёную макушку и понимает, что это конец.       У Мидории в глазах не страх, что был раньше. Не щемящая нежность, что была в последнее время. И даже не ненависть.       А обида и боль. Словно его только что предал и втоптал в грязь самый близкий человек.       И самое страшное в этом то, что так оно и есть.       Деку срывается с места и просто убегает, и Кацуки, не раздумывая, следует за ним. Чёрт-чёрт-чёрт, нет, только не это, это буквально самый худший вариант событий, который только можно придумать и над которым Бакуго даже не размышлял, слепо уверенный в том, что он просто невозможен.       — Изуку, да подожди ты!       Бежать за ним надоедает, когда они оказываются за территорией школы, но Кацуки не останавливается. Понимает, что если сдастся сейчас, то упустит последний шанс это всё исправить. Изуку, на удивление, останавливается, дышит тяжело, но на Бакуго даже не смотрит.       Тот пытается подойти ближе, но Мидория отшатывается, как от огня.       — Не подходи ко мне!       От этого надрывного тона все внутренности сжимаются в один комок, но Кацуки не позволяет себе задуматься об этом сейчас — нужно действовать, пока не стало слишком поздно.       — Просто выслушай меня… Пожалуйста.       — И не подумаю.       По телу проходит дрожь. У Деку голос холодный. В нём сквозит обида, злость, но он уверенный и твёрдый, явно дающий понять, что слушать Изуку и правда не намерен.       — Всё правда не то, чем кажется.       — О-о, да что ты! — Изуку всплёскивает руками, горько усмехаясь. — Может, ещё скажешь, что мне послышалось, а?       — Нет, не послышалось, — Бакуго выпрямляется, скрещивает руки на груди в попытке защититься от всего происходящего, и выдыхает, собираясь с мыслями. — Но я правда не планировал бросать тебя, я правда…       — Замолчи.       — …люблю тебя.       — Закрой рот!       Кацуки, честно, никогда бы не подумал, что Мидория на него накричит, но… лучше бы ударил по голове чем-нибудь тяжёлым много-много раз, потому что даже идиоту понятно, что он просто не верит. Не позволит себе поверить.       — Ты не имеешь права это говорить.       Бакуго только сейчас замечает, что Деку мелко дрожит. Наверняка хочет разреветься, но держится, потому что показать свои слёзы сейчас будет проявлением слабости, покажет, насколько сильно его задело услышанное.       — Да дай ты мне всё объяснить!       — И ты думаешь, что я поверю хоть одному твоему слову? — Изуку зол по-настоящему — это видно по тому, как он хмурится и сжимает пальцы в кулаки, словно в самом деле хочет треснуть Кацуки. — Просто… не приближайся ко мне больше. Бога ради, уйди, я знать тебя не желаю.       И вот это уже точно конец. Бакуго действительно больше ничего не говорит, наблюдая за тем, как Мидория удаляется, после чего уходит и сам, но возвращается в школу лишь за сумкой, чтобы затем трусливо сбежать домой, никому ничего не объяснив.       И если раньше мысли о собственной никчёмности удавалось заглушить, то сейчас Кацуки даже не старается, падая в них с головой, позволяя самому себе себя же и сожрать. Потому что заслужил, потому что так ему, ублюдку, и надо. Да и для Деку так будет лучше.       Только вот как после этого учиться с ним в одном классе — неясно. Они же каждый день будут пересекаться, а все доступные прежде способы общения с ним теперь попросту заблокированы. Тронуть его ни рука, ни язык не поднимутся, а поговорить по-человечески… Бакуго даже пытаться не будет. Изуку всё равно не позволит. Да и не надо. От подробностей лучше не станет никому.       Но жить-то дальше как-то надо. И Кацуки, честно, держится лишь на мысли о том, что скоро это всё закончится. В школе учиться осталось недолго, а в Юэй они с Мидорией точно не пересекутся, так что их пути разойдутся окончательно. И пускай. Видеть его каждый день просто невыносимо.       Говорят, что трудно смотреть на губы, которые не можешь поцеловать, но на самом деле в миллиарды раз труднее смотреть на человека, перед которым даже извиниться не можешь. И который извинения твои банально не примет.       Оказывается, границы дозволенного у Деку всё же есть, и Бакуго правда жаль, что он узнал об этом таким образом.       