goal

      — Мы же честны друг с другом?       Тишина после вопроса затягивается. Слышно, как метрономно и лениво пережевывает васабиевый арахис Киришима, как резко, до хруста в шее оборачивается офигевший Деку.       Сэро игнорирует происходящее уже давно: хихикает невпопад, не отрываясь от светящегося экрана мобильника. У него весна не по расписанию, прыщи на висках и подбородке, отросшие чёрные волосы и проблемы с концентрацией внимания. А ещё богатая горсть стереотипов в башке, которые просто рушатся. Он небрежно относится к рефлексии, но с готовностью принимает чужие уроки, и он молодец.       — Честны.       Я не знаю, зачем отвечаю. Даже зачем-то задумываюсь. Я не вру уже давно, где-то с подросткового возраста, поэтому ничего понять не могу. Каминари удовлетворённо вытирает руку в чипсовой пыли о джинсы, языком проходится по зубам с характерным чавкающим свистом, а я невольно морщусь. У него вырвиглазная толстовка и очень узкие джинсы, шило в заднице и в голове рандомайзер случайных вопросов и внезапных догадок.       — И что дальше-то?       Деку хмурится. Он, между прочим, тоже самый честный, но помимо этого самый тревожный. Поэтому пальцы его прячутся в рукавах толстовки, он сжимает кулаки. Напрягается всем телом и выжидает, чуть ли не готовый наброситься. Трудное детство и деревяные игрушки. Никто, кроме меня, этого похоже не замечает, а может просто не придаёт значения.       — И ты честен с нами, Кацуки? — голос у Денки заговорщицкий, как будто пытается подловить.       Я тяжело вздыхаю и закрываю глаза, расслабляясь на ворохе подушек, крепче складывая в замок руки на груди. Выпадаю от вопроса моментально: это не интересно. Зачем-то в голове пролетает метеором мысль, помноженная на раздражение: и я с этими дебилами дружу. Зачем дружу? Вообще, с Каминари невозможно не. Хуже него только Киришима, который целиком и полностью положительнее самого плюса. Они на самом деле замечательные, мои друзья, а у меня кризис за кризисом и кризисом погоняет. Честен ли ты с ними, Кацуки? Вопрос дебильный, как весь Денки, построен и озвучен лишь бы спровоцировать.       — Кацуки? — это Деку. Снова нервничает, самая большая его проблема — его голова, она действительно иногда вытворяет с ним жуткие вещи.       Долбанный Денки. Отвечать не хочется и хочется одновременно. Я раздраженно цыкаю и хмурюсь.       — Чего тебе надо? Конечно, я, блять, честен с вами.       Киришима отрывается от своего арахиса и внимательно наблюдает за происходящим. Он никогда языком остатки еды из зубов не высасывает, и за это я ему готов отдать первое место в рейтинге нашей компании.       Внимание концентрируется вокруг меня, Каминари довольно ухмыляется, затягивая с интригой, допекает меня нарочно, я по его мнению слишком хорошо лежу. Эйджиро переводит взгляд от меня к Денки, я это вижу сквозь мутную завесу ресниц, тянется за бутылкой, стоящей на низком столе. Он пока прислушивается и оценивает, игнорирует тревожное метание глаз Деку.       Я молчу принципиально. Держусь в стороне в острой обороне локтей, вжимаюсь сильнее в матрас. Я уже знаю, что будет дальше, и от этого в груди ворочается анакондой тревога. Пытаюсь сбежать от спертого воздуха комнаты с внимательными цепкими взглядами, которые жуками ползают по моему лицу. Я жмурюсь и мотаю головой, будто это поможет их отогнать.       — И что дальше, Денки? — голос у Деку звенит, а я ему благодарен.       Деку хватает бутылку вина и присасывается к ней миногой. Я знаю наверняка, что взгляд у него пристальный, не обещающий ничего хорошего и направленный на Каминари. Деку — чрезмерная эмпатия и несгибаемость с тревогой, медиатор и проявитель чужих мыслей, говорит за всех и по делу. Его Солнце мучает на пару с Меркурием, провоцируя чувствовать и ощущать, пропускать через себя чужое и при этом иметь сильные убеждения. Такие, как он, любят выражать свои мысли энергично, ясно, много, но его бессердечная Луна в Скорпионе затыкает, делает скрытным и от того страдающим.       Я знаю, что его разумная и эмоциональная деятельность направлена на чувства, секс и смерть. Я так же знаю, что выхода из этого нет.       — А то, — Денки удовлетворён вниманием к себе по самые уши, хихикает и снова теребит свои джинсы. — Что Кацуки задолжал нам пару ответов.       Парад чужих планет в моей голове перебивает разговор, нить рвется стремительно, как от ножниц. У меня перед глазами звёздное небо, пентаграммы и веер карт Таро. Я не верю ни картам, ни планетам, но этот случай досконально изучил.       Перебираю карты, надеясь найти неизвестный мне ответ.       Первая карта: Влюблённые.       Она про испытания, которые необходимо пройти. И она про чувства, что не самое дикое. Главное то, что ничего хорошего она тому самому с эмпатией и несгибаемостью не сулит. Ведь чувства вымучивают, обрушиваются лавиной из громкого шума: свои, чужие, всемирские, и он перегружается оголённым нервом в ощущении Вселенной.       Карта — Влюблённые. Это про постоянный выбор, это прошлое и будущее, старое и новое, прихоти и долг. У него конфликт между умом и сердцем, и он бы вырвал это сердце, потому что так чувствовать — это too much, так ощущать окружающий мир — небезопасно.       К несчастью Деку все его планеты и карты предзнаменуют экзамен, проверку на прочность жизнью.       Вторая карта: Дьявол.       Она про похоть, про желания, про что-то мощное и искушение. Висит над ним чернеющим символом размером с транспарант: от него дьяволом несёт, он смешивается с запахом его пота и крови.       Она очевидна для всех окружающих, очевидна и для владельца этой судьбы, и он искренне ее ненавидит.       Деку — это не про секс, хотя кажется абсурдным. Он про отрицание и ненависть к самому себе, и я про это тоже знаю.       Третья карта: Смерть.       Как заевшая в проигрывателе пластинка: вечное начало, ещё один важный этап, бесконечное движение по ступеням бесконечной лестницы. Никто не может победить Смерть, она символизирует очищение и делает своего владельца непобедимым.       У Деку много от смерти: он не разделяет людей и ничего на свете, и он также вечен.       — Кацуки?       — Он что, заснул?       Я возвращаюсь в комнату со спёртым воздухом и тревожными взглядами. Киришима — воплощение сторожевой собаки. Изучает меня, словно даже принюхивается. Сэро уронил телефон в щель дивана и даже не пытается его достать. Я сажусь резко, так, что в глазах темнеет. Снова метеором думаю о том, что не могу уйти: квартира наша с Киришимой, деваться некуда.       — Что?       Деку издает протестующий звук, но Каминари быстро ориентируется, пихает его в бок и выдаёт:       — Если ты гей, то не надо скрывать от нас.       Выданное бьет по голове, я почти давлюсь. Анализирую, в какой момент я мог попасть в эту категорию, но ответов не нахожу. Эйджиро хмурится. Он наклоняет голову и смотрит внезапно на Денки. Все, в принципе, смотрят на Денки. У Деку на лице написан мучительный испанский стыд.       — Деку не скрывает и ничего. И тебе не надо.       Тот, который не скрывает, с размаху бьёт в ребра вырвиглазного и тяжело, со стоном выдыхает.       — Денки, это… — Киришима закатывает глаза и не заканчивает повисшее «так не делается».       — Или ты би? — это Сэро, телефон забыт в щели мебели.       — Или еще кто из ЛГБТК? — защитник моей чести быстро забывает про такт, и что «это так не делается», засветившись стоваттной лампочкой.       Молчит только Деку, он смотрит словно сквозь меня, превратившись в слух.       — Я не гей. — единственное, что могу ответить.       — Тогда би?       — Или…       — А кто ты?       Анаконда внутри меня сворачивается кольцами, все несказанное застревает комом в горле, дерёт его. Внутри меня закипает кислота, которая грозится перелиться через бассейны и затопить всех вокруг. На меня устремлены все глаза в комнате, я чувствую себя распятой бабочкой, но ничего кроме интереса в чужих взглядах я не вижу. Это разрешает бурлящим котлам внутри сбавить обороты — ведь моя первая реакция, всегда моя первая реакция — бьющая через край агрессия. У меня официально признанный дурной характер, практически диагноз «непереносимый мудак», и с этим ничего не сделаешь. Парни находят его крутым, девчонки любят bad boys, а мне остается только сражаться один на один со своей головой.       — Почему такой вопрос?       — У тебя нет девушки. — зачинщик непосредственно жмет плечами и закидывает в открытый рот позеленевший от васаби арахис.       — Но и парня у него нет, так к чему это все? — Киришима прищуривается и отбирает свой пакет.       — Так может он его прячет.       — А может он вообще трансгендер. — вдруг заявляет Сэро, и все на него пялятся, он улыбается. — Чего?       — Парень не любовник, чтобы его прятать.       — Мы живем в гомофобной стране!       — Но мы же не гомофобы. Правда, Деку?       Я молча наблюдаю за оживленной дискуссией и думаю о том, что незаметно сбежать не получится.       — Вы не гомофобы, но однозначно дебилы. — шипение отрезвляющее, гам замолкает, и я снова под плотным прожектором чужого внимания.       — Так и что?       — Что вам надо?       — Правду. — с мрачным удовлетворением подытоживает Каминари и снова закидывает в себя чужой орех.       Киришима хмурится и оглядывает пакет в своих руках.       — Я не гей. — упрямо повторяю я, хотя не имею ни малейшего представления, что мне отвечать.       — Не, так не пойдет, Кацуки. — Денки крепко уцепился за эту мысль.       Я тяжело вздыхаю и открываю рот, уставившись в яркий орнамент ковра под ногами. Слова из меня не лезут, охота постучать кулаком по груди, словно это поможет их вытряхнуть из себя. Я просто даже не знаю с чего начать.       Может с того, что я никогда не влюблялся?       — У меня нет ни девушки, ни парня, ни ещё кого-либо.       Или вроде влюблялся, но отрицаю свои чувства, потому что это было в сраные шестнадцать?       — Я ни с кем не сплю.       Или что мне вообще никто не нравится, что я хреново схожусь с людьми, и мне они в принципе не интересны?       — У меня не было отношений больше 5 лет.       Или что я вообще не понимаю что я, кто я, и меня захлестывает экзистенциальным прибоем уже лет шесть, а выплыть я все никак не могу, хоть я и не в депрессии?       — Я не помню, когда был в последний раз на свидании.       Или что иногда мои мысли такие плотные и громкие, а я все никак не могу разобраться, как мне весь этот мир и людей переносить, как справляться с этой рефлексией?       — У меня были сексуальные контакты и с мужчинами, и с женщинами.       Или я всё-таки в депрессии?       — С трансгендерами не было.       Или что я уже не помню, когда в последний раз мастурбировал?       — Я лишился девственности в шестнадцать лет.       Или что меня угнетает всеобщая озабоченность сексом, которую ждут и от меня в том числе?       — У меня было около тридцати партнеров.       Или что меня на самом деле пугает то, что я ничего не чувствую, и мне от этого страшно?       — Почти половина из них мужчины.       Или что я не представляю, что такое этот ваш смысл жизни?       — Но я не би. И не потому, что я просто отпираюсь.       Все вокруг слушают меня с открытым ртом. У Каминари в уголке губ зелено от васаби, Киришима просто моргает как-то особенно ахуевше, Сэро почему-то улыбается, и только Деку смотрит на меня так, словно его сейчас порвёт от боли, будто он услышал все мои вопросы. Опять этот нестабильный через себя всё пропустил.       — Обязательно надо кем-то быть?! — я сжимаю со скрипом кожи кулаки и дергаюсь.       Это получилось громче, чем мне хотелось. Мне кажется, я чувствую, как у меня налились кровью вены на шее, а в горле заскребло. Наблюдаю за своими эмоциями, как сторонний наблюдатель, пока они берут верх над моим телом.       — А как иначе-то?       — Сэро!       Это его одёргивают Киришима и Каминари, голоса у них срываются, наверное на меня смотреть больно. Или в перспективе будет больно. Кажется, у меня очень злой вид.       Взгляд Киришимы почему-то падает на мой ноутбук, я этот взгляд понять не могу, как и в принципе не понимаю, что сейчас происходит.       Я не сказал ничего нового, они и так все это знали. Пазлами, то здесь, то там, одному или другому, каждый был частью этого итогового откровения. Из нового вопрос, который вырвался волной эмоций, прогрохотал отчаянием, слишком очевидным. Я внезапно обнаруживаю, что меня трясет, я поднимаюсь на ватных ногах, зацепляясь пальцами босых ног за ковер, меня качает хрен пойми от чего, я чувствую, что у меня от чего-то ест глаза. Я знаю, что выгляжу по-прежнему дико злым, и чувствую облегчение от того, что теперь появился шанс выйти из комнаты со спёртым воздухом и пристальными взглядами четырёх пар глаз.       — Ты можешь нам всё рассказать, всё что угодно. — это Каминари, внезапно серьёзный, экологичный.       Я от него отмахиваюсь и почти скрежещу зубами. Из меня рвётся невозможность, она продолжает царапать мне горло изнутри и даже добралась до глаз.       — Хочешь, мы больше не будем поднимать эту тему? — Киришима говорит с нескрываемым беспокойством мне в спину и осекается на последнем слове, потому что вдруг отчетливо осознаёт, что скорее всего эту тему поднимать не стоило вообще.       Я дёргано ищу по прихожей сигареты, с трудом собрав ногами шлёпки, сцепляю зубы, стараясь не издавать лишних звуков. Как это называется в психологии? Вроде бы триггер. И меня триггерит по-чёрному, заваливает организм сигналами бить или бежать. Я выбираю второе, когда ударяюсь грудью в подъездную дверь.       А там за дверью лето и сумерки, мир шумит цикадами, кронами деревьев и далекими автомобилями. Мир пахнет пересушенной травой и нагретым асфальтом, и шторм внутри меня отступает так же внезапно, как и нагрянул. Я с безразличием мну фильтр сигареты в пальцах и смотрю на розовеющее небо.       Как прекрасен мог быть мир.       И мысли, которые настойчиво пытаются пробиться сквозь меня, прибегая к грязным приёмам психосоматики, знакомым каталогом пролистываются в голове. Я курю и смотрю, как дым смешивается с голубо-серыми облаками на горизонте. От сигарет во рту тошно, на горле оседает отвратительным ковром, я, честное слово, лучше бы вообще не курил. Детская качель мне точно не по размеру, я вытягиваю ноги и слышу писк подъездной двери сзади меня. И мне очень хочется обернуться, но себе не позволяю. Малый алкоголь в моей крови выветривается быстрее чистого спирта.       Тихо звенят цепи соседней качели, человек опускается со знакомым вздохом, и меня от этого узнавания бьёт током по голым нервам.       Деку сидит, сцепив руки замком на уровне груди, обнимая тяжелые цепи и смотрит на небо. Туда, куда смотрел и я. Он улыбается, но улыбка его не весёлая, она просто есть. Возможно, от летнего вечера, возможно, от умирающего заката, возможно, от неспёртого воздуха улицы, который не перебивают даже мои сигареты. Я стараюсь на него не пялится, но я пялюсь, совладав только со ртом и удержав вопрос, какого хрена он выперся.       Потому что лучше Деку, чем кто-либо на свете.       Он начинает говорить медленно, и голос у него хриплый.       — Киришима подозревает твой ноутбук.       Говорит, как-то между прочим, и весь искрится нескрываемым весельем. Я от неожиданности оборачиваюсь и забываю о сигарете в пальцах. Про то, что надо выдыхать, забываю тоже. Зато Деку помнит. Он выдыхает за меня долго, протяжно, устало, сбрасывает с ног белые кроксы и зарывается пальцами в случайно собравшуюся в яме под качелью пыль на резиновом покрытии, которую чудом ещё не убрали коммунальщики. И мне нестерпимо хочется последовать его примеру.       — Говорит, что ты там что-то печатаешь. — Деку тащится от каждого слова, смакует на языке, а под конец гогочет. — Смотри, не напечатай что-то жуткое.       Я сдаюсь перед ним и смеюсь. А хитрый эмпат берёт меня в оборот, потому что он медиатор и про несгибаемость, потому что он пропускает через себя не только чужое, но и свое, потому что при этом имеет сильные убеждения.       Деку двумя пальцами цепляется за цепь, опираясь на руку локтем второй, накрывает ладонью лицо, пряча свой рот, и смотрит пристально, прищуриваясь, словно от солнца. Я внезапно осознаю, что ему снова больно, и предоставляю ему карт-бланш на любое потрошение моих кишок.       — Поговорим?       Я чувствую, как внутри меня всё обрывается, синхронизируясь с пеплом сигареты. Я сглатываю пожелтевшую слюну и опускаю голову, скидывая с ног шлёпки и зарываясь пальцами в пыль.       Давай поговорим.       Откуда начнём?       С того момента, как ты снова появился в моей жизни?       Или с того момента, когда я в шестнадцать обнаружил себя влюблённым?