goal

      Я сижу в самом сердце школьной столовой. Юность вокруг кипит гормономонстрами, дышать тяжело от обилия запахов, но так хочется надышаться. У меня в горле ком и совсем нет настроения: у меня уже тогда никакого настроения нет.       Я пятнадцать минут назад точным, сильным пинком отправил футбольный мяч в полёт чётко в сальную голову одного из братьев Ран за то, что он мерзкий и отвратительный тип. Из-за этого мне теперь точно светит выговор, в перспективе — звонок матери, вызов родителей в школу, и мне от всей души хочется, чтобы голова одного из братьев Ран оказалась крепче среднестатистической.       Мне шестнадцать, у меня развязан галстук после физкультуры, а на ногах пожёванные тренировками кроссовки. В тарелке слипшийся рис и на душе настоящие сопли. Подглядывал за девчонками Ран, а повторять про отчисление будут мне. Он снова будет мелко трясти своими толстыми щеками с круглыми стёклами очков, подлизывая директору, потому что он жертва. Потому что на самом деле всем похер, что девчонки после каждого такого ублюдка плачут толпой в женском туалете, а потом их ещё за раскрасневшиеся глаза и носы стебут всем коридором. Девчонкам почему-то всегда много достается.       И я не знаю, что не так с этим уродом. Если бы я только знал, я бы помог, но пока я делаю всё, что дают мои шестнадцать. У меня есть кулаки и грозный вид, громкий голос, зуд под кожей и желание отмыться.       Потому что это н е с п р а в е д л и в о.       Он заходит в столовую в хвосте небольшой группы. Он привлекает к себе внимание практически каждого, начиная от средней школы и выше. Он не что-то там особенное и не весь из себя, ему просто не повезло жить в маленьком городе, где каждый новенький на пересчёт, где каждого рассматривают под лупой.       Интересно, любопытно. Занимательно. Пи-кан-тно.       Новое знакомство.       А он ничего.       Ты видела какие у него руки?       Но лицо, конечно, не очень, слишком детское.       Да ты чего, зато глаза…       Ну, я не знаю даже.       Какой-то он мелкий.       Главное, чтоб не высовывался.       Это те, что постарше, и те, что парни. Я мысленно содрогаюсь и оборачиваюсь украдкой, лишь бы не заметили.       Они сидят на столах, поставив ноги в остроносых туфлях на лавки, рубашки расстёгнуты, белые майки всем на глаза. Стремятся туда, где уже очень скоро окажутся, мечтают стать мужчинами, стараются соответствовать. По ощущениям они ещё более отвратительные, чем все братья Ран, хотя не понимаю почему. Девчонок они не трогают, у них там уже другие отношения, девчонки от них тащятся.       В школе они не делают ничего, кроме того, что ходят не по форме, широко расставляя ноги, и девчонок лапают с их согласия.       Но я их боюсь. Они смотрят на меня, словно видят насквозь, многозначительно молчат и изучают. Я чувствую, как медленно они подбираются ко мне, и знаю, что случится, когда они наконец со мной заговорят.       Меня кидает в жар, я отворачиваюсь резко, снова натыкаясь взглядом на нового ученика.       У него на голове гнездо из вьющихся волос каштанового цвета, шестнадцать лет тогда, как и мне. Внезапно крепкий даже на вид, ноги длинные в соотношении с телом, очевидно устойчивые и от того такие знаменательные.       А лицо, как лицо, из примечательного — два несоразмерных всему остальному телу омута. Они изучающе скользят по залу, пока не добираются до меня. Их взгляд рассеянный, я под этим взглядом ёжусь, мне кажется, даже волосы на голове начинают торчать ещё агрессивнее.       А он глядит. Даже не рассматривает, просто уставился до тех пор, пока его не одёргивает одноклассница маленькими пальчиками за пиджак. Она ему что-то рассказывает и указывает на буфет, и поэтому он про меня и про весь остальной зал забывает.       Я натыкаюсь на него снова довольно скоро — заслуга маленькой школы в маленьком городе. Я знаю о его приближении заранее, с самого утра, когда школа начинает шептаться, хихикать, подвывать. Я слышу из каждого рта с каждой стороны: Деку, Деку, Деку, Деку, Деку, Деку, Деку, Деку, Деку, Деку, Деку, Деку, Деку, Деку, Деку…       Я даже оборачиваюсь, не понимаю, кто Деку, кто настолько налажал, что о нём переговариваются вся средняя и старшая. От этого поднимающегося гомона у меня бегут мерзкие мурашки по спине, потому что страшно. Потому что в шестнадцать в этом городе ты уясняешь ещё со школы, что люди — это страшно.       