Ему удаётся это всё отпустить. Ненависть к себе и чувство вины никуда не уходят, конечно, но всё же отодвигаются на задний план, потому что поступление в Юэй идёт полным ходом и думать о чём-то другом не получается. И слава богу, иначе завалил бы вступительные экзамены, и всё, можно официально считать, что жизнь на этом кончилась.       Но нет. Вот он, 1-А класс, вот эти раздражающие новые одноклассники и очкастый, который странно машет руками, попутно втирая, что ноги на парту складывать — это неуважение и как ты смеешь вообще, негодяй эдакий!.. Как бабка старая, ей-богу.       Кацуки тяжело вздыхает, но убирает таки ноги со стола, окидывая взглядом тех, с кем будет учиться в ближайшие годы. На них, в общем-то, плевать, он не собирается сближаться ни с кем из этих придурков.       Ни с кем больше из всех людей в мире, пошло всё к чёрту.       — Какого…       Одна и та же фраза одновременно раздаётся и в начале класса, и в самом его конце. Если Бакуго не успел убрать ноги с парты и сесть нормально, то точно навернулся бы на этом стуле и ушиб голову.       Изуку, не успевший войти в класс, спешит ретироваться. Несколько пар глаз следит за этой сценой, и в каждую из них хочется запустить по искре, но это потом, всё потом.       — Что ты тут делаешь? — Кацуки нагоняет Мидорию в коридоре и оббегает, оказываясь перед ним лицом. Тот останавливается, отступает на шаг и всеми силами старается сохранять спокойствие.       — И за что меня так жизнь-то не любит? — вопрос куда-то, видимо, к Вселенной, и Изуку возводит глаза к потолку, показывая, что спрашивает это явно не у бывшего-нового одноклассника. — Надо ж было в один класс именно с тобой попасть.       — Изуку, как ты вообще…       — Заткнись. То, что мы теперь одноклассники, не значит, что я хочу с тобой разговаривать.       И просто, развернувшись, уходит, чтобы поприветствовать новых людей в своей жизни, улыбнуться каждому и обязательно со всеми подружиться.       Бакуго только сейчас понимает, что не увидел в его взгляде ни ненависть, ни злость. Только вселенскую усталость. И трогать его как-то больше и не стремится, стараясь держаться в стороне.       Не потому, что не хочет всё обсудить. А потому что ему ясно дали понять, что разговора просто не случится, как бы он ни старался. Ну и плевать. Всё равно все последующие годы будет не до этого — он в Юэй, всё-таки, тут учиться нужно, героем становиться и всё такое.       Впрочем, какой из него герой, если бы на роль злодея Кацуки подошёл бы гораздо лучше?       Всё это как-то странно, сюрреалистично.       У Мидории, оказывается, есть причуда. А ребята в этом классе оказываются даже неплохими — дружелюбные, добрые, будто бы и правда будущие герои. Забавно даже. Бакуго это всё представлял совсем по-другому.       К нему в первый же день цепляется какой-то придурок с ярко-красными волосами, за ним ещё один придурок, который постоянно током бьётся, за ними непонятного происхождения девчонка, а ещё пацан со странными руками, что удивительно, самый адекватный среди них. Откуда они вообще все взялись и за каким хером к нему прилипли, Кацуки спрашивает не раз, но так и не получает внятного ответа кроме «ну, ты клёвый».       И если раньше от этих слов корона лишь сильнее сжимала голову, то сейчас хотелось спросить лишь «да в каком, мать вашу, месте? у меня что, на лице не написано, что я с вами всеми общаться не хочу?».       Впрочем, даже если бы у Бакуго и правда была огромная надпись «отвали» во весь лоб, этот, который с красной башкой, — Киришима, кажется, — всё равно увязался бы за ним. Скорее всего потому, что читать не умеет. Или просто слишком тупой.       Вокруг Деку тоже собирается своя компания, и видеть его среди людей, не пытающихся его загнобить, странно. Кацуки ловит себя на том, что ревнует, и мысленно бьёт себя со всей силы головой об стену, потому что права не имеет.       Ну да, та круглолицая выглядит неплохой парой для него — она милая, добрая, сильная… будто бы женская версия самого Изуку. Весело.       Больно, вообще-то.       И почему-то новоиспечённые друзья не хотят оставлять Бакуго в покое, но они ощущаются совсем по-другому. Какими-то… безопасными, что ли. Поэтому он быстро перестаёт сопротивляться их компании, их постоянным разговорам про аниме, приправленным тупыми шутками, и многочисленным вопросам.       