Я заочно ему сочувствую, этому неудачнику и аутсайдеру судьбы, это ж надо так!       И к обеду я узнаю в хозяине этого пренебрежительного «Деку» того самого с двумя омутами. Школа трещит погремушкой змеи, мне хочется отмыться. У меня снова нет настроения, и водоворот на уровне глаз грозится выплеснуться на щеки от этой вселенской несправедливости. У меня там тоже что-то с планетами, объясняющее моё вот это всё, но об этом я узнаю сильно позже. Помнишь, Кацуки?       Как каждый новый день в том городе приравнивался к хождению босыми ногами по углям.       Как тебя тошнило от людей, как пробирала чужая жестокость до костей.       Как ты мечтал уехать. Ты очень скоро уедешь, Кацуки. Но об этом позже.       Еще через несколько дней я узнаю, почему он «Деку».       Точнее не узнаю, об этом потом.       Сама причина раскроется мне не сейчас, нужно быть терпеливым. Мне расскажут внезапно на перемене, говорят, не скрываясь во весь голос, плевать, что предмет разговоров стоит в пяти метрах и ёжится, и оглядывается. Это всё ерунда.       Так ты знаешь, почему он Деку?       Его вышвырнули из школы, ха-ха!       Прямо посреди семестра.       Говорят, он там сильно налажал.       Говорят, что там произошёл один случай…       Он кого-то чуть не убил!       Вот ведь псих.       Да нет же, всё не так. Он вроде трахался с одним из учителей. С мужчиной!       Омерзительно!       Не слушайте его, чтоб на него посмотрел учитель?       В любом случае, школа замяла, и никто ничего не знает…       Как же жалко…       С полтора десятка глаз мечет иглы в сторону сгорбившейся фигуры. У того омуты шире обычного, уставились в пошедший черными полосами пол, он весь какой-то уставший. Опущенные плечи, каштановые кудри, лезущие в глаза, кажется, что сумка, висящая на сгибе локтя у него непреодолимо тяжёлая, даже для его сильных рук.       А потом он вдруг откидывает голову на окрашенную толстым слоем краски, бугристую стену и закрывает глаза.       Он улыбается.       Не как сумасшедший псих, а светло, так светло, что даже у меня внутри выглядывает солнце. У меня щемит в груди, а я таращусь на него во все глаза остолбеневший, поражённый.       О-о, Кацуки его сейчас прибьёт!       Бакуго, убей его!       Тогда я грубо всех расталкиваю и ухожу, чтобы мои водовороты не задели остальных.       Город ничтожный. Улицы — решёткой для игры в крестики-нолики великана. У самых дорог вперемешку новые и старые многоэтажки, в центре города на возвышении единственный храм, а в складках холмов и на их боках усыпано частными домами. В городе есть одно кладбище, я его люблю. Не потому что смерть, а потому что там тихо. Куда не пойди — встретишь чужого папу. Или чью-то маму. Лично я не киваю и не кланяюсь, потому что я, ужасный маргинал и преступный элемент, переколотил практически весь город их маленьких и злобных гнид, хотя кругом отличник.       Дома папа, молчаливый и никакой: о него ноги не вытирает только ленивый, и это очередная внеочередная моя причина ненавидеть. На подростковые кусучие вопросы «Почему?» не отвечает ничего.       Дома мама, она пиздецки злая, если честно. Но как-то по-другому. После каждого звонка из школы мне крутят уши так, что они потом ещё долгое время сияют багряными лопухами. И орёт, ух, как же она орёт. Со свирепой яростью животного.       Но слушает, цыкает сквозь зубы, отворачивается к окну, не глядя хватает меня и вжимает в себя. Потому что нельзя сказать, что я молодец. Но у неё внутри также болит.       А я с каждым годом всё чаще спрашиваю, почему мы не можем отсюда уехать.       Город маленький, размером с платок, а он догадывается в этом городе раздобыть зелёную краску и покрасить ей свои волосы.       Город маленький, а люди злые. У них всегда, как на раскрытой ладони — никуда не спрячешься.       У меня внутри обрывается, когда в один из дней школа глохнет.       ДЕКУ, ДЕКУ, ДЕКУ, ДЕКУ, ДЕКУ, ДЕКУ, ДЕКУ, ДЕКУ, ДЕКУ, ДЕКУ, ДЕКУ, ДЕКУ, ДЕКУ, ДЕКУ.       Он красился без обесцвечивания, поэтому от зелёной краски «Изумруд» Джокера не происходит. Кудри лезущие в глаза и в разные стороны теперь отливают насыщенным темно-зелёным. Это даже красиво. Необычно?       Он вышагивает по коридору, и все перед ним расступаются. Не с благоговением, а будто боятся испачкаться, передают из рук в руки дальше, быстрее! Быстрее! Смотрите все!       Я стою и смотрю, как Титаник добровольно идёт на айсберг, сейчас проломит лёд нежную корму, сломается бумажный нос, ты же не справишься с этим, глупый! Поэтому в тот день повинуясь своим внутренним планетам я хватаю его за руку, когда он проходит мимо меня, и мы впервые говорим.       — Тебе жить надоело?       У меня на лице написан ужас, у меня отвисшая челюсть и не игрушечный страх.       — Тебе нравится?       Он улыбается так, будто не является мышью в серпентарии, будто его не сожрёт первый проползающий удав.       — Зачем ты это сделал?       Я чувствую, что под моей стальной хваткой на предплечье действительно есть мышцы. Ах, девочки, вы же видели его руки ещё тогда? Они действительно там есть и их не мало, но этого не достаточно, чтобы справиться с ордой. Я смотрю на него, как на самоубийцу, а он смотрит мне в глаза изучающе. Вот такой контраст.       — Тебе нравится? На светлых волосах будет ярче.       Я отпускаю его также внезапно, как и схватил. И он растворяется в коридорном шёпоте, толпа за ним смыкается.       В какой момент начинаю о нём постоянно думать, отследить не могу. Наверное, это просто было слишком для меня, офигевающего от количества заразы: внезапная молния чистого света, вспышка.       За домашкой, на одной тренировке, на второй тренировке, за книгой, за учебником и обедом. Во время похода в магазин, уборки с матерью и разборки чердака. Я думал о том, как он живёт. Где он живёт? В модной многоэтажке или в частном просевшем доме, как я? Насколько большая у него семья? Он переехал в другой район с переводом в новую школу? Или остался жить там же? А может он и так не жил рядом с предыдущей школой?       Интересно, он тоже хочет уехать отсюда?       От чего-то хочется научить его драться, правда, все ещё непонятно нужно ли это ему. Вот умора, Кацуки, хотел научить его драться! Шёл и думал об этом, себя щипал за руку, лишь бы больше не. Лишь бы больше не думать так настырно: от этих мыслей голова квадратная. Убеждаю себя монотонно, что мне никто не нужен, повторяя список обязательных дел. Чёрт, но как же хочется!       Хотя бы одним глазком поглядеть.       На то, что такое дружба с ним.       Позволить себе посмотреть на то, как же хочется просто подружиться.       За этими мыслями не замечаю криков — они тут дело постоянное — почти прохожу мимо, когда вдруг по рваным теням по стенам понимаю, что происходит. Помню, как тогда впервые подумал: может фиг с ним.       Ничего страшного от одного раза не станет, я же так сильно устал.       Все меняется, когда упрямые ноги выносят из-за угла.       Он лежит — зелень волос по кафелю наэлектризованными волнами, подметает своей травой грязь и песок. Пальцы растопыренные, влитые в пол, короткими ногтями не пытаются вцепиться. Он лежит, подтянув колени к животу, второй рукой по-дурацки изгибается, по позе понимаю: хочет уберечь от ударов почки.       От этого у меня вздымается внутри цунами, я кричу громко, так, что звери замирают с занесёнными ногами. Даже он внезапно на меня смотрит — перекатывает утомлённо омуты своих глаз, и мгновение на их дне плещется удивление.       Я кричу, и моя сумка летит в чью-то голову и ударяется об пол. Я кричу и влетаю в чужую спину головой, вцепляясь пальцами в чужие волосы. Я кричу и не признаю никакие негласные правила всех этих мальчишеских драк. Помню, как меня узнают, как повторяют что-то настойчиво, пока я руками трамбую чужое лицо до тех пор, пока меня не стаскивают.       