Только Эйджиро оказывается почему-то излишне эмпатичным. Напоминает кое-кого.       — Эй, а вы с Мидорией раньше были знакомы?       Вопрос ставит в тупик. Как вообще охарактеризовать их с Деку отношения?       Друзья детства? Это что-то слишком светлое, явно не вяжущееся с тем, что между ними сейчас. Бывшие друзья? А их вообще можно было называть друзьями хоть в какой-то период их жизни? Просто бывшие? Слишком… больно. Да и как-то не хочется вот так выдавать новому знакомому, что они с Изуку какое-то время встречались — это информация не для посторонних.       — Да так… в одной школе учились.       И самого аж воротит от такого безразличного ответа. Если бы просто вместе учились, не было бы так хреново находиться с ним в одном помещении.       Киришима это всё словно читает по чужому лицу, и Кацуки понимает:       он терпеть не может грёбаных эмпатов.       — Чёт по ощущениям вы не просто учились в одной школе.       — Так давай я тебе ощущалку сломаю? — Бакуго лениво огрызается, прекрасно зная, что это не подействует. Господи, он точно попал в ад. В этом классе угрозы не действуют ни на кого, и это отвратительно. — Внатуре просто учились.       — А чё тогда между вами напряжение такое, как будто вы девчонку не поделили? Или… О боже.       Надо ж было связаться с человеком с защитной причудой — его даже не ударишь, а кулаки так чешутся, просто ужас.       — Вы чё, мутили?       — Нет.       — По глазам вижу, что да.       Эйджиро, кажется, это забавляет, и Кацуки, как ни странно, понимает, что он не злорадствует, а просто искренне интересуется и со своей же собственной догадливости смеётся. Идиот.       — В любом случае, что бы между вами, мужики, ни происходило, поговорите уже, а? А то реально, от вас прям убийственная аура исходит, всему классу с вами в одной комнате находиться некомфортно.       Бакуго только вздыхает. Отмахивается и, забрав свою кружку, спешит покинуть кухню. И не объяснишь же, что Бакуго пытался поговорить, что правда хотел хоть как-то всё наладить, но каждый раз терпел неудачу.       Нет уж, ребятки, придётся вам потерпеть ещё несколько лет в неуютной обстановке. Это всё не наладится.       Ему точно везёт на редкостных идиотов — это Кацуки понимает спустя неделю общения с Киришимой и Ко. Они все почему-то ужасно любят лезть не в своё дело и задавать неудобные вопросы, а на недовольное рычание в свою сторону вообще никак не реагируют. Господи боже.       Но Бакуго к ним привыкает. Смиряется с тем, что его зачем-то окружают эти ненормальные, но в то же время действительно хорошие ребята.       И он думает так ровно до того момента, пока судьба не мстит ему предательством со стороны того, от кого ожидаешь меньше всего.       А именно от Эйджиро, который, будучи абсолютно безмозглым, умудряется затащить его в абсолютно тупую ловушку.       — Если ты сейчас же не откроешь эту сраную дверь, я оторву тебе голову, мудака кусок, — Кацуки рычит, даже активирует причуду, словно это правда способно кого-то напугать.       Киришима по ту сторону смеётся.       — А если я её открою, то ты всё равно оторвёшь мне голову! А так я хоть убежать успею, пока ты дверь не вынес!       Видимо, за собственные грехи придётся расплачиваться всю оставшуюся жизнь. Бакуго даже дверь взорвать не пытается и лишь сочувственно смотрит на Изуку, с которым в этой самой комнате и оказался.       О господи. Если Эйджиро думает, что замкнутое пространство заставит их поговорить, то у него точно нет мозга. Кацуки скорее подорвёт себя, чем проронит хоть слово.       Он выдыхает и стекает на пол, с удобством устраиваясь в углу возле двери. В конце концов, не будут же их тут целую вечность держать? Завтра на занятия, а от Айзавы-сэнсея за прогул точно влетит (если он вообще заметит их с Мидорией отсутствие).       И что делать-то в таких ситуациях? Смеяться? Плакать? Просто молча пялиться в стену на протяжении нескольких часов, пока дверь наконец не откроют?       Деку тоже опускается на пол в противоположном углу комнаты и подтягивает колени к груди, обнимая. Ему, очевидно, очень неприятно находиться с Бакуго наедине, но тут уж ничего не попишешь — он сам не хотел оказаться в таком нелепом положении, будто списанном со сцены из какого-то ситкома.       