Тогда я перестаю кричать, тяжело дышу, и, чёрт, костяшки саднит. Мне бросают короткое, но ёмкое «тебе пиздец», но это будет когда-то, это будет не сейчас.       Я обнаруживаю, что лежу на другом человеке, примостившись к нему спиной, и начинаю истошно возиться. А человеком внезапно оказывается он.       У него веко на правом глазу наливается нежной синевой, и это только сейчас! Каков же будет космос, господа астронавты. Я от неожиданности задыхаюсь, мотаю головой на всё, что в меня от него летит. Ничего не разбираю. По ушам бьет адреналин, я вскакиваю на ноги и озираюсь. Сумка валяется посреди пустой рекреации, из неё сиротливо выглядывает учебник алгебры, будто я это всё из-за него совершил.       — Хватай сумку, и валим!       А это я нахожу справедливым. Мы бежим по пустым школьным коридорам, расплескивая по стенам топот торопливых ног: уроки всё, но есть же ещё кружки и секции, и учителя! За школьными дверьми уже во всю гремит май. Выкатываемся ему под ноги, дыхание у обоих перебито, но у него всё-таки больше. Мы останавливаемся только за школьными воротами, и только сейчас, наконец, я замечаю, что у него разбита губа. Лопнула, треснула, затянулась и снова лопнула. Потому что он улыбается во все тридцать два и откидывает голову назад. Позже я узнаю, что он так делает всегда.       Солнце заливает улицу, а мне становится почему-то очень смешно, я смеюсь и смеюсь, и не могу остановиться. Он смотрит на меня сначала ошарашено, словно сомневался в том, что этот навык мне в принципе доступен, а потом заливается хохотом вместе со мной.       И мне становится впервые за долгое время хорошо. Потому что вместе, а не над кем-то. И не над кем-то вместе, что мне кажется освободительным.       — Живой?       Он просто поворачивается ко мне, я до сих пор помню это, поворачивается, смотрит в глаза и кивает. А глаза у него неожиданно зелёные. Он весь теперь какой-то слишком зелёный с этими волосами, и мне снова становится весело.       — Спасибо, Кацуки. — так я узнаю, что голос у него хриплый.       — Как тебя зовут?       Май гремит, и у меня внутри гремит гранатами что-то новое и незнакомое, мне становится тепло от его простой благодарности, растекается от груди и грозится залить всё лицо.       А он не отвечает долго. Треплет мозолистыми пальцами рукав пиджака, смотрит куда-то вниз, а потом выдаёт:       — Деку.       Выдают — принимай!       Я хмурюсь, не понимая, как такое могло получиться. И лицо моё меня выдает с головой. Он смеётся — тоже хрипло, я это сразу запоминаю — и неосознанно берёт меня за плечо.       — Я не люблю своё имя. — объясняет, сам улыбается невесело, пожимает плечами равнодушно.       — И поэтому ты выбрал… Деку? — честное слово, мои эмоции я не в состоянии описать до сих пор.       — Ага. — он легко соглашается, и губы его разъезжаются в стороны. — Я сам его выбрал.       По ощущениям я высаживаюсь с этого откровения так, что у меня взрывается мозг. Я смотрю на него, как на полоумного, а он гогочет надо мной до хрюканья.       — Дурацкое имя?       Я фыркаю:       — Очень.       Он ухмыляется и поправляет ремень рюкзака на плече. Тогда было дурацкое, сейчас уже не очень, он выбрал его, а оно выбрало его в ответ всеми планетами и картами. Мне остается только принять.       — И не скажешь настоящее?       Зачем-то думаю о том, что в принципе это не проблема — узнать его настоящее имя. Достаточно спросить его одноклассников, и они с радостью растреплют. Но это глупо, и это по-настоящему по-дурацки. Поэтому я принимаю для себя решение больше об этом никогда не спрашивать и никогда не узнавать.       — Мне туда. — он машет рукой со смятым пиджаком в сторону еле заметной улочки.       Она ведёт в ноги холмов крутым спуском, и мне от этого становится радостно до звона в ушах. Там плотно друг на друге частники, а потом поля.       Я киваю ему, небрежно машу рукой, мы расходимся в разные стороны, а я давлю школьными ботинками желание обернуться.       — Кацуки!       Оборачиваюсь так, что слышу вой ветра. Он стоит у самого начала спуска, вытянувшись в струну, машет поднятой рукой и серым пиджаком.       — Моё имя Изуку.