Вообще-то, это и правда хорошая возможность наконец поговорить, но Кацуки более, чем уверен, что любой разговор приведёт к драке.       Может, набить друг другу рожи тоже иногда неплохо, но вряд ли это решит хоть что-то.       А дышать тяжело. Это не паническая атака, как после нападения злодея, не сковывающий лёгкие страх перед неизвестностью, это просто… боль. Бакуго не находит в себе смелости даже просто посмотреть на Изуку. Нет, не сейчас.       Тот тоже молчит и смотрит куда-то в пол, явно не настроенный на разговор.       Но почему-то нарушает тишину первым.       — Каччан… Можно задать вопрос?       Кацуки, честно, был уверен, что это детское прозвище осталось в прошлом. Не потому что они давно уже выросли, а потому что оно было чем-то, что связывало их, позволяло оставаться близкими людьми несмотря ни на что. Слышать его ужасно приятно. Но в то же время как-то тяжело.       Бакуго в ответ лишь кивает.       — За что?       Вроде с первого раза и не поймёшь, что именно Мидория имеет в виду, но Бакуго никакие пояснения не нужны.       — Я не требую от тебя извинений или чего-то такого, — кажется, впервые за последний год Изуку говорит с ним спокойно, и Кацуки даже осмеливается перевести на него взгляд. — Я просто всё это время не могу понять, что я тебе такого сделал.       — Ничего. Ничего ты мне не сделал.       Собственный голос кажется каким-то чужим, приглушённым. Приходится прочистить горло и снова впериться в стену, чтобы хоть как-то собраться с мыслями.       — Я дебил. Но это, думаю, ты и сам давно уже понял.       Мидория пропускает тихий смешок, и по нему становится ясно, что так оно и есть.       — Понял, — Деку кивает, но мгновенно серьёзнеет, скользит по Бакуго таким взглядом, что съёжиться хочется. — Мне и правда было очень больно тогда. Ты дурак, Каччан.       Кацуки тихо выдыхает. Знает он, знает, он прекрасно это знает, но почему-то слышать эти слова напрямую просто невыносимо. Надо будет оторвать Киришиме голову сразу же, как только они выйдут отсюда.       — Ты так и не дал мне объясниться.       — Я не хотел слушать, — Изуку пожимает плечами с поразительным спокойствием. — И я не думаю, что поверил бы тебе тогда, даже если бы очень хотел.       — Но я действительно…       — Я уже давно всё понял, Каччан, — Мидория вдруг поднимается с места и подходит ближе, опускаясь на пол рядом. Почему-то Бакуго кажется, что его сейчас ударят, хотя Деку не выглядит злым. — Ты и правда любил меня тогда, да?       — До сих пор люблю.       — Мне жаль.       И эти слова бьют больнее, чем что-либо. Даже рояль, свалившийся на голову, был бы манной небесной по сравнению с этим, потому что эта фраза может значить только одно…       — И мне правда жаль, что я тоже всё ещё люблю тебя, — Изуку улыбается грустно и сцепляет пальцы в замок, пытаясь не выдать дрожи. — Но я не хочу этого. Не хочу быть с тобой, понимаешь?       Понимает. Честно, Кацуки всё понимает, и он, на самом деле, удивлён, что Мидория его не ненавидит.       Потому что он бы на его месте себя ненавидел. Да и на своём, в принципе, тоже.       — Но и враждовать я тоже не хочу, как и делать тебе больно, — Деку прикусывает губу и отводит взгляд. Короткие ногти впиваются в кожу на ладонях, потому что иначе привести себя в чувство сейчас никак не получится, а доводить себя до истерики он явно не планировал. — Давай просто сделаем вид, что этого не было, хорошо?       — То есть ты… меня прощаешь?       — Давно уже простил, — Изуку улыбается снова, но уже более привычно, мягко и спокойно, неловко потирая шею. — Честно говоря, я столько времени тебя посылал, потому что хотел, чтобы ты почувствовал себя на моём месте. Прости за это. Мудацкий, конечно, поступок, но ты тоже, вообще-то, не подарок, так что всё честно.       — Всё честно, — без колебаний соглашается Бакуго, кивая. На самом деле, ему даже стало легче от этих слов, от самого осознания того, что Мидория действительно больше не держит на него зла. Возможно, так даже получится всё начать с чистого листа. — Я согласен. Сделаем вид, что этого просто не было.       — Вот и отлично, — Изуку улыбается шире. — Спасибо, Каччан. Надеюсь, мы сможем хотя бы стать друзьями.       А после мягко касается губами лба Кацуки, и это током прошибает вместе с осознанием.       Изуку действительно его простил.       И